Нерожденные

Вот ты думаешь, у каждого в жизни чего-нибудь да случалось. Такого, здоровым умом необъяснимого. Интересно, конечно, пожалуй. Знаешь, а я в твои истории, как ты домового видел или про колдуна – верю. Я еще почему верю, что у меня такое в жизни получилось. Раньше не рассказывал никому, тебе обскажу. Ты поймешь. Друг у меня был… ну как друг. Но знаешь, вот в этом возрасте, пожалуй, самая дружба и есть. Без этого, знаешь, оттеночка корысти и гонора друг перед другом. Коленку, помню, ободрал, стараюсь не реветь, а слезы так и ползут. Тут он мне свой лучший вкладыш от жвачки с красной «Феррари» протягивает… я до сих пор храню. В общем, Славкой его звали.

Светленький такой, русый. Вроде меня, негромкий. Я сам был ребенком не буйным и не компанейским, мама даже «тихушником» звала, а бабка «отлюдником». Но с ним мы как-то глянулись друг другу – вместе возились в песочнице, на качелях, за одним столом в столовой, в одной паре на прогулке, на соседних койках в сончас на продленке. Вот тогда он мне и рассказал про свое колдовство. Нет, я бы не поверил. Если бы не то, что дальше было.

Воспитательница, здоровая, подслеповатая бабища с «химией» на голове и в цветастом халате, ушла, наконец, шоркая тапками. Можно было понарушать режим. На продленке время медленно ползет, а уж в сончас особенно. Вот и мы лежим, перешептываемся.

– Вадь, – говорит Славка, – а ты в колдовство веришь?

– Не очень, – говорю, – хотя вон Кашпировского дед с бабушкой слушают, лечатся. Наверно, есть что-то.

– Вот и я говорю. Вадька, а я тоже колдовать умею.

– Калды-балды-чикалды. Колдуй баба, колдуй дед, колдуй серенький медведь? Да ладно врать, вруша. Накупил себе обнов, Кашпировский без штанов.

– Сам-то в штанах… Сердцем матери клянусь! Я тебе на деле покажу.

Если такая клятва – это серьезно, таким мы не разбрасывались. Я ему впервые тогда поверил. Расскажи, прошу, толком.

Какую-то книгу он нашел старую. Даже не книгу, кусок без обложки, начала и конца. В деревне, то ли на помойке, то ли на месте развалившегося дома. Славка, он не трусливый был, вообще-то, мог и хулигану по зубам дать, однажды меня защитил от такого бугая класса из пятого. Он мог залезти в развалины старого барака какого. Я бы один потрухал, наверно.

Ну, вот и нашел. Говорил, странная желтая бумага вроде клеенки, и буквы то ли печатные, а то ли рукой под печатные писаны. Но все на русском, все прочитать можно.

Там еще какие-то рецепты зелий, что ли, были, но Славка это пропустил, а вот «как оживить человека подобие» прочитал. Он объяснил, там так-то ничего сложного, нужно только точно повторять про себя записанные слова и когда начинаешь, и когда заканчиваешь. И каплю своей крови добыть.

Куколка вроде человечка с палец, больше почему-то было делать нельзя, из животного жира и воска, еще немного соли и земли добавить.

Попробовать Славке хотелось, даже крови не побоялся. Соль на кухне, земли вовсе сколь хочешь. А где ему было взять белого воску и топленого сала?

Он и попробовал из пластилина. И – получилось. С первого раза получилось.

– Знаешь, Вадь, это как будто ты в своего челобасика вселяешься. Так сперва страшно, но здорово. Все вокруг огромное, себя-настоящего так со стороны целиком и не увидеть, муха как орел. Ну, надолго я не пробовал, на пару минут. Потом, главное, повторить слова, чтоб себе в себя вернуться. Я их заучил из книги намертво, так-то не подглядишь. Больше всего труса спраздновал, когда подумал, вдруг назад никак. Но все сработало.

– Слав, а ты сколько раз так делал?

– Да раз пять уже. Только чтоб никто не мешал. Я даже машинку рядом с челобасиком ставил, только она такая уродская, влезти невозможно. Если бы с настоящим рулем и педалями сделать… есть наверно, такие?

– Слушай, – новая мысль пришла мне в голову, – а там обязательно как куколку, ну, челобасика делать? Может, какого паука можно и в него заскочить? По стенкам и потоку потом ползать.

– Ну на фиг, – Славка даже плюнул, – ты еще станешь потом, когда вернешься, как этот, индийский бог многорукий.

– Многорукий Шива? – про него я слышал от матери: «я не многорукий Шива, и готовить, и шить, и полы мыть».

– Типа того. – Он смутился. – Знаешь, один раз я попробовал. Сделал не просто человечка. А к рукам как бы крылья налепил, как плащ у Бэтмена.

– И чего? Полетал?

– Фиг вам, полетал. Пластилин же, они тяжелые вышли как каменные. Рук не поднять. Но думаю, даже если б перья приклеил, не полетел бы. Тут аэродинамика не та. Все же в челобасике и так трудно двигаться, как в воде идешь.

Ну, понятно же, любопытно мне было без меры. Догадаться нетрудно, что я подумал, когда Славка показал мне из-под подушки кусок черного пластилина, зажатый в кулаке.

– В игровой взял. Соли из солонки с обеда и земли на прогулке добавил. Иголка, палец уколоть, тоже есть. Пошли, Вадька?

– Пошли, Славка!

И мы пошли. Куда можно в сончас пойти хоть вдвоем? В туалет, конечно.

В углу, среди мертвенно-голубого кафеля, слабо пахнущего хлоркой, мы уселись на пол как были, в трусах и майках. Славка уже размял в руках черную массу и теперь начал лепить. Грубовато, но ловко.

Человечек с широкими плечами, пальчиками на руках, ножки в чем-то вроде сапог. Голову кукольник оставил напоследок, вышла она великоватой. Достал из-за ворота спичечный коробок, из него спичку, надломил, чтоб получить косой отщеп. Острым концом наметил глазные впадины, широкий рот, нос картошечкой, ушки… хоть смотрелось все как грубое подобие, но что-то славкино в черном челобасике проглядывало, особенно когда он начертил прямые волосы на головке.

Проковырял в темени дырочку, беззвучно шепча. Достал из коробка швейную иглу.

– Зажги спичку, Вадь, прокалить надо. Обеззаразить.

Я чиркнул о коробок, Славка провел иголкой над огоньком, так что острие потемнело. Криво улыбнулся и всадил иглу в большой палец. Я хотел зажмуриться, не мог. Вишневая капля сползла по подушечке и упала в углубление на голове куколки. Славка пососал палец, заровнял пластилин, что-то шепотом приговаривая односложно.

Поставил фигурку на темно-красные шершавые плитки пола.

Сказал:

– Теперь не мешай, не трепись и меня не трогай.

Сидел он так же на корточках, но я вдруг ощутил, что рядом никого нет. С закрытыми глазами, сложив руки на коленях, Славка вроде даже дышать перестал.

А черный игрушечный челобасик… нет, не почудилось, он в точности шелохнулся. Повернул голову, вот сделал неловкий шажок, еще, потом поднял и опустил ручку, присел, словно разминая ножки.

Я протянул руку и вытянул палец – человечек не испугался, шагнул и коснулся меня крохотной ладонью – и я клянусь, он был теплый, каким даже размятый пластилин не бывает. И ощущение было как от живой ручки, не пластилиновой. Я хотел предложить ему ладонь, поднять повыше, разглядеть самому и дать ему посмотреть вокруг.

Хлопнула дверь, в туалет для мальчиков вломилась наша халда-воспитательница, зашлепала по плитке тапками:

– Вот вы где! Вы чего тут расселись? Спички жжете? Что за бардак, ну-ка по кроватям, поганцы бессовестные!

И увидела подслеповатыми глазами куклу, припавшую к полу.

– Ай, паук, паук, гадость, ой, мерзость!

Я не успел пошевелиться, как она отпихнула меня жирным бедром. Тапком с размаху припечатала пластилинового человечка. Громко хрупнуло.

Славка повалился навзничь. Белый как известь, треснулся затылком, изо рта потекло темно-красное.

И тогда я заревел.