Неряшка

Она была, без сомнения, самым очаровательным и самым неряшливым человеком, которого знала маленькая улочка Вечерняя. Она жила в старом, трёхэтажном доме с витой лестницей и скрипучими половицами, который сам по себе казался слегка потрёпанным, но это только добавляло ему характерности и шарма. Она, однако, подняла неряшливость на уровень искусства совершенства.

Её квартира представляла собой своеобразный археологический раскоп её собственной жизни. Не было такой поверхности, которая не была бы покрыта чем-то. Книги в мягких обложках громоздились как неустойчивые башни, газеты лежали пластами, как осадочные породы, а чашки с засохшими остатками кофе и чая создавали натюрморты на каждом свободном клочке пространства. Поиск чего-то в квартире был сродни приключению: «Где мой любимый синий свитер? Наверное, в ванной, под стопкой журналов о садоводстве, рядом с потерянным носком и прошлогодним букетом ромашек».

Сама она была человеком с блестящим, но рассеянным умом. Она работала редактором научных статей по истории искусства и древним языкам, и её клиенты ценили её острый глаз и глубокие знания, не догадываясь, что её рабочий стол был постоянно скрыт под обломками хаоса. Она могла часами с упоением говорить о византийской мозаике или о структуре кельтских языков, пока её причёска начинала медленно разваливаться, а на рукаве образовывалось неожиданное пятно от вчерашнего обеда.

Утро её всегда начиналось с игры в прятки с её вещами. Она никогда не могла найти оба носка из пары (зато у неё была впечатляющая коллекция одиноких носков всех цветов и размеров), ключи от квартиры были её вечным противником, а очки обычно обнаруживались на голове, когда она уже отчаивалась.

Её соседи относились к ней со смесью нежности и ужаса. Соседка с первого этажа регулярно стучала в потолок, когда девушка роняла что-то тяжёлое (обычно это была стопка неподъёмных книг), а почтальон, передавая ей корреспонденцию, всегда старался держаться на безопасном расстоянии от дверного проёма, чтобы случайно не быть погребённым под лавиной журналов, которые могли вывалиться наружу или,не дай бог на голову.

Как-то раз она пригласила к себе своего друга, художника, который был известен своей почти маниакальной любовью к порядку. Он пришёл с намерением помочь ей "организовать пространство". Спустя два часа,он сидел на полу, окружённый сокровищами и хламом, держа в руках старинную фарфоровую кукольную голову, которую они нашли под диваном.

«Твоя неряшливость не просто беспорядок. Это портал в прошлое. Это твой личный музей»,сказал он с лёгким трепетом в голосе.

И он был прав. Среди вороха вещей всегда находились удивительные артефакты: театральный билет 15-летней давности, сентиментальное письмо, написанное ей в третьем классе, редкое издание стихотворений, купленное на блошином рынке. Для неё эти предметы не были мусором, а воспоминаниями, облечёнными в физическую форму. Она не могла их выбросить, потому что они хранили кусочек её души.

Настоящий кризис наступил, когда она выиграла престижный грант и ей нужно было принять в своей квартире профессора, эксперта по готическим рукописям, для совместной работы. Он был человеком безупречного вкуса и педантичного порядка.

Девушка запаниковала. Это был не просто вопрос репутации; это был вопрос уважения к науке, которую она любила.

Она объявила чрезвычайное положение и попросила о помощи. Художник и её другие друзья пришли на "операцию по спасению утопающей". Они работали три дня. Это было похоже на расчистку авгиевых конюшен. Они выбрасывали мусорные пакеты, наполненные просроченными продуктами, разбитыми ручками и квитанциями, датированными прошлым десятилетием. Они протирали столы, чистили ковры и вытряхивали одежду.

К тому времени, как профессор постучал в дверь, квартира была... почти…узнаваема. Книги стояли на полках, пол был виден, а из чашек можно было пить, не боясь археологической находки. Она, одетая в чистый, выглаженный костюм, казалась немного потерянной в этом новом, стерильном пространстве.

Профессор был впечатлён её работой и профессионализмом. Они отлично поработали вместе.

Конечно, это состояние не могло длиться вечно. Как только профессор уехал, она вздохнула с облегчением и позволила себе расслабиться. Чистота требовала постоянных усилий, а усилия отвлекали от изучения мыслей и идей.

Медленно, но верно, хаос начал возвращаться. Сначала это была одна забытая книга на обеденном столе, затем стопка заметок на журнальном столике, потом пара носков, брошенных возле кресла. Это было похоже на естественный процесс регенерации после пожара.

Однако в этот раз она не переживала. Она поняла, что её неряшливость была не недостатком, а частью её творческого процесса. Она была гением, который не тратил свою энергию на сортировку и систематизацию, а направлял её на более важные, по её мнению, вещи.

Она научилась сосуществовать со своим хаосом. Она всегда знала, что ключи, скорее всего, лежат в синей вазе на книжной полке, или под её любимой шерстяной шапкой.

Она приняла себя.

Художник, заглянув к ней через полгода, покачал головой, улыбаясь. Снова царил "творческий беспорядок", но теперь он был уютным и обжитым, а не угрожающим.

«Слушай», — сказал он, убирая со своего стула груду журналов, — «В этом что-то есть. Идеальный порядок скучен. Твоя неряшливость делает тебя живой».

Она засмеялась, выуживая из-под дивана своё пенсне. «Спасибо. А теперь, не мог бы ты мне сказать, где мой чайник?»

В квартире всегда царила жизнь, полная непредсказуемости, затерянных сокровищ и великолепных идей, и эта жизнь была неотделима от её очаровательного беспорядка. Она была сама собой, она была кор

олевой своей неряшливости.