Нерешительность на распутье

Евгений Павлович Колебалов опаздывал на собственные решения.

В кафе чай остывал, пока он водил пальцем по меню: бергамот, имбирь, жасмин.
— Можно ещё минутку? — говорил он, зная, что минуткой не обойдётся.

Сообщение «Где встретимся?» могло лежать в телефоне двое суток. Он мысленно встречался во всех местах сразу — и ни в одном по-настоящему.

Колебалов работал в отделе статистики и, по иронии, терпеть не мог неопределённость.
А в новом здании она ждала его на восемнадцатом этаже.

Лифт открывался в круглый холл с тремя дверьми.
Никаких табличек. Никаких отличий.
Матовое стекло. Хромированные ручки. Одинаковый угол наклона.
Даже царапина на полу повторялась, словно её скопировали.

Первая дверь — слева. Вторая — справа. Третья — прямо.
Центральная.
А значит — подозрительная своей обыкновенностью.

В первое утро он просто вышел и остановился.
Портфель потянул руку. Плечи ссутулились.
Он посмотрел на левую дверь, потом на правую, потом снова на левую.

Мысль пошла кругами:
«Если они одинаковые, значит, разницы нет…
Если разницы нет — почему же так не по себе?..
А если она есть, но я её не вижу?..»

Мимо прошла Маргарита из бухгалтерии. Не замедлившись, толкнула левую.
Пётр Сергеевич, начальник отдела, выбрал правую.
Евгений Павлович остался.

Со временем коллеги привыкли.
Утро начиналось с кофе и короткого взгляда на холл:
— Колебалов уже стоит?
— Стоит.

Иногда он брался за ручку и отпускал её. Иногда делал вид, что изучает телефон, хотя экран давно погас.
Однажды попробовал систему: понедельник — налево, вторник — направо, среда — прямо.
В среду за центральной дверью его ждал разговор с айтишником, затянувшийся на сорок минут.
Система дала трещину.
Он вернулся к стоянию.

Однажды утром за спиной скрипнула тележка.
Уборщица, не глядя, толкнула его шваброй между лопаток.
Он шагнул вперёд — прямо к центральной двери.
И в ту же секунду дёрнулся в сторону.
Споткнулся о ведро.
Упал.

Он лежал, глядя вверх.
Потолок был низкий, серый, в мелкую точку.
И в нём был люк.
Небольшой. Квадратный. Почти того же цвета. Без надписей.

Он не мог вспомнить, был ли он там раньше.
Встал, собрал бумаги.
Подошёл к лифту и нажал кнопку «Крыша».

Не зная зачем.

Лифт ехал долго.
Двери открылись — и вместо коридора было небо.
Крыша оказалась пустой.
Низкое ограждение. Ветер. Утреннее солнце, ещё не горячее, но уже не равнодушное.
Город внизу жил своей скоростью: чьи-то «да» и «нет», чьи-то опоздания.

Евгений Павлович сел на бетонный бортик.
Посидел.
Пять минут.
И ещё немного.
Потом вернулся.

На восемнадцатом этаже он прошёл мимо трёх дверей и толкнул центральную.
Коридор был обычным.
Ковровая дорожка. Стеклянные перегородки. Шум принтера.
Он сел, открыл первое письмо и ответил:
«Принято. Сделаю.»
Без уточнений.

В обед коллега спросил:
— Женя, в столовую или заказываем?
— Заказываем, — сказал он сразу. — Пиццу. «Маргариту».
Коллега моргнул.
— Ты же говорил, что она пресная.
Евгений Павлович пожал плечами.
— Сегодня — в самый раз.

Теперь каждое утро он выходил на крышу.
Не как ритуал. И не как бегство.
Просто подышать.
Иногда на три минуты. Иногда на семь.
А потом спускался и выбирал дверь.
Любую.

Однажды Маргарита из бухгалтерии увидела, как он входит в центральную, тихо насвистывая.
Она не сказала ничего.
Да и сказать было нечего.

За любой из дверей был один и тот же офис. Та же работа. Тот же стол.
И тот же Евгений Павлович.
Просто больше не стоящий.