Нерушимые правила

Настойчивый, пронзительный звук разбил тишину темной квартиры на осколки, осыпавшиеся отголосками затаившейся жажды. И Генрих сильнее натянул на голову плед, отказываясь реагировать, прячась от рассеянного вечернего света, просачивающегося сквозь плотно задернутые шторы.

— Гена! Ты дома?.. — послышался за дверью взволнованный юный голос. И воображение немедленно нарисовало образ невысокого светловолосого паренька с зелеными глазами. Когда-то за такие сжигали… В вырезе рубашки с двумя расстегнутыми пуговицами — тонкая мальчишеская шея, на которой отчаянно бьется жилка… Нет. Нет. Только не он. Не сейчас. Приятель за дверью затих, не иначе прислушиваясь к звукам чужой квартиры, а затем жалобно поскребся, точно бродячий щенок.

— Геен… Пожалуйста. Мне страшно…

Последняя фраза прошила ледяным холодом, откопав в памяти давнюю вину. Крепко зажмурившись, Генрих прогнал непрошенный девичий образ и неохотно, но решительно откинул стенку мягкого кокона, заменившего старомодный, неуютный гроб. И кто только выдумал в них спать?..

Прошлепав босиком по паркету, впустил незваного гостя в прихожую.

— Ой. Я тебя разбудил?.. — смутился тот, обнаружив хозяина квартиры в старомодной фланелевой пижаме.

— Мне на смену. Кофе будешь?

Визитер покачал головой, но следом на кухню поплелся. Молча смотрел как, пригладив пятерней каштановые локоны, Генрих засыпает кофе в турку, игнорируя кофемашину, что осталась от прежних хозяев, ставит на газ.

— Что случилось-то, Степан? На тебе лица нет.

— Ген… — Визитер замялся, не привычный просить, как и обременять других, чем и понравился еще при первом знакомстве. — Можно я у тебя немного поживу?

Нет!

Генрих нахмурился, стиснув ручку турки бледными пальцами. Отставив в сторону, чтобы напиток не убежал через край, повернулся к приятелю, виновато присевшему на деревянный табурет.

— Что. Случилось? — четко расставляя слова повторил он, добиваясь от парня осмысленного взгляда.

— Я сегодня труп нашел.

— Труууп, — протянул Генрих, маскируя за мрачным удивлением беспокойство. — Где?

— В парадной, между внутренними дверями. Пары в институте рано были. Я спускаюсь, а она лежит…

Степан вытянул руку, и вышло так прочувствованно, что Генрих невольно посмотрел себе под ноги, в сторону которых та простерлась.

— Жуть, — зябко передернул он плечами. И изображать не надо, после вынужденной голодовки легкий озноб нет-нет, а пробирал до сих пор.

— А мы ведь с Ленкой в школе за одной партой сидели, — собеседник закрыл лицо руками, не иначе в тщетной попытке изгнать из памяти ужасную картинку.

Генрих тихо, витиевато ругнулся.

— Так… Погоди минуту. — Распахнув дверцы нижнего шкафа буфета, загремел бутылками, чтобы вернуться уже с шотом. — Пей, — велел он. — Сразу до дна.

Степка послушался и немедленно скривился всем организмом, непривычный к крепкой выпивке:

— Что это?..

— Хиросима.

— Похоже, — наконец, сумел выдохнуть парень. — Знаю, труп — не самое страшное в жизни.

Генрих кивнул, подтверждая вывод собеседника. Случались вещи и хуже, много хуже, чем даже стать этим трупом самому… И уж явно, труп не причина бежать из собственной квартиры.

— Ты что-то видел?

— Да. — Степан поднял взгляд, в котором плескался неподдельный страх. Посмотрел испытывающе. Генрих молчал, терпеливо ожидая продолжения, и парень решился. — Когда я спускался, встретил нового соседа, что этажом выше въехал. Тот так спешил… Но остановился, бросив взгляд в спину, и меня точно холодом просквозило. Он не мог Ленку не увидеть. И у него на вороте темнело пятно…

— Думаешь, сосед убийца?

Степан закивал, зябко обхватив себя руками, и снова бросил испытывающий взгляд:

— Думаю, он — вампир. И он знает, что я догадался…

Генрих нахмурился и опустился на соседний табурет. Вот только гастролеров на его территории не хватало. Наворотит дел, а ты потом не отмоешься.

— С чего ты так решил?

— Тело, оно было обескровлено, — так полицейский эксперт сказал, — но крови нигде нет, — передернул Степка плечами.

— Ее могли убить в другом месте, а тело перенести.

— Нет, — зло выдохнул Степан. Знать, уже пытался поделиться своими выводами, но его или отшили или высмеяли. — Ленка еще теплая была. И это пятно… Откуда у него пятно?

— Томатный сок, — предположил Генрих, пытаясь замести чужие следы, которые могли вывести на него. А в темноте, как известно, все кошки серые. Добил версию убойным аргументом: — Или ты видел след от укуса?

— Нет.

Парень вскочил и выбежал в прихожую. Генрих едва успел схватить его за локоть, уже на лестничной клетке, и втянул обратно. Впрочем, тот не особо и сопротивлялся. Куда ему бежать? Домой, к соседу?.. Послушно опустился все на тот же табурет.

— Ты ментам про соседа говорил?

— А то. Они позвонили. Сосед не открыл, типа дома нет. Сказали опросят позже и оставили двух оперов. Внизу. В машине, — на последнем слове голос Степана сломался. — Убьет меня, никто и не чухнется…

— Это да, — “успокоил” Генрих приятеля, прикидывая, как лучше поступить. — Вот что. Оставайся тут, попробуй поспать. А я вернусь со смены, и мы пойдем к тебе. Посмотрим на соседа.

— Я с тобой.

— Ну вот еще, — Генрих положил парню руку на плечо, вынуждая плюхнуться на место. — Рано тебе по злачным заведениям шляться да пьянь всякую слушать.

Глянул на часы. Однако, собираться пора. Застелив постель и переодевшись в черный джинсовый костюм, ничуть не стесняясь гостя, причесал взлохмаченные волосы.

— Ген, а почему ты зеркалом не пользуешься?

Генрих выдохнул. Все же, их дружба больше нравилась ему, оставаясь в определенных рамках и на безопасном расстоянии…

— А зачем? Я что, девчонка? Причесался да пошел, — передернул он плечами. — Так. Дверь никому не открывать, по ящикам не лазать. Спать ложись на диване.

Закрыв дверь снаружи на хитрый замок, что надежно хранил тайны вампира, теперь служа и тюремщиком, Генрих на миг замер на верхней ступеньке, хмурясь. Ох, лучше бы у парня просто воображение разыгралось. Проблем меньше.

Рука потянулась к смартфону, но он отдернул ее. Нет, сперва надо убедиться. А лучше решить проблему самому, по-тихому.

Из “семьи” Генрих ушел, и двадцати лет не прошло. Искал свободы от правил и общества себе подобных. И возвращаться не планировал, хотя связь держал. Как ни крути, а он был обязан главе клана, что не бросил его загибаться в луже собственной крови, помог отомстить и не спалиться. Научил жить в новой ипостаси…

Когда Генрих прибыл на рабочее место, у бара уже курили первые посетители. А потому он смыл ладонью с лица тень тревоги и задумчивость, как маску, надевая приветливую улыбку. Сюда приходили не за чужими проблемами и не за хмурыми лицами. Даже те, кто хотел залить свое горе и забыться, приходили исключительно за выпивкой.

— Как обычно? — спросил Генрих постоянного клиента, занявшего место в конце стойки, у окна. И не дожидаясь ответа потянулся к бутылке виски.

— Сегодня двойной.

— Случилось что-то? — участливо поинтересовался Генрих, попутно отпуская две банки крафтового пива разбитным девчонкам. Посоветовал вслед быть осторожнее на ночных улицах. Столько разных тварей развелось…

— Дочь у меня пропала, — схватив едва коснувшийся стойки стакан, мужчина осушил его одним залпом. — Три дня как… Возвращалась с танцулек. Позвонила, что едет. Не доехала…

Генрих машинально протер стойку, на которой осталось несколько пролитых капель алкоголя. Три дня. Если и эта девушка на совести гастролера, то он или свежак или пробудился после долго сна и безумно голоден. Не хорошо…

— Вот, черт. Сочувствую. Может еще найдется, — обнадежил он то ли убитого горем отца, то ли себя. Осмелился коснуться на миг плеча клиента, еще помня, как важен людям тактильный контакт. Плеснул в стакан добавочную порцию виски. — За счет заведения.

Отвлекся на компанию неформалов, оккупировавших столик в дальнем углу бара, а когда повернулся, собеседника и след простыл. В каком направлении теперь тело искать?.. Впрочем, у него имелся Степан, его мертвая одноклассница и подозрительный сосед. При мысли о дерзком чужаке в деснах засвербило, и Генрих, на всякий случай, спрятал улыбку, чтобы не сверкнуть клыками — контроль ни к черту. Сказывалась усиливающаяся жажда.

— Чего бледный такой, Генка? Бабы заездили? — гоготнул весельчак, что работал сторожем в местном морге. Насидится один с трупами, потом не заткнуть.

— Да приболел малость, — отозвался Генрих. Подмигнул: — Это не заразно.

Бармен, конечно, та еще работенка для парня ста двадцати восьми лет, но место ему нравилось. Условиями, ибо рядом с домом, работает с вечера до утра, плюс постоянный движ и общение, а также наличием возможностей. Генрих едва уловимо прошелся языком по пересохшим губам, провожая взглядом знатно набравшегося клиента.

— Рит, подмени на пять минут? — крикнул он в глубь заведения. — С меня коктейль.

— С текилой? — отозвался веселый звонкий голосок, прежде чем из подсобки вышла рыжая девчонка, что мыла посуду с самого открытия бара три года назад.

Вкус у нее был что надо. Во всех смыслах.

Генрих чуть качнул головой, вытряхивая оттуда непрошеное воспоминание. Пить кровь у коллег выходило за рамки его правил. Опасно. Неэтично. Так что он нарушил его лишь однажды, чтобы не доводить до греха и не сорваться на несчастном, что подвернется, когда жажда будет мутить разум.

— Заметано, — улыбнулся он, чуть напряженно глянув в телефон. Изображал, что перечитывает важное смс. — Я скоро. Одна нога тут, другая там.

В этот час улицы оставались пустынны и как следует укрыты сумерками. Но проклятым тварям не нужны глаза, чтобы отыскать намеченную жертву — их ведет запах. Одуряющий запах крови. И Генрих в два счета нагнал клиента, бесшумно зайдя в спину. Мягко оглушив, чтобы не оставить в памяти лица или других деталей, затянул в кустарник. Обнажив мужчине шею, аккуратно пробил клыками вену, делая первый глоток. Глоток, что всегда кружит голову. Однако Генрих просуществовал в ипостаси вампира достаточно, чтобы знать, когда остановиться.

Лизнув ранки, усиливая действие секрета, что попал со слюной на клыках, Генрих отстранился, убеждаясь, что ни на лице, ни на одежде не осталось ни капельки крови. Поднял жертву, чтобы, точно пьяного, довести до скамьи и усадить. По пробуждении, клиенты думали, что упали или перебрали до дурноты. Тем более что секрет исправно делал свое дело, и уже минут через пять от укуса не оставалось и следа.

Каждый раз наблюдая, как затягиваются ранки, Генрих думал: А так ли противоестественно существование вампиров? Может, они — забытая ветвь эволюции. Ночные хищники, не оставляющие следов, а потому еще не открытые человеческой наукой. На первых порах, только эти мысли и помогали ему смириться с новой ипостасью…

В бар Генрих вернулся другим человеком, если такое сравнение применимо к существам его вида. Разогретая человеческой, кровь быстрее потекла по венам, вернув на лицо краску, огонь в глазах и легкость в движениях, наполнив тело энергией и силой. Шейкер в руках танцевал танго — на грани страсти и точного расчета.

— Ну как, помирились? — усмехнулась Рита, забирая обещанное угощение, втыкая в лед трубочку.

— Да, — не раздумывая ответил Генрих.

Принял новый заказ, попутно рисуя в уме достоверную картинку на основе чужих домыслов на случай последующих вопросов.

— Молодец.

Рыжая бестия подмигнула, снова скрываясь в подсобке.

Вернувшись домой, когда уже светало, Генрих тихо открыл дверь. Не зажигая света прошел в комнату, застав Степана свернувшимся на диване в клубочек, лишь натянув на себя пушистый мрачноватый плед. Все одно, что котенок. Даже будить жалко.

— Степ, — позвал он, наконец, коснувшись плеча подростка, что был лишь на пять лет младше, того возраста, в котором застрял Генрих. Впрочем, двадцать два лучше, чем шестьдесят, когда впереди целая вечность. Верно? — Пойдем.

— Куда? — захлопал тот спросонок густыми как у девчонки ресницами.

— С соседями знакомиться, — усмехнулся Генрих.

И Степан немедленно нахмурился, нахохлился, как воробей желторотик, зыркнув исподлобья:

— Ты мне не веришь, да? Думаешь: воображение разыгралось?.. — слова слетали с поджатых губ резко и глухо. — Как и менты.

Генрих тяжко вздохнул, но внешне остался спокоен. Когда-то он и сам был таким, превращаясь в волчонка, стоило задеть его за живое. Лет сто назад. Однако до сих пор помнил все, что происходило в жизни до обращения, как если бы оно случилось вчера.

— Я не склонен делать поспешных выводов. Именно поэтому я и предлагаю пойти и разобраться.

— Одним? — возмущение и обида немедленно оказались вытеснены страхом и забыты. — А если он действительно убийца?..

— Уже “если”, — подковырнул Генрих, прекрасно зная, за какие ниточки дергать, чтобы получить желаемый результат. — Если он убийца, можем ли мы ждать, пока раскачаются “менты”? — Ох и любят люди нынче всяческие сокращения… За сто лет темп жизни ускорился настолько, что потеря драгоценного мгновения могла стоить дорого. — Вдруг он завтра нанесет новый удар? Или уже сегодня, лишив жизни еще одну несчастную…

Пристыженный, Степан опустил голову. Стиснув в пальцах покрывало, решительно откинул в сторону. Дотянувшись до смартфона, оставленного на подоконнике, посмотрел время. Удобное все же изобретение.

Прогресс Генрих уважал и, в отличие от некоторых, не стеснялся пользоваться его благами. Впрочем, наверное, тем кто жил уже восемьсот лет, перестроиться сложнее.

— Так рань же совсем…

Вынырнув из воспоминаний, Генрих кивнул:

— Самое время. Нам же свидетели не нужны, да?

Степан задумчиво кивнул. Первым решительно направился прочь, точно в омут головой кинулся. Дожидаться лифта не стал, побежав по лестнице вниз ногами. Так что Генрих, встретив его на первом этаже, посмеялся, когда парень вздрогнул и недоумение пополам с испугом явно проступило на щенячьей мордашке. Детский сад.

Впрочем, чего он ожидал? Помнится, в его время, в шестнадцать, отроки уже вступали во взрослую жизнь, делали карьеру. В нынешнем, часто не задумывались даже: чего от этой жизни хотят…

— Береги силы. Техника для того и создана, чтобы облегчить человеку жизнь.

Не оставляя времени на вопросы, Генрих надел черные очки и пошел вперед. Пересекая по диагонали Любашенский сад, машинально посмотрел на скамью, где оставил последнюю жертву. Впрочем, та была уже пуста. Минуя роскошный фонтан с пешеходной ротондой, построенный недавно, вспомнил зачуханный сквер. Потом заброшенный сад с быстро ставшим мусоросборником пустым бассейном… Это место никогда не выглядело лучше. И Генрих не хотел бы увидеть, как оно придет в упадок или превратится в автомобильную парковку.

В парадной дома Степана еще держался душок, вряд ли уловимый человеческим обонянием. А вот вампир, точно гончая, легко мог взять след.

— Эта квартира? — спросил Генрих, когда они поднялись на пятый этаж хрущевки, приближаясь к одной из угловых дверей.

— Даа, — подобрал Степан челюсть. — Но как ты?..

— Интуиция.

Хорошая вещь, которая не только помогала в жизни, но и на которую легко было сослаться, когда не хочешь открывать маленькие секреты.

— Так. Спускайся и закройся в квартире. Откроешь только мне, понял?

— Ты один туда собрался?

На лице Степана одновременно отразились испуг и восхищение.

— Я же только поговорить. На крайний случай… — Генрих продемонстрировал пистолет, спрятанный в кармане куртки. Опережая вопросы, пояснил: — Пугач.

И для людей, сделанная по особому заказу, “пушка” действительно не представляла большой опасности. Если только у жертвы не имелось аллергии на осину… За долгую жизнь, Генрих видал еще и не такое, окончательно разуверившись в существовании Бога. Ибо нарочно такое не придумать. В церковь он, кстати, тоже спокойно заходил… Да, далеко не все стереотипы о кровососах оказались на поверку состоятельны.

Дождавшись, когда смолкнут шаги, приблизился к обшарпанной входной двери и позвонил. Настойчиво, раз за разом, чтобы гастролер не вздумал проигнорировать.

И тот действительно явился на пороге: Высокий, худой, коротко стриженные волосы цвета ночи, колючие серые глаза. По внешнему виду, лет тридцати, а за душой — кто знает... Коротко усмехнулся, безошибочно признавая собрата, но не двигаясь с места, закрывая телом проем.

— Я не ждал гостей.

— Я тоже тебя не приглашал, — Генрих сильно толкнул вампира в грудь и прошел в маленькую прихожую, где у стены стояли коробки с не разобранным скарбом. Закрыл за собой дверь. Не хватало, чтобы их соседи услышали. — Это моя территория, а ты безобразничаешь.

Чужак хмыкнул, рассматривая визитера. В тусклом свете прихожей лицо его казалось выточенным из мрамора: холодное, безэмоциональное и чуть насмешливое.

— Территория? Что-то я меток не встречал.

— Убиваешь, — Генрих прищурился, игнорируя выпад, продолжая перечислять прегрешения гастролера. — Или тебя не познакомили с правилами проживания среди людей? Так давай я озвучу.

— Правила? Что-то не заметно, чтобы ты сам горел желанием им следовать. — Не получив в ответ отповеди, довольно улыбнулся. — Мы — хищники. Пора перестать притворяться и водить дружбу со скотом.

Генрих покачал головой, отказываясь становиться в один ряд с нарушителем законов, по которым остальные жили не одну сотню лет:

— Некоторые правила нерушимы. Живи и давай жить другим, — процитировал он Шиллера.

— Живи… Это ты называешь жизнью? — обвел гастролер широким жестом однокомнатную каморку, явно оставшуюся после человека, немолодого и окончившего дни почти в нищете. — Мыкаться по темным углам, притворяться не теми, кто мы есть, недоедать… Мы сильнее, быстрее, лучше. Это они должны бояться!

— Когда люди боятся, они становятся опасны. По охоте на ведьм соскучился? — приподнял Генрих бровь. Он последнюю и через сотни лет не забудет… — Да и нашим идея не понравится. А клан — не я, церемониться не станет. Так что запомни, еще одно обескровленное тело в нашем славном городе и тебе не поздоровится.

Гастролер покачал головой.

— Как ты жалок. Или, может быть, думаешь, что если люди узнают какой ты законопослушный вампир, они примут тебя? Между тобой и человеческим щенком, что навел на меня, сохранится дружба?

— Потому и не свечусь. И тебе не советую. А мальчишка… Чтобы не спалиться, надо поддерживать видимость нормальной жизни, — как можно небрежнее передернул Генрих плечами. Повернулся спиной, прислушиваясь к чужим движениям. Однако гастролер не двинулся с места. — Словом, я предупредил.

— Я тебя услышал.

— Ага.

Знавал он таких “слушателей”...

Услышав шаги, Степан приоткрыл дверь, насколько позволяла накинутая цепочка. Обнаруживая тем самым, что караулил у входа. Шумный выдох выдал напряжение, в котором парень находился.

— Слава богу.

Щель исчезла, но лишь за тем, чтобы хозяин квартиры мог снять преграду и распахнуть дверь навстречу. Смотреть во все глаза, не веря, что приятель вернулся невредимым.

— Он все отрицал, да?

Генрих замер на пороге, уперевшись ладонями в края неглубокой ниши, в которую была утоплена дверь.

— Нет, — не стал обманывать он. Ему определенно потребуется помощь Степана, а чтобы добиться наилучшего результата, следовало играть почти в открытую.

— А как же?... — запнувшись, Степан бросил быстрый взгляд ему за спину, не иначе опасаясь погони. — Может, зайдешь в внутрь?

— Если пригласишь, — улыбнулся Генрих, пряча в уголках губ напряжение и неловкость.

— Входи, конечно!

Получив разрешение, прошел в прихожую. Быстро осмотрелся, не встречая преград, кроме двери в большую комнату. Комнату родителей Степана, что две недели как находились в командировке. Отмечая, что квартира обставлена скромно, но уютно. Опрятная, светлая, если раздвинуть занавески, часто задернутые летом у тех, чьи окна выходили на солнечную сторону.

Усадив гостя на кухне, половину которой занимал мягкий уголок, Степан поставил чайник. Пообещав вкусный чай, что привозит мама из заграничных поездок, передвинул сковородку, видимо брошенную на столе еще в прошлый завтрак, и опустился на диванчик у окна. Чуть подался вперед в ожидании рассказа о визите к соседу. И Генрих не стал тянуть резину.

— Ты прав. Твой сосед — вампир. Спокоен, как удав, потому как уверен, что мы ничего не докажем. Если вообще рискнем настаивать на сверхъестественной версии…

— Что же делать? Я не смогу прятаться у тебя вечно. А родители вернутся?..

— Мы постараемся решить проблему раньше. Да и жить у меня не обязательно. Главное, не давай соседу разрешения войти. И тогда он тебя не достанет.

Степка задумчиво кивнул, видимо, вспоминая известные суеверия про вампиров, а потом недоверчиво покосился в его сторону. Протянул руку к деревянному сковороднику.

Генрих демонстративно закатил глаза. Дети Голливуда…

— Ну, ты еще ножку от табуретки возьми. Чего придумал-то?

— А то. Вспомнил, что мы с тобой при свете дня еще ни разу и не виделись. Ты не смотришься в зеркала. И на пороге застрял… Ты один из них, да?

— Понимаю, денек выдался не сахар. Но бросаться подобными огульными обвинениями…

Генрих поднялся, сделав лишь шаг, прежде чем собеседник угрем скользнул на дальний конец дивана и вскочил, становясь справа от окна.

— Не вампир, значит. А если я занавеску отдерну? — Рука стиснула край полотна, но так и замерла, не решаясь. Голос парня неожиданно дрогнул. — Сгоришь?

И хотя тело его осталось все так же холодно, на душе потеплело. Улыбнувшись, Генрих приблизился к окну, и лично отдернул занавеску. Тут же зажмурившись от яркого света. Но ни дым, ни пар ожидаемо не пошли.

— Доволен? — Прикрыл глаза рукой. — Светобоязнь у меня. Врожденная. Вот и стараюсь вести ночной образ жизни…

Степан шумно выдохнул и поспешно вернул занавеску на место.

— Блин… Прости.

— Ничего, я понимаю.

Выходящее из ряда вон, всегда пугает. А вокруг вампиров еще туману напущенно, небылиц разных напридумано. Да и по сути…

— Что же мы будем делать, Ген? — ворвался в мысли голос собеседника. — Убьем его?

Затаенная надежда и нездоровый азарт, не укрывшиеся от внимания вампира, чувствующего эмоции тоньше человека, невольно заставили вздрогнуть. И гаденькая мысль голосом гастролера шепнула: Как думаешь, если бы он знал точно, кто ты, отдернул бы занавеску?

— Если вбивать кол будешь ты.

Генрих испытывающе посмотрел в глаза, ища ответ на вопрос, который для него решал многое. И Степан закусил нижнюю губу, отведя взгляд.

— То-то. Надо за ним последить и вывести на чистую воду. Пусть полиция разбирается. В конце концов, стоять на страже простого обывателя и закона, их прямая обязанность.

Степан с готовностью кивнул.

Генрих легко нашел гастролера в саду, знакомом, как свои пять пальцев. Тень, сливающуюся с сумраком, что двигалась слишком плавно для человека и слишком скрытно, чтобы оказаться случайным прохожим. Облаченный в черное, чужак следовал за девушкой, едва касаясь дорожки, но та все одно бы не услышала шагов, с наушниками, в которых гремел металл, и банкой пива в руке.

Ветер переменил направление, и чужак на миг замер. Обернулся, теряя драгоценные мгновения. Девушка свернула, и ее поглотил свет фонарей проспекта. Вампир цыкнул.

— И долго ты собрался за мной ходить?

Обнаруженный, Генрих выступил из тьмы в желтый свет фонаря. В который уж раз с облегчением обнаружив собственную тень — доказательство его материальности.

— Пока не уберешься с моей территории.

Гастролер усмехнулся:

— Уверен, что она еще твоя?

Неожиданный выпад вынудил Генриха отпрянуть, почти опрокинувшись назад себя. Однако он рывком восстановил равновесие, тут же переходя в атаку. Рука скользнула в карман, обвив обтянутыми перчаткой пальцами осиновый колышек, немногим больше карандаша, зато острый, как клинок. Противник увернулся. Взметнулась высоко пола черного плаща, скрывая маневр, что оставил Генриха одного на дорожке предрассветного парка.

И к себе гастролер не вернулся. Ни этим днем, ни следующим. Ушел? Нет. Нет, не похоже на него.

— Надо домой наведаться. Помнишь, что я говорил?

Степан кивнул, отрываясь от компьютерной игры, чтобы закрыть за приятелем дверь на все замки.

Чем ближе Генрих подходил к дому, тем сильнее становилось недоброе предчувствие, заставляя ускорять шаг. Оглядываться, в праве ожидать удара в спину.

И он не заставил себя ждать. Еще на подходе к парадной, Генрих почувствовал сладковатый запах смерти и крови. Так что ни капли не удивился, обнаружив на своей лестничной клетке бледное, выпитое тело девушки. Совсем юной. Красивой…

Еще теплое. Генрих прислушался, но шагов на лестнице не услышал, и поднял взгляд к технической двери, что вела на чердак. Вечно запертая, та манила тонкой щелью, из которой тянуло сквозняком.

За спиной открылась входная дверь, и крик соседки прорезал тишину раннего утра. Понимая, что вляпался, Генрих стремительно выпрямился, лишь краем уха отметив, как, спрятавшись в квартире, запирается на все замки пожилая женщина, которой он в том месяце ремонтировал розетку. Как кто-то спешит вверх, перепрыгивая через ступеньки.

Если он упустит гастролера сейчас, потом ему не раз аукнется.

А потому, на оклик полицейского: “Стоять! Руки за голову!” Генрих рванул к металлической лесенке, ведущей на чердак. После предупредительного выстрела в воздух, последовал второй — по ногам. И вспыхнула знакомая боль. Однако он устоял. Нырнул в проем, увлекая полицейских за собой.

Насколько Генрих знал, чердаки имели два выхода, так что цель гастролера представлялась более чем очевидной. Вот только у того имелась приличная фора и отсутствовала дырка в ноге. Так что скоро целью Генриха стало: хотя бы выбраться из передряги самому.

В полицию ему нельзя, у ментов крыша поедет, когда они нароют его прошлые личности. В больницу нельзя. Во всяком случае, живым. Что же станет с его бренным телом, ему будет уже все равно.

Если только глава клана не поднимет из мертвых, чтобы лично четвертовать… Генрих нервно усмехнулся.

Ломанулся в запертую снаружи дверь. Конечно, если повозиться, вскрыть можно, вот только преследователи наступали на пятки. Так что ничего не оставалось как выбраться на крышу. И путь вниз существовал только один...

— Стоять!

На самом краю, преследователь схватил его за куртку, но не удержал. Лишь сбил траекторию полета. И Генрих рухнул вниз, считая березовые ветки, вне всякого сомнения сломав пару ребер.

— Слава. Он внизу, — донес ветер голос опера. — И вызовите... скорую.

Коснувшись земли, Генрих дал себе не больше минуты, после чего поднялся и побежал прочь. В сад, который знал, как свои пять пальцев. Как, наверное, и любой из их братии место, где встретил смерть…

Дальнейший путь прошел точно в тумане. Видел ли его кто, какими закоулками он шел, падал ли, в памяти не отложилось. Зато очнувшись, Генрих сразу узнал место. Подскочил на чужой, покрытой сбитым пледом постели, испугавшись того, что мог совершить бесконтрольно, восполняя потерю крови, и ребра немедля напомнили о себе.

— Не дергайся. Я ребра перетянул, но…

Степан явился в проеме двери, ведущей в прихожую. Однако входить в собственную комнату не спешил, стискивая в руке “пугач” с деревянными пулями. Губы по-детски обиженно надулись:

— Ты врал мне. Все это время.

Генрих передернул плечами:

— Ложь — закон выживания нашего вида. Вспомни, как хотел пронзить меня сковородником… Странно, что не сделал этого, пока я был без сознания.

— Я думал, — честно признался Степан, переминувшись с ноги на ногу. — Однако, ты не сделал ни единого поползновения в мою сторону, и трупы стали появляться только при переезде соседа. Ты питаешься донорской кровью?

— Да, — не задумываясь ни на миг, солгал Генрих.

Осторожно выпрямился, дотянувшись до футболки и натягивая ее поверх бинтов. По-прежнему не делая “ни единого поползновения”. И Степан, наконец, скользнул в помещение, опускаясь на стул у письменного стола.

— И… сколько тебе лет?

— Двадцать два. Уже сто шесть лет.

Собеседник задумчиво почесал в затылке, подсчитывая в уме и сконфузился:

— Теперь понятно.

— Что?

— Почему ты со мной, как с ребенком…

Генрих усмехнулся. Было ли дело в прожитых годах или воспитании, временах, которые не выбирают — сложно сказать. Всего за сто лет мир изменился до неузнаваемости. И только люди, меняясь вместе с ним, между тем оставались людьми, с их пороками и добродетелью.

— Я не чувствую себя на этот возраст, — признался он, передернув плечами. — Хотя опыта да, прибавилось.

Одна Октябрьская революция чего стоит... И Великая отечественная.

— Геен… А ты живого царя видел?

— Императора, — машинально поправил Генрих. И чему современную молодежь в школе учат… — И живого, и мертвого…

Унесенный воспоминаниями, Генрих на время выпал из реальности. Так что Степану пришлось потянуть за рукав, привлекая внимание.

— Ген. Тебя полицейские ищут. Что делать будем?

Генрих взъерошил волосы, мысленно прощаясь с приглянувшимся местом работы и охотничьими угодьями. Придется начинать сначала. Впрочем, не в первый и далеко не в последний раз — специфика существования.

— Ты — сидеть дома. В институте скажись больным и вне дома лишний раз не светись. Я искать гастролера. А потом исчезну. Лет на двадцать…

— Значит, мы с тобой больше никогда не увидимся?

— Во всяком случае, не в ближайшие пару лет, — вздохнул Генрих. Может и к лучшему, ведь, в конечном итоге, их дружба обречена на скорый конец. Людям свойственно меняться, стареть, но не вампирам… — К счастью, сейчас есть смартфоны, — подарил он приятелю, как прощальный подарок, надежду. — Хотя старые аккаунты, конечно, придется удалить.

— Жаль…

Степан открыл ноутбук. Сохранить все ценное из переписки?

— Мне будет нужна твоя помощь. Забрать сумку из прихожей квартиры. Сделаешь?

Конечно, вещи дело наживное, но не твое прошлое, то, что невозможно заменить, повторить, восполнить. Этого больше нет, и оно никогда не вернется. Лишь в навязчивых снах, извращенное памятью и давностью лет…

— Конечно, — с готовностью отозвался приятель.

— Иди днем. Народу больше все же. Однако и эту штуку не забудь, мало ли… — Генрих скользнул пальцами по рукояти “пугача”, сделанного умельцем, уже лет двадцать покоящимся в земле. — Теперь я тебя оставлю.

Степан нагнал уже в прихожей.

— А как же твои раны?.. Тебе покой нужен. Отлежись хоть пару дней.

Генрих покачал головой.

— Чем раньше я его найду, тем лучше. Кроме того, еще час и все затянется. Как бы ни хотелось все отрицать, но у ипостаси вампира имеются свои преимущества, — губы невольно сложились в усмешку. — Я позвоню.

Генрих выскользнул за дверь, задержавшись на площадке лишь на миг, чтобы услышать четыре поворота ключа в замке.

Уже совсем стемнело, когда Генрих решился войти в темный сад. В надежде хоть здесь обнаружить, след гастролера, точно растворившегося в воздухе.

Опустившись на скамью беседки-ротонды, Генрих устало посмотрел на кучерявого ангела, как и всегда, невозмутимо сидящего, глядя на фонтан. А может, в небеса.

— Меня ищешь? — послышался насмешливый голос. И Генрих понял, на что смотрел ангел. Гастролер притаился на ажурном бронзовом куполе беседки, неслышно спрыгнув при его появлении. — Ты выбрал неправильный способ. Следовало сделать из мальчишки приманку, вышло бы скорее.

— Не будем втягивать в разборки детей.

Вампир засмеялся, делая шаг, и Генрих поднялся навстречу.

— Прости, но мы уже втянули. — Вампир сунул руку в карман старомодного пальто, заставив собеседника напрячься. Но вытащил лишь смартфон. Повернул к собеседнику экраном, демонстрируя фото Степана. Связанного, с разбитой губой, в каком-то темном обветшалом помещении. Бледного, словно бы... Генрих стиснул кулаки, одними губами выпустив наружу ругательство. — Лучше ему было сидеть дома.

— Что ты хочешь?

— Будь послушным мальчиком, и твой друг не пострадает.

— Что ты хочешь? — повторил Генрих, требуя ясности.

— Ты знаешь.

Генрих поджал губы, но покачал головой. И собеседник продолжил:

— В одиночку не изменить устоявшийся порядок. Не подчинить себе мир. Мне нужны соратники и последователи. Последних создать не трудно, но ты сам понимаешь, сколько пройдет времени, прежде чем они постигнут нюансы нового бытия и достигнут достаточного уровня владения собой.

— Ты просто безумец.

Гастролер недоброго прищурился:

— Я не спрашивал мнения, — зло заметил он. — Да и препираться тебе не с руки. Мальчишка остался один на один с моей маленькой армией. Вечно голодной армией. Чем дольше мы тянем, тем больше вероятность, что, вернувшись, я найду его обескровленное тело...

— Ты... — от осознания последствий, которые не заставят себя ждать, Генрих по старой привычке, нет-нет, а дающей о себе знать в моменты крайнего волнения, втянул в себя воздух, застрявший в глотке, — ... разворошил улей. Ответ не заставит себя ждать.

— Даю время подумать до завтра, — не слушая, выдвинул условие собеседник. — Мы будем ждать здесь, перед рассветом. Если ответ будет "нет", я выпью мальчишку у тебя на глазах.

Повернувшись на каблуках, гастролер стремительно направился прочь, растворившись в сгустившихся сумерках. Оставляя Генриха бессильно смотреть себе вслед. Бесполезное занятие.

Опустившись на скамью рядом с бронзовым ангелом, Генрих бросил на него очередной взгляд.

— И куда смотрит твой хозяин?.. Если он, конечно, существует…

Однако ангел, ожидаемо, промолчал, все так же глядя в небеса, уже порозовевшие от близкого рассвета. Кровавого рассвета.

Рука скользнула в карман куртки, извлекая смартфон. Вот только пальцы еще несколько бесконечных минут барабанили по темному экрану, пока Генрих принимал решение, которое может изменить все в его жизни. Решение, которое уже существовало, ибо не было другого выхода. Один, он не справится.

— Борислав Игнатьевич, — выдохнул Генрих, спустя тридцать с лишним лет услышав голос, что и ныне заставлял чувствовать благоговение и даже робость. Негромкий, но властный и вкрадчивый. Несущий слова, которым трудно противиться. — Мне нужна ваша помощь.

За которую, впоследствии, наверняка придется отслужить. Вот только на кону стояло много больше, чем жизнь ни в чем не повинного человека.

Ни о каком полноценном сне, несущем отдых и восстановление, не могло идти и речи. И не только потому, что жесткие доски скамейки до ужаса напоминали дно гроба... Несмотря на изолированность закрытого на выходные детского сада, в беседке которого Генрих нашел временный приют, всегда имелась вероятность, что туда заглянут алкаши или заберутся ищущие уединения подростки...

И тогда, вместо встречи с гастролером, его ожидало пробуждение в морге. Он прямо видел эту сцену: белые стены, выпавшую изо рта сторожа сигарету и бесчувственное тело у своих ног. Проходили. Главное не очнуться на аутопсийном столе под ножом патологоанатома...

— Бомжуешь, Генрих? — ворвался в легкую дрему насмешливый женский голос. Кристин… Оседлав его бедра, девушка сложила крылья нетопыря, отказавшиеся лишь полами черного кожаного плаща, выгодно оттеняющего огненно-рыжие локоны. Склонилась, коснувшись губами плотно сомкнутых, безучастных губ. — Совсем по мне не скучал?

— А должен был? — приподнял Генрих бровь. Резко поднялся, вынуждая девушку покинуть занятую позицию. — Привет, Валериан. Как жизнь?

Брат девушки, добровольно переступивший грань нежизни, чтобы не разлучаться с сестрой, шагнул внутрь. Мрачный, темный, молчаливый. Неудивительно, что в средние века этих двоих заподозрили в колдовстве и связи с Дьяволом.

— Ты бы еще через сто лет спросил… — фыркнул тот. — Где назначена встреча?

— Тут, недалеко, в парке.

— А новообращенные? — Кристин облизала ярко алые губы, не оставляя сомнений относительно судьбы несанкционированной армии гастролера.

— Знал бы, не куковал тут, как дурак, — Генрих передернул плечами, стряхивая неприятное чувство беспомощности.

— Почему как?

Надо же, у Валериана прорезалось чувство юмора?..

— Полагаю, он приведет адептов с собой. Трудно одному контролировать двоих, даже если пленник связан.

На беседку упала тишина. С губ Кристин сползла неизменная усмешка. Валериан опустил на плечо Генриха тяжелую руку, сжимая — у человека неминуемо бы синяки остались…

— Генрих, — бывший кузнец выдержал паузу, подбирая слова. — Ты должен быть готов. Возможно, твой друг уже обращен.

— Это известный прием, — вторила ему Кристин. — Гастролер отпустит пленника. А тот, подобравшись к тебе непростительно близко...

— ... станет его клинком.

Генрих отступил, разрывая физический контакт.

— Буду осторожен. Кроме того, я нужен ему живым.

Валериан кивнул. Он свой долг выполнил, предостерег, дальнейшая судьба переходила в руки Генриха. Посмотрел на небо, еще едва заметно посветлевшее над крышами хрущевок.

— Пора. Лучше обжить позиции до появления врага и подождать в засаде.

Они с Кристин дружно кивнули и покинули беседку. Перемахнули забор, не прибегая к помощи рук. Все же, если бы не их суть, Генрих находил в новом существовании немало приятных, как нынче принято говорить, бонусов.

Пунктуальный до тошноты, гастролер явился в тот самый миг, когда край солнечного диска показался над крышами близлежащих пятиэтажек. Поскольку самая выгодная позиция в беседке фонтана оказалась занята, замерев у его подножия. И сердце Генриха, давно уже лишь образно говоря, сжалось при виде Степана. Тот едва держался на ногах от слабости, бледный, как сама смерть. И тем ярче казался красующийся на скуле синяк. В душе поднялся гнев, однако Генрих никогда не был так рад знаку насилия, ведь тот означал, что мальчик еще жив.

— Ген... — выдохнули бледные, дрожащие губы. — Прости...

Генрих свои заставил улыбнуться:

— Все будет хорошо. Я обещаю.

Он не допустит, чтобы ситуация повторилась вновь.

— Я бы не говорил столь уверенно, — усмехнулся гастролер, стоило Генриху сделать шаг вперед, прижимая к горлу парнишки лезвие ножа. По шее потекла вниз капля крови, дразня, искушая.

"Мне страшно", — прошелестел в подсознании девичий дрожащий голосок. И Генрих снова привычно выкинул его из головы. Мертвым уже нельзя помочь... В отличие от живых.

— Тебе нужен я. Отпусти мальчика, — попросил он, послушно останавливаясь.

— А где гарантии, что ты не пойдешь на попятную? Неет, вы нужны мне оба. Щенок послужит заложником, пока ты не докажешь свою верность.

Генрих отвел взгляд, лишь бы не видеть страха и мольбы в глазах друга. Стиснул кулаки, впиваясь ногтями в кожу, дабы отрезвить собственный разум. Существовали вещи важнее жизни, своей или чужой, не суть…

— И что я должен сделать?

— Для начала, — гастролер недобро прищурился, — убери тех, кого привел с собой.

Генрих мысленно чертыхнулся, но от того, чтобы бросить взгляд в сторону позиций союзников, удержался. Сделал еще один осторожный шаг вперед.

— Ты ведь тоже пришел не один, — справедливо заметил он.

Противник рассмеялся, и лезвие задрожало у горла Степана, что невольно задержал дыхание, боясь сделать вздох.

— Непонятливый? Я сказал: убей их, — холодно и сурово припечатал он. — Их жизни и твоя лояльность в обмен на мальчишку.

— И его свободу, — добавил Генрих, все еще отчаянно пытаясь торговаться и тянуть время.

Со стороны молодых елей, высаженных при последнем облагораживании территории, послышался короткий вскрик. Разбираясь с новообращенными Кристин промахнулась...

— Расценю это как отказ, — процедил гастролер. Прежде, чем Генрих успел сделать последний шаг перед коротким броском, одним движением, не глядя, полоснул Степана ножом по горлу.

— Нет!..

Брызнула кровь. И оба они на несколько мгновений зависли, за завороженные одуряющим запахом. Генрих почувствовал, как отзеркаливает жест гастролера, облизывая губы. Клыки засвербило…

Противник пришел в себя первым. Сопротивляясь искушению, отбросил мальчика в сторону, словно тряпичную куклу.

Генрих бросился к было к другу, зажавшему ладонями глубокую рану, из которой, просачиваясь между дрожащих пальцев, обильно текла кровь. Однако гастролер перехватил его, вынуждая вступить в схватку.

— Ублюдок! Гореть тебе в аду!

Рассмеявшись, противник перехватил его руку. Завел за спину, заставляя шипеть от боли и гнева. Но колышек, зажатый в ладони Генрих не выпустил. Откинул голову назад, нанося удар в лицо. Сбросив захват, с разворота ударил гастролера, метя в сердце. Тот отклонился, уходя вправо и за спину. Ударил, лишая равновесия. Генрих покатился, оказываясь в паре метров от Степана, захлебывающегося собственной кровью.

— Держись, — выдохнул Генрих.

Перекатился, выворачиваясь из-под сапога противника, в процессе перетекая в вертикальное положение. Атаковал, серией стремительных выпадов тесня того к мраморному бортику фонтана. В голове тикало время, которого у друга могло и не быть.

Едва не кувырнувшись в статичную в ранний час воду фонтана, гастролер контратаковал. Генрих, занимая более выгодную позицию, не счел позорным сделать противнику подножку, и тот растянулся. У ног рыжей ведьмы. Теперь не уйдет. Ее брат присел возле затихшего Степана, отвечая на неозвученный вопрос Кристин, покачав головой — не жилец.

Нет...

Но парнишка уже не дышал, хрипел, прикрыв глаза. И это его вина. Его! Недолго думая, Генрих поспешил к Степану, на ходу порезав ладонь острым концом колышка. Осина опалила огнем, напоминая о трудностях с заживлением, но он лишь стиснул зубы. Что значит боль в сравнении с человеческой жизнью?

“Нежизнью” — шепнул внутренний голос.

Да какая разница! Степан еще и не жил толком…

— Генрих! Берегись!

Пистолет, что он оставил другу, зажатый в ладони гастролера, успел сделать лишь один выстрел. Прежде чем испачканный кровью Генриха колышек вошел ему в сердце. Таланты и правда не ржавеют, а нож ли, колышек, оказывается, разница не велика.

Генрих выждал лишь пару секунд, убедиться, что не промахнулся, и присел возле друга, стараясь не смотреть на страшную рану.

— Правило номер пять, — напомнил Валериан, однако не предпринимая попыток помешать.

— Сейчас Степан не может принять решение, — заметил Генрих, сжимая кулак, и струйка темной крови потекла раненому в рот. — Если… Если он выберет второй вариант, я убью его позже.

— Отцу это не понравится.

Отец. Генрих так и не смог назвать так главу клана. Хозяин — да. Учитель — да. Но не отец.

— Борислав Игнатьевич поймет.

Не он ли воскресил жертву охоты на ведьм, не спросив, хочет ли парень жить вечно. Вечно вспоминать ту, которую не спас. Долгие годы ковырять затянувшуюся рану, снова и снова пуская себе кровь…

Достав из кармана алый носовой платок, Кристин перевязала ему ладонь:

— Шрам останется…

Генрих осторожно придал Степану сидячее положение, отметив как, пока только рефлекторно, задергались красные от крови пальцы. С ним было так же?

— Шрамы украшают мужчину, не так ли?

Губы девушки растянулись в многообещающей улыбке:

— Заживет — посмотрим.

— Ему шрам придется прятать, — кивнул Валериан на Степана. — Если сможет принять новую сущность.

Генрих кивнул, вспоминая собственный терновый путь.

— Его поколению проще, — заметил он. Обобщая, чтобы не думать о ни об умершем Степане, ни о перерожденном. — У нас был страх перед карой Господней, перед инквизицией, перед собственной сущностью… А у них есть “Сумерки” и “Вампиры средней полосы”. Опять же, прогресс открывает множество возможностей жить “по-человечески”.

— Мы уже не люди, Генрих, — поджала Кристин губы. — Сколько еще ты собираешься жить иллюзией?

Она сокрушенно покачала головой. Вдруг замерла, глядя ему за спину. И Генрих стремительно обернулся.

— Производные от человека, мы все живем иллюзиями.

Тихий, вкрадчивый голос, точно нож в масло, вошел в разум. По ту сторону фонтана застыла темная фигура. Свет восходящего солнца резал глаза, не способные умыться слезами, но Генриху не было надобности видеть.

— Учитель…

Оболочка тысячелетнего вампира, могла обмануть, если бы не глаза.

Мужчина, слегка за сорок, но уже белоснежно седой, переместился, оказываясь рядом, и Генрих склонил голову в знак приветствия и почитания. Вины. Впрочем, глава клана никогда не прибегал к обвинительным речам, считая их делом бессмысленным, но кара всегда настигала виновного.

Склонился над новообращенным, убрав с лица парнишки светлые локоны. Оценив возраст, досадливо покачал головой.

— Такие раны затягиваются не скоро, — изрек он, имея в виду не столько физическую составляющую, сколько психологическую. — Кто-то должен за ним присмотреть.

Синие, холодные точно камень и глубокие как омут, глаза вампира заглянули Генриху в душу, и он снова послушно склонил голову.

— Как скажете, учитель, — выдохнул он, принимая наказание. Намного более мягкое, чем нарушитель на самом деле заслуживал…