Несчастнейший из смертных

Жизнь была жестока к Джейку Степфорду. В ту пору, когда он был славным розовощеким младенцем, его колыбелька стояла в комнате, украшенной в стиле рококо: все эти, знаете ли, отечные нимфы, расчесывающие волосы, сидя в раковинах, фавны и пухлощекие младенцы. Лежал Джейк в колыбельке, созерцал расписной потолок с золотыми завитушками и портил художественный вкус.

Когда он достаточно подрос, чтобы выбраться из детской, оказалось, что и поместье ему досталось посредственное. Жалкие десять тысяч футов с сотней акров парков и полей вокруг. Старье, какого свет не видывал. Дому было три сотни лет, он постоянно достраивался и ремонтировался. Маменька затеяла организацию прогулочной аллеи и театра под открытым небом. Парк был весьма неухоженным, стоит заметить. Джейку было два, когда он, убегая от няни по дорожке, споткнулся об упавшую с дерева ветку и разбил коленку. Садовника уволили тут же, но легче от этого не стало. Жизнь маленького мальчика только началась, а уже приносила ему несчетно страданий! Кроме того, страшно представить, но на ночь няня оставляла его одного в комнате и старые клены качали ветками за окном, отбрасывая причудливые тени, напоминающие когтистые пальцы ведьм. Он жил в постоянном страхе.

На седьмой день рождения папенька подарил Джейку коня, тот был белым, с серебряной гривой, похожей на благородную седину домоправителя Гарри. Джейк разрыдался. У него была книжка про дикого мустанга из прерий и тот был коричневым. А этот конь — нет. Ни тонкие ноги, ни умные черные глаза не могли покорить трепетное сердечко Джейка. Все было тщетно, и рос малыш в боли и лишениях.

На будущий год выяснилось, что это были не все невзгоды, уготованные ему судьбой, пришлось отправляться в школу. Та была ужаснее, меньше и беднее, чем родной дом. Джейку не полагалась игровая, и меню обеда он мог выбрать только из трех блюд. Ребенок голодал, скучая по родному дому и видя его во снах чудесным раем на земле.

В восемнадцать Джейк покончил с учебой. Он принял это решение самостоятельно. Поставил точку. Правда папенька об этом не знал и продолжал присылать деньги на колледж искусств в Риме, в котором Джейк должен был учиться, но тот решил, что фрахт яхты будет ему нужнее. Средиземноморский воздух полезен для легких.

В порту Портофино, когда он в тоске покачивал в пальцах бокал молодого кортезе, Джейк увидел прекрасную ныряльщицу, словно сошедшую с полотна кисти Диего Веласкеса, и тут же захотел нарисовать ее. Матрос отправился на корму и замахал прекрасному видению, как раз показавшемуся над водой. Они оба долго трещали по-итальянски и бурно жестикулировали. Красавица пару раз уходила с головой под воду, оставляя смуглые кисти рук над поверхностью. Вечером ныряльщица пришла на яхту. Золотой закатный луч скользил по упругим смоляным кудрям, бесстыдно облизывал бархатную щеку. Джейк тонул в больших шоколадных глазах, томно вздыхал и готовил мольберт. Быстро выяснилось, что бутылочка охлажденного вина, сыры, орехи на голубом блюде и перстень с руки Джейка способны были затмить тот факт, что рисовать он не умел вовсе. Губы ныряльщицы были мягкими и солеными, пальцы горячими и требовательными, она очаровала наивного юношу до глубины души, и любила с напором и страстью волн близ маяка Назаре. Джейк млел, Джейк плавился, Джейк становился мягкой нугой и белоснежным зефиром в ее руках. Ныряльщицу звали Лючией.

Джейк написал отцу, что не желает учиться, но намерен купить девушку, прекрасную, породистую, с ногами и глазами. Папе должно было понравиться, но тот прислал телеграмму, что людей покупать запрещено и отозвал чековую книжку. Маменька втайне от отца прислала денег на билет до Саутгемптона. Аренду яхты пришлось завершить и наблюдать с дощатого причала, как тает в голубой дали белоснежный парус. Море было лазурным, камни горячими, носильщики просили кошмарных денег, а гостиница оказалась крошечной, но с видом на море. Джейк с тоской вспомнил свою школьную келью, опуская чемодан крокодиловой кожи на двойную кровать с парчовым балдахином.

Лючия оставалась с Джейком на берегу долгих восемь дней. Могла бы и девять, если бы он носил перстень на большом пальце правой руки. Но жизнь была жестока и несправедлива. Страдание продолжалось. Деньги на билет кончились. Поезд ушел без него.

Джейк написал короткую, но жалостливую телеграмму матери, живописуя все лишения, которые терпит здесь. В отеле не держали серебряной посуды и приборы были с костяными ручками. Гостиничная хозяйка открыла ему кредит, а Лючия отказалась. Джейк тосковал, сжимая бортик террасы до побелевших костяшек. К вечеру разразился шторм, настоящий конец мира, сверкавший молниями, гремевший раскатами грома и бившийся суровыми волнами о пирс. Поверить было невозможно, что утром это же море было нежным и ласковым, словно котенок. Стеной обрушился дождь. Джейк стоял, подставив ему лицо, позволяя промокшему шелковому халату в золотых птицах обнять его тело, вместо любимых рук. «Человека нельзя купить», — мысль эта расстраивала, он благодарил дождь, скрывавший его чувства. Струи были теплыми, простыть ему вряд ли удалось бы. Обессиленный и несчастный Джейк скинул мокрую одежду у двери и упал в постель, кутаясь в одеяло и не понимая, за что судьба послала ему столько испытаний. Не каждый смертный смог бы нести столь тяжелый крест.

Утром пришла Лючия. Она просила сходить с ней вместе к одному сеньору и подтвердить, что кольца Джейк отдал самолично, по доброй воле. Тот встретил ее в постели, обессиленный тяжелой ночью. Выпростал белую руку, протянул. Лючия покрыла его пальцы поцелуями. Вышли из гостиницы они в полдень, Джейк позавтракать не успел и ужасно мучился от голода. Портье передал ему телеграмму от матери, она сообщала, что высылает ему новый чек и надеется на его благополучное возвращение домой на этот раз. Денег выслала совсем мало, всего на полугодовую аренду яхты. Лючия наконец-то призналась Джейку в чувствах, глупая, неразумная волоокая нереида, так долго не способная разглядеть свое счастье. Они вернулись в отель вместе и заказали обед в номер.

Окрыленный Джейк, вышедший утром за свежими персиками, забежал на телеграф и сообщил маме, что домой не вернется и встретил прекрасную подругу. Вернувшись в отель, он не застал Лючии, но нашел в холле трех ее друзей, которые подхватили его под руки и буквально на руках отнесли в номер. Они предложили совершить автомобильную прогулку и сами собрали чемоданы Джейка. Ах, как он изнывал, наблюдая за летящими без разбору рубашками и жилетами! Когда крышка прихлопнула канотье, он охнул и почти лишился чувств. Автомобиль ждал у подъезда. Лючия — на выезде из города. Дорога выдалась ужасной, извивалась, как червяк, Джейка, зажатого между двумя друзьями, мотало из стороны в сторону. Грохнуло на одном из поворотов о багажник, как позже оказалось — это отвязался один из чемоданов. Страдание Джейка усилилось. Канул в небытие любимый кашемировый костюм в темно-серую полоску.

Они прибыли на вокзал. Лючия держалась холодно, наверное, стеснялась их любви перед друзьями, и вскоре потерялась в толпе. Двое сеньоров крепко держали Джейка под руки, он не успевал перебирать ногами и, казалось, проще поднять их и повиснуть. Он так и сделал, но получил ощутимый тычок в спину от третьего. На перроне их остановил карабинер. О, эти итальянские полицейские так неразборчивы! Они принялись кричать на друзей Лючии, те прыснули в разные стороны, Джейк чуть не растянулся. Позже полицейские доставили его в гостиницу, сложили чемоданы у двери и ушли. Джейк не понимал ни слова из их речи. Лишь мелькали «Soldi» и «Ladro», складывалось ощущение, что у кого-то украли деньги или пытались украсть, но какое отношение это имело к бедному одинокому, всеми брошенному ему?

Через два дня на третий появился мистер Гиббс, папин поверенный. Он подхватил немногие уцелевшие чемоданы Джейка и проводил на вокзал, проследив, чтобы недостойный отпрыск вовремя добрался до отчего дома.

Разбитое сердце больше не желало страдать. Джейк переоделся в удобный домашний наряд и, зарывшись в одеяло, позвонил в колокольчик и мановением руки приказал накрыть к чаю.

Минуло полгода, за окном свирепствовал темный февраль, колотил в окна злыми порывами ветра, бросал снежную кашу. Тоска душила все сильнее, обнимала удавом. Ни вечера у друзей, ни гонки, которые Джейк полюбил смотреть осенью, не могли развеять ее.

Он отщипывал вилочкой кусочки кекса и без особенного аппетита отправлял в рот. Чай остыл, пришлось попросить заменить. Клуб в это время был почти пуст.

Колокольчик над дверью зазвенел, вошла высокая девушка с медными волосами, собранными в небрежный узел. Ее пальто серебрилось крупными каплями, словно бриллиантами. Она передала шляпку и кашне гардеробщику и прошла в зал. Бледная кожа, словно подсвеченная изнутри, придавала ей вид мраморной статуи. Образ довершали восхитительный прямой нос и глаза цвета осенней Темзы. Глупое сердце Джейка пропустило удар. Он подозвал официанта и заказал десерт для леди. Спустя несколько минут они сидели за одним столиком, интимно склонившись друг к другу.

— Я невероятно одинока, — голос у нее был низким и музыкальным. — Никто не может понять моих мыслей и оценить глубину моих страданий. Вы представляете, в нашем шотландском замке не держали низшей прислуги, и моей горничной приходилось самой гладить себе фартук. Насколько усердно после этого она могла взбивать подушки?

— Только ищущее сердце постигнет творческую душу, — согласился Джейк, обмирая от восторга и впервые за долгое время не чувствуя себя бесконечно несчастным.

— Вы так красиво говорите. Вы пробовали себя в поэзии, мой друг? — спросила она.

— Нет, что вы. Я предпочитаю визуальные виды искусства. Я художник, — сказал Джейк, чувствуя, как его тоска растворяется в лучах ее внимания. — У вас дивный профиль, я хотел бы написать ваш портрет. Оставлю вам карточку и буду ждать к семи.

Понимающая улыбка тронула бледные губы новой знакомой Джейка. Она взяла визитную карточку, и ее пальцы, тонкие и холодные, ненадолго коснулись его руки, оставив ощущение легкого электрического разряда.