Несанкционированное чудо

Новые традиции рождались тихо, без пресс-релизов, но из-за указов. Они прорастали в щелях между грифами «Секретно» и «Для служебного пользования», как плесень в сыром библиотечном подвале с методиками по научному коммунизму.

И вот однажды выяснилось, что праздник — есть, а выходные — нет. Словно кто-то гигантской рукой вырвал из календаря несколько страниц, оставив лишь блеклые пометки: «Трудовые будни. Патриотический подъём. Ничего особенного. Назло соседям».

Поэтому Новый год теперь встречали. Но делали это молча, с сосредоточенными лицами, как в кино выполняют сверхсекретную миссию. Главной традицией стало несовпадение. Или как теперь можно повторять за неконтролируемо расплодившимися психологами: когнитивные диссонансы.

В конторе Чегототамнадзора, что в пятиэтажной «стекляшке» на пролетарской окраине города, которую теперь не звали Пролетарской, царила особая, выверенная до мелочей атмосфера подвига. На мониторах — таблицы. На лицах — суровая ответственность.

В воздухе — призрачный, едва уловимый запах… мандариновой кожуры? Нет, показалось.

Термосы стояли на всех столах, но пахли они не чаем, а чем-то более крепким и праздничным, если хорошенько принюхаться. Хотя по цвету и не отличить.

Марина из планового отдела, не отрывая взгляда от экрана, где ползли цифры, шепотом, губами, произнесла:

— У тебя есть… ну, то, что зеленое и колется?

— Предложение по оптимизации выкачивания военного налога? — громко, на весь кабинет, отозвался Сергей Петрович, тыча указательным пальцем в клавиатуру сверху вниз расходящимися треугольниками, — Да, у меня! В виде черновика!

— Именно, — кивнула Марина, и в уголке её глаза дрогнула неподобающая всеобщей обстановке искорка.

Их начальник, Игорь Станиславович, человек с лицом как сводка погоды — «переменная облачность, давление повышенное» — вышел из кабинета. Все головы склонились ещё ниже, некоторые очки стукнулись о поверхность стола. Стук клавиатур зазвучал особенно рьяно, почти маршево. Даже древний принтер захрипел всеми игроками и выплюнул лист с таким видом, будто это не отчёт о расходе бумаги за декабрь, а акт о безоговорочной капитуляции врага в его логове.

На подоконнике, пригреваемый жидким декабрьским солнцем и едва тёплой батареей, восседал главный негласный контролёр — кот Гетман. Рыжий, усатый, с пронзительными жёлтыми глазами, он был принят на довольствие три года назад для ловли мышей и диверсантов. Мышей не нашлось, диверсанты не приехали, но Гетман, проявив недюжинную адаптивность, переквалифицировался в эксперта по моральному состоянию коллектива и распределению печенек.

Сейчас его взгляд был красноречивее любого аудитора. Он чуял: люди пахнут тревогой и тайной. В ящиках столов, если приоткрыть, шуршали не бумаги, а фольга. В глубине сумок, под папками, угадывались округлые контуры. А главное — не было того разлитого в воздухе чувства всеобщего напряжённого послабления, которое Гетман обожал. Вместо него висело плотное, тягучее напряжение.

Кот философски зевнул, демонстрируя весь набор белых зубов и розоватое нёбо. Он твёрдо знал: если праздник есть — его надо встречать горизонтально, в состоянии максимальной расслабленности. Все эти суета и притворство были глупостью высшего порядка.

— Сидят, — думал Гетман, лениво наблюдая, как бухгалтерша Людмила Семёновна пятый раз за час поправляет невидимую пылинку на мониторе. — Сидят, как на иголках. Дураки. Надо лежать. Лежать и мурчать. Не хотите мурчать впустую, мурчите гимн. Всё просто.

В это самое время далеко над ними, в ледяном и безвоздушном пространстве, медленно плыла Международная космическая станция. В модуле «Звезда» царила идиллия, предписанная графиком. Экипаж готовился к четырёхдневному отдыху. По инструкции. Санкционировано. Утверждено.

Космонавт Олег Петров, пристёгнутый к стене, смотрел в иллюминатор. Внизу, в ночном океане Земли, плыли знакомые контуры.

— Смотри-ка, — сказал он своему напарнику, Алексею Сергееву. — У них там, внизу, вроде и праздник, а огни горят ровно, без всплесков ёлочных гирлянд. Как будто… работают.

Сергеев, паря в невесомости рядом, последовал его взгляду.

— Не просто работают, — поправил он со знанием дела. — Они создают видимость работы. Это сложнее. Это высший пилотаж. Видишь этот ровный свет? Это они одновременно и на посту, и… мысленно за столом.

— Не понимаю, — вступил в разговор самый молодой из космонавтов, Роман, проплывая мимо с тюбиком вишнёвого сока. — Почему просто не отдохнуть? Ну, как люди. Всем же положено.

Петров и Сергеев переглянулись. Опыт учил, что не всё на том голубой шарике подчиняется логике «положено — не положено».

— Потому что, Ромыч, — обречённо вздохнул Сергеев, — у них сейчас отдых — это не право, а роскошь для элиты. А демонстрировать роскошь — несолидно. Непатриотично. Они поэтому и копят.

— Что копят? — не понял Роман.

— Маленькие кусочки тихой радости. Про запас. Чтобы потом, когда можно будет, сложить из них один большой, нормальный праздник.

Станция, подчиняясь неумолимой небесной механике, поплыла по орбите дальше, оставляя за собой тот самый прекрасный несчастный город, чьи окна горели таким ровным, таким упрямым светом.

А где-то почти так же высоко, в слоях, куда не долетают сигналы и не простирается юрисдикция никаких кадровых служб, на пушистом, прохудившемся по краям облаке сидели двое.

Не в Лапландии, не в Великом Устюге, не во Дворце пионеров, даже не на Северном полюсе. На самой нейтральной территории.

Один — в красной шубе, от частого употребления слегка посеребрённой инеем на сгибах. Другой — в одеянии попроще, но с внушительным посохом и добрыми, усталыми глазами. Это были Дед Мороз и его старый кум, святой Мыкола.

— Ну что, Николаша, — сказал Дед Мороз, сокрушённо разглядывая панораму внизу. — Совсем твои головы потеряли. Праздник в тайне от самих себя справлять. Ёлку в уме наряжать. Это ж надо додуматься.

Мыкола молча попивал чай из жестяной кружки. Чай был крепкий, ароматный, с дымком.

— Ага, Диду, — наконец выдохнул он. — Я им столько лет подарки под подушку клал, пока тебя на границе тормозили. А они теперь, я смотрю, и подарки, наверное, по акту приёма-передачи получают. С описью.

— Зачем им такие сложности? — искренне недоумевал Дед. — Ну встретили бы, как раньше: шумно, с дурачествами, чтоб соседи стучали в стенку! И всё!

— Потому что, Мороз, — терпеливо объяснил Мыкола, — если сейчас легко и весело — значит, что-то не так. Значит, недостаточно серьёзно ко всему относишься. У них теперь главное — серьёзность. Даже радость должна быть серьёзной, ответственной. Без смеха.

Дед Мороз нахмурился. Он многое видел за века: и морозы покрепче, и сердца похолоднее. И первую ёлку после долгих лет насмешек и гонений. Но эта всеобщая, организованная, почти добровольная тоска его удручала.

— Не нравится мне это, — проворчал он. — Не по-человечески как-то. Надо что-то делать.

— Что делать-то? — пожал плечами Мыкола. — Инструкции у нас на этот случай нет. Санкции не согласованы.

— А мы без санкций, — вдруг озорно блеснул глазами Дед Мороз. — Давай по-простому, по-кумовски. Не объяснять же им, дуракам? Давай просто… засыпем.

— Кого? Чем? — Мыкола приподнял бровь.

— Их. Снегом. Мягким-мягким. И… мандаринками.

— Мандаринками?

— Ну да! Мне как раз Бабаду подогнал, наш абхазский братан, у него урожай. Пусть хоть запах почувствуют. Настоящий. Не воображаемый. Без всяких их там отчётностей.

Мыкола задумался,потом медленно, по-доброму улыбнулся.

— А что ж? Можно. Греха не будет. Пусть порадуются хоть крадучись.

В конторе Чегототамнадзора приближался момент истины. Было уже за шесть, а Игорь Станиславович не подавал признаков того, что собирается отпускать народ. Наоборот, он вызвал к себе Марину и что-то долго и сурово изображал начальственным пальцем в её квартальном отчёте. Водил руками, руководил. Сердце у всех упало. Значит, всё. Иллюзия рассыпалась. Придётся встречать Новый год здесь, под треск серверов, с чаем из термоса. Ну... не то, чтобы чаем... Но ведь не то это!

И тут за окном что-то произошло. Снег, мелкий и противный, крутившийся весь день, вдруг сменился. Повалили огромные, ладонные хлопья. Они падали мягко, густо, застилая грязный асфальт идеальной белой пеленой. Это был не просто снег. Это было заявление русской зимы. Как раньше, пока её ещё можно было называть русской. Молчаливое, но наглядное.

За окнами воцарилась картина из старой, доброй открытки, которую все помнили, но боялись вспоминать вслух.

А потом… Потом Марина, вернувшись из кабинета начальника с красными пятнами на щеках, села за свой стол и, не глядя на соседей, прошептала:

— Он… он сказал, что в отчёте нашли несоответствие формату. Что надо срочно всё перепроверить. Всем. Чтобы… чтобы к его возвращению всё было идеально.

В кабинете повисла мёртвая тишина.«Возвращению? Значит, он уходит?»

Игорь Станиславович вышел из своего кабинета, уже в пальто. Он был мрачнее тучи. Все замерли, ожидая последних, убийственных распоряжений перед праздником.

Он обвёл взглядом притихший отдел. Взглядом скользнул по застывшим экранам, по напряжённым лицам, по окну, за которым кружилась снежная магия. Его взгляд упал на Гетмана.

Кот, поймав этот взгляд, сделал то, что делал всегда, когда был чем-то недоволен. Он медленно, с непередаваемым чувством собственного достоинства, сладко-сладко зевнул. Во всю ширь розовой пасти. Зевнул так, что это было громче любого крика. Зевнул с таким укором и пониманием всей мировой глупости, что Игорь Станиславович дрогнул.

Он снял очки, устало протёр переносицу, вздохнул так, будто выпускал из себя весь накопившийся за год пар высокого давления.

— Ладно, — сказал он тихо, но в гробовой тишине это прозвучало как раскат. — Всё. Идите. Ко всем чертям. Прямо сейчас.

Никто не шелохнулся. Не поверили.

— Вы что, не слышали? — голос начальника дрогнул от натуги. — Уходите! Чтобы… чтобы я вас тут не видел! И… — он замялся, ища нужные слова, которые не попали бы потом в протокол, — …чтобы без фотоотчётов. И чтобы завтра… ну, вы поняли. Мне на державной повторить?! Марш праздновать.

Это была та самая фраза, которая потом стала легендой, которую передавали из уст в уста, как пароль.

Народ растворился за пять минут. Не бежали, а именно растворились, словно их и не было. В кабинете остался только запах страха, сменившийся недоумением, а затем — лёгким ароматом чьих-то забытых бабушкиных духов «Красная Москва».

На столе Игоря Станиславовича остался лежать один-единственный «документ» — кот Гетман, свернувшийся калачиком прямо на папке с грифом «Срочно». Он мурлыкал. Громко, победно, нарушая все регламенты.

А на улице творилось что-то неописуемое. Снег валил стеной. И в этом снегу, люди, спеша к автобусным остановкам, начали находить… мандаринки. Кто-то споткнулся о круглый комочек, завёрнутый в яркую кожицу. Кто-то нашёл его в кармане, куда точно не клал. Кто-то просто вдохнул воздух, и он был густой, сладкий, новогодний — тот самый, из детства, не поддельный.

Игорь Станиславович, задержавшись, вышел последним. Он запер дверь, потянулся и вдруг, поскользнувшись, едва не упал. Рука автоматически нащупала в сугробе у крыльца опору. Он вытащил из снега… идеально круглую, холодную мандаринку. Он посмотрел на неё. Посмотрел на нелепо прекрасный, засыпающий мир. На пустой тёмный офис, где в одном окне светился экран забытого компьютера.

И вдруг… он рассмеялся. Сначала тихо, потом всё громче.

Смеялся над абсурдом, над собой, над этой всей великой, глупой, прекрасной кутерьмой.

Где-то на орбите космонавт Сергеев, глядя на тот же город, теперь подёрнутый идеально-белым покрывалом, сказал:

— Смотри-ка, Петров, у них там снег. Настоящий. Ромка, лети сюда, глянь.

— И пахнет аж сюда, — добавил Петров, фантазируя. — Цитрусами. Похоже, у них там началось несанкционированное счастье.

На облаке Дед Мороз и святой Мыкола с удовлетворением наблюдали за результатом.

— Видишь, — сказал Мыкола, откладывая пустую кружку. — Никаких тебе инструкций. Просто снег. И фрукт.

— Ага, — согласно хмыкнул Дед Мороз. — Иногда им не нужен целый мешок подарков. Иногда достаточно, чтобы дверь просто открылась. И чтобы что-то пахло… по-настоящему.

Чудо не победило, не отменило указы и не сделало праздники выходными. Оно было маленьким, локальным и строго противозаконным.

Но оно случилось.

И кот Гетман, мурлыча во сне, знал, что его труд — лежать и быть свидетелем эпохи — был не напрасным. Главное — сохранять горизонтальное положение и веру в то, что даже самое глупое человеческое правило когда-нибудь отменят. Хотя бы на одну ночь. Не сверху, так сами люди.

От автора.

С Новым годом всех!