Несчастный рыцарь Серафимы

Несчастный рыцарь Серафимы

Фантастическое повествование в стиле гейм-нуар

(написанное исключительно для удовольствия автора)

Содержание

Глава 1. Дикий гусь.

Глава 2. Такеши Кетано - человек-загадка.

Глава 3. Приват-доцент С.П.Голубков.

Глава 4. Шантаж.

Глава 5. Халк Хоган и Сонечка Мармеладова.

Глава 6. Мечты негодяев.

Глава 7. Женщина Серафима.

Глава 8. Рыцарь Серафимы.

Глава 9. Абордаж.

Глава 10. Непоправимое.

Глава 11. Победитель не получает ничего.

Глава 12. Мысли о Серафиме.

Глава 13. Была ли Серафима?

Глава 14. Полоний.

Глава 15. Таманцев.

Глава 16. Смешной конец.

Действующие лица

Сергей Павлович Голубков – приват-доцент

Такеши Кетано – японский актёр

Халк Хоган Хуллихрен – предводитель пиратов

Женщина Серафима – жена наместника Семиречья

Штирлиц Таманцев – агент НКВД

Полоний – иезуит и масон, бывший наставник С.П.Голубкова

а также Сонечка Мармеладова, Кьямпа, генерал Эйзенхауэр, Морихэй Уэсиба и другие

Глава 1. Дикий гусь.

Проектор гудит вхолостую

Щёлкает пленки хвост

Кубики льда в стакане

И папиросный дым

С Сергеем Павловичем Голубковым мы познакомились благодаря пари. Я тогда состоял начальником Особой Центурии Восточной армии базилевса, только что взявшей самый богатый из городов зеленой страны Исламии БагДад.

В Восточной армии базилевса я оказался неслучайно. Здесь вырисовывалась возможность сорвать банк, но не это было основной причиной моего здесь пребывания – в любом цивилизованном городе у предприимчивого человека всегда есть такая возможность; в БагДаде же можно было сделать нечто, что вошло бы в учебники истории, нечто грандиозное, не укладывающееся целиком в уголовный кодекс.

Я был полностью готов к действиям, оставалось только улучить момент и снять сливки с чужой победы.

И тут-то мне и попался на глаза этот приват-доцент из «бывших», а ныне – "дикий гусь", ожидающий своего шанса сержант-разведчик по фамилии Голубков.

Мои люди рассказали, что за пять минут до того, как я обратил на него внимание, приват-доцент спокойно сидел на расстеленной попоне, курил, чистил тряпочкой бронзовые шахматные фигурки и никого не трогал.

Возможно, подобно тысячам других бездельников в этой армии, он строил планы на мирную жизнь, воображал себе Лазурное побережье и всё такое. Сидел и воображал себя каким-нибудь Карлито Бриганте:

- Куда пойдем завтракать? - Далеко не пойдем...

Сниму бунгало где-нибудь на побережье и целый год буду разлагаться: кататься на доске, кадрить девочек, буду спать до полудня, а ночью буду бродить в легком подпитии по улицам и втягивать ноздрями южные звезды...

Джаз-квартет - лиловые негры в белых рубашках. Никто из смертных не сможет повторить это соло на саксофоне...

********

- Симпатичная игрушка, клянусь Одином! - две толстенные ноги, которые еще секунду назад шли мимо, столбами вросли в землю. Экскаваторный ковш загреб шахматную фигурку, и с ней – добрый центнер жесткой почвы. - Это вроде как талисман, не так ли, бро? Точно, талисман, и как для меня сделан – глянь, как ладно лег в руку! Да-а, не знаю, откуда он у тебя, ну да ладно! Главное, что он нашелся, и я его забираю, если ты не против! Ну да ты ведь не против!

- "Да ты ведь не против!" Почему они ведут себя так? Что с этим делать? Как объяснить?

- Я, конечно, извиняюсь, но!.. Одну минуту!.. Я прошу вас! – приват-доцент поднимается на ноги, отряхивает джинсы. - Я вас прошу!

Динозавро оборачивается.

С готовностью.

Готов поспорить, доволен – кулаки-то чешутся.

- О чем ты просишь, земляк?

- Вот почему, почему так? – я, в конце концов, человек! Я достоин уважения, я приват-доцент, я Рыцарь Серафимы, я имею награды, я знаю уйму вещей, я многое умею, всю свою жизнь я поднимал себя на новые качественные уровни, а тут подходит какой-то, простите меня, бандит… и грабит меня посреди бела дня!?

- Я прошу вас вернуть мне мою вещь!

- Что ты, друг? Какую «твою вещь»? У меня только свои вещи, чужих нет.

- Будьте любезны вернуть мне то, что вы у меня взяли, милостивый государь!

- Ба! Да ты, никак, недоволен?

- Вы поступаете подло!

Вот так все и решается. Собирается круг...

Я знаю, что на меня никто не поставит...

Люди не любят проигрывать. Все слишком очевидно. В центре круга стоит огромный детина с кабаньим загривком, настоящий варвар, олицетворение дикости и беспощадности в бою.

А где-то внизу дрищ в пенсне и джинсах.

- Скиснет после первой звездюлины!

- Пари?..

- Готовься к смерти, черррвяк!

...На меня никто не поставит...

"Дикий гусь" – это татуировка на моем плече, знак ольстерского боевика, клеймо человека без родины...

Глава 2.

Такеши Кетано – человек-загадка.

По одной из узких улочек взятого звёздно-полосатыми легионами города идёт человек в иноземном доспехе. В конце улицы мигает на ветру красный фонарь.

Бумсает музыка.

У входа в бордель толкутся люди. Нынче у БагДадских шлюх нет отбою от клиентов, изголодавшиеся легионеры прут толпами.

Такеши Кетано поднимается на широкое крыльцо, проталкивается между разноплеменными мерзавцами, наемниками базилевса.

Внутри накурено, официантки снуют с подносами, музыка бьет по ушам, под потолком вращаются хрустальные сферы, бросая в темный зал сотни красных, желтых, зеленых бликов.

Танцпол ходит ходуном, девки трутся чавкающими задами о потные мужицкие телеса.

Солдаты из соседнего манипула.

Расступаются.

Такеши залезает на высокий стул у стойки, и к нему мигом подскакивает бармен из "Тысячи и одной ночи".

Сейчас начнет заискивать.

- Сейчас со всеми нужно быть вежливым, ко всем нужен индивидуальный подход, ох, как сложно в эти сверхприбыльные ночи не погореть, обслуживая вооруженных неотесанных дикарей. Любое неверное слово, и привет! Но хоть здесь все ясно – скуластое лицо, бритый лоб, на щеках оспины.

- Саке, мой господин?

- Терпеть не могу это пойло. Пшеничной водки.

- Может, господин хочет номер, э-э, девочку?

- Господин хочет водочку. Холодную. В стакане.

Такеши осматривает зал. Мокрые девки, солдатня, визг, сиськи-письки.

По ту сторону танцпола… Он выхватывается из темного бумсающего пространства, этот маленький столик с одиноко сидящим человеком, он с шумом проносится через Вселенную и падает в круг самурайского зрачка.

Такеши неторопливо подкручивает колесико микроскопа.

Вот он сидит, глотает текилу. Крупнее фокус – в углах рта крупинки соли. Стрижен на латинский манер – короткий темный ёжик. Брезгливая гримаса.

На плече золотая мильритская татуировка. Нашивки за ранение. Под мышкой широкий короткий меч в потертых ножнах...

Такеши неторопливо набивает трубочку и затягивается. Он становится дымом, летит вверх, поднимается над ночью, и в утреннем тумане видит больших хищных птиц, приближающихся к условленному месту.

С каждым ударом весел.

Окрики надсмотрщиков. Невыносимое солнце. По коричневым спинам стекают струйки пота.

Но что это?.. Во внезапно наступившей тишине он открывает глаза. Танцпол замер в воздухе, в очередной раз подпрыгнув.

Что-то происходит у того самого столика.

У того самого столика, опираясь на него кулачищами и кренясь вперед, стоит волосатый и бородатый байкер, огромный, еще больший, чем тот, предыдущий; похожий на быка, который вот-вот прянет, разметает столики и пойдет крушить и брыкаться, не разбираясь, кто прав, кто виноват.

Такеши припадает к микроскопу и видит глаза приват-доцента – они, как речная галька.

- Эй, ты, устрица! С тобой говорю, говно сраное! – никакой реакции, сыплет себе соль на руку. - Ты что? – взмах волосатой лапы и солонка летит на пол. – Слизень стриженый! Это ты, что ли, убил Эрика?

- Вы знаете… Я должен признаться, что ваш вопрос ставит меня в тупик. – Голубков припоминает. – То есть, я хочу сказать… Со стороны могло показаться, что я… но это чисто техническая сторона дела!

- Он был моим (...ну минимум братом!) ...моим братом, черт подери!

Я муха. Я чувствую это лицо лапками – оно багровое, горячее. Нос побелел от ярости. Светло-голубые глаза. Набрякшие веки… с острыми зубами. Интересно, могли бы мы подружиться в других обстоятельствах?..

Сергей Павлович вздохнул и потушил окурок о выпученный вращающийся глаз.

Крик разморозил танцпол.

Замершие в воздухе фигуры – плямсть! – грушами осыпались вниз.

Это было так неожиданно, что даже Такеши Кетано вздрогнул. Длинная фигура метнулась через стол, цепкая рука сгряпчила варвара за волосы, стальное черное жало повисло над вторым, зрячим пока что, глазом...

- Почему вы все не оставите меня в покое? – рукоять меча раскроила лоб. – Откуда в вас столько токсичности? – Голубков ударил его еще раз. – Неуважения?

"Божественная комедия" – дыра в бороде пузырится кровью и осколками зубов.

Голубков наклоняется к окровавленному лицу: - Пожалуйста, пожалуйста, я прошу, я вас заклинаю – оставьте меня! Садитесь на коня, уезжайте за тридевять земель, живите долго, живите счастливо! Я прошу вас: уходите!

Он рывком поднял опрокинувшийся столик.

Наклонился за бутылкой. Сел.

Отхлебнул из горлышка. Соли под руками не было.

Трясущимися пальцами снял пенсне. Протирая стёкла, щурился близоруко.

А в тишине и темноте, на полу лежал волосатый верзила и хрипел громко и часто.

Потом, конечно, воинственно взвыл и вскочил на ноги.

- Олаф! - окрикнули его сбоку.

Бросили секиру.

Прерывисто и хрипло дыша, Олаф двинулся к столику.

Приват-доцент не реагировал. Короткий латинский меч по-прежнему был на ремне под мышкой...

...Такеши пополоскал во рту водкой, не спеша проглотил.

Зажевал это дело апельсиновой долькой.

В уши била музыка, прыгал танцпол.

Сергей Павлович по-прежнему сидел в своем углу, только столик ему поставили новый, взамен того, в котором застрял топор варвара.

Самого скандалиста уже вытащили за ноги через черный ход, обобрали и бросили на помойке...

********

- Хорошо выступил.

- ...

- Чувствуется школа.

- Простите?.. Мы разве знакомы?

- Я заработал на смерти Эрика. Вот! – половина по праву принадлежит тебе.

- ...

- Не благодари меня.

- ...

- Ты не похож на наемника. Наемнику война по душе.

- Боюсь, что я не вполне понимаю вас.

- Война, говорю, завершилась. Богатство и свобода. Так?

- Я очень надеюсь, что так. В любом случае, я рад, я чрезвычайно рад.

Ди-джей глушит пластинку и кричит в микрофон: - Друзья, сегодня праздник, но даже сегодня есть люди, для которых служба важнее отдыха! Начальник Особой центурии Такеши Кетано, просим великодушно извинить нас, но рядом со мной стоит вестовой, который настоятельно просит вырвать вас из лап нашего ночного торжества! Пожалуйста, покажитесь и подойдите к на-ам!

********

- Как твое имя?

- Вам зачем?

- Это секрет?

- Голубков. Сергей Павлович. Приват-доцент. К вашим услугам.

- Был рад познакомиться, Сергей Павлович...

********

Итак, вестовой...

- ...Докладывай.

- Генерал Эйз вызывает к себе.

- Поехали.

- Талибы готовы положить дань к ногам базилевса. – генерал Эйзенхауэр, сухопарый старый пердун, из заслуженных, на службе поседевших и гривой поредевших. Печется о благе государства. – Наша армия больше чем наполовину состоит из варваров, которые жаждут разграбить город. Даже среди регулярных войск дисциплина крайне низка. Пока нам удавалось избегать серьезных инцидентов, но бдительности терять нельзя.

Через час весь алмазный фонд БагДада будет здесь. Нужна охрана. Базилевс рекомендует вас, как человека долга и чести, истинного самурая. Он пишет, что многим вам обязан. Что выполнение такого поручения можно доверить только вам...

- Прошу прощения, что перебиваю вас, мой генерал, но мне казалось, что армии было обещано участие в дележе.

- Это было обещано мной накануне штурма, с тем, чтобы поднять боевой дух солдат... Они получат причитающееся им по Уставу двойное жалование. Но золото талибов должна достаться базилевсу. Это его привилегия. Он ведь говорил об этом с вами накануне вашего отъезда из столицы?

- Я прошу понять меня правильно, мой генерал. Как только до солдат дойдет слух, что добычу увезли, вы сразу утратите власть над ними. Они догонят меня. Сотня самураев не сможет защитить такой груз.

- Вам нет нужды увозить его, Кетано. Нужно лишь обеспечить его сохранность на протяжении трех дней. Три дня армия подождет.

- А что будет на четвертый день?

- На четвертый день к лагерю подойдет Черный Легион с самим базилевсом...

Вот и корабли тоже приближаются к условленному месту.

С каждым ударом весел.

Он пишет, что многим мне обязан... Я вывел в расход нескольких его политических противников, и потом, чтобы закрепить впечатление, закрыл собой его прыщавого наследника при инсценированном мною же покушении.

Романтическая история... Образ безупречного рыцаря бусидо пользуется спросом даже в верхних эшелонах власти... Это романтическая тоска... Поэтическая эмоция... Он не доверяет охрану казны своим ветеранам, которых видит такими же, как он сам, он предпочитает довериться непостижимому иноземцу, у которого – мистический кодекс, кодекс чести...

Но корабли все ближе с каждым ударом весел...

- Стой! Кто идет?

- Почта базилевса.

- Целый фургон почты?.. Как любопытно!.. Вот уж не думал, что почтой базилевса занимается Особая центурия! Я думал, это дело вестовых!

Факел гаснет в луже.

В темноте приглушенные вскрики, шелест клинков...

Скрип колес, конский топот...

Старика Эйза наверняка хватит удар!..

Да, в принципе удар едва его не хватил. Для него даже лучше было бы, если бы неожиданная весть сразила его на месте. Казна БагДада исчезла, и вместе с ней исчез человек долга и чести Такеши, тридцать самураев и шестьдесят лучших лошадей. На остальных коней напала падучая, так что ни о какой погоне речи быть не могло.

Эйзенхауэр был настолько ошеломлен этим известием, что даже не принял никаких мер, чтобы предотвратить распространение ужасного слуха среди солдат. Поэтому уже через час после обнаружения пропажи весь лагерь стоял на ушах, и без того деморализованная армия фактически взбунтовалась, кое-где уже начали резать офицеров, и было очевидно, что скоро очередь дойдет и до большого начальства, а заодно и до местного населения.

Катастрофа разразилась под носом старого полководца, и, хотя виноват был не только он – Такеши Кетано был рекомендован для охраны казны лично базилевсом – было очевидно, что стрелочником быть именно ему.

Эйзенхауэр уже подумывал было, не хлебнуть ли ему что ли цикуты на старости лет, как пришла другая новость, столь же ошеломительная и фактически отменившая первую.

В лагерь прибыл конный отряд наемников сарматов, которых идущий к БагДаду базилевс по только ему ведомым соображениям послал вперед.

Эйз хлебнул корвалола, вышел к войску и торжественно пообещал, что не пройдет и трех дней, как похищенная казна будет возвращена в лагерь, ну и после, само собой, разделена, как и обещалось, между храбрыми солдатами императора. Речь эта была встречена одобрительным гулом, после чего народ разошелся пьянствовать, особисты отправились пытать самураев, оставшихся в лагере и, видимо, ни сном ни духом не ведавших о коварных замыслах своего непосредственного начальника, а из лагеря вышел отряд сарматов численностью в сотню сабель, который и помчался по следам Кетано. С отрядом шёл сержант Третьего манипула, разведчик Сергей Голубков...

Глава 3.

Приват-доцент С.П.Голубков.

Старый стервятник

Усищи седые

под крючковатым клювом

Глядит не мигая в закатное солнце...

- Ты кто такой?

- Разрешите отрекомендовать себя: Сергей Павлович Голубков, сержант Третьего манипула. Разведка... Приват-доцент. Поведу ваших молодцов.

- Я ждал твоего начальника.

- Он занемог...

********

...У меня было шесть месяцев детства. Отчетливо помню.

До этого была реальность будней: не цветных и неуютных.

Я помню заснеженные скалы Штордхейма, ветер выл в трубе, каменный стол, каменное ложе, тюфяки с соломой. Угрюмый огромный человек в шкуре, волосы тоже напоминали солому. На полу щепки и зола. В кадке мерзлая вода.

У человека был густой гортанный голос. Он кормил меня горячим варевом, из которого торчала треснутая кость, а временами нещадно бил. Изо дня в день я колол дрова, носил воду и топил печь. Человек возникал в дверях прямо из снежной заверти с убитым снежным бараном на плечах. Труп висел под потолком, подвешенный за ноги к деревянной балке, в корыто стекала кровь. За деревянной загородкой сопела и хрюкала мохнатая и крылатая белая зверюга, для которой кровь предназначалось. На загородке висели седла, уздечки, мечи.

Когда я стал старше, мой хозяин начал брать меня на охоту. Но я не помню подробностей. Только белые горизонты, булькающие лужи среди сугробов, голубые ледяные пещеры с глубокой прозрачной водой... Только это...

Потом большой человек умер. Умер не в своем доме, а на постоялом дворе, который торчал из придорожного бурьяна Ничьей Земли.

В моей голове четко отпечаталась эта картинка: огромный шторд в медвежьей безрукавке, с огромным мечом на боку, грубо отталкивает в сторону седовласого старика в коричневом плаще...

Вот после этого он и умер, не дотянул даже до утра...

Старик забрал меня с собой, и будни прервались на полгода.

Мне было двенадцать...

- Это правда?

- Да нет, конечно. Это я, чтобы время скоротать. Люблю, знаете, придумывать воспоминания. У меня было прекрасное детство: мама, сёстры, дача в окрестностях Петербурга. Гувернёр, который водил меня гулять в Летний Сад…

Степь догорает

Широкие крылья

Над нами простерла тьма

Запутался ветер в гривах

Отряд идет шагом

- Позвольте вопрос, господин сотник!

- Что?

- Вы давно присягнули базилевсу?

- Я базилевсу не присягал. Контракт...

- Понятно... А сами откуда родом?

- Зварош... Что, был там?

- Когда-то… Красивый город, жемчужина Сарматских земель.

- Твоя правда, сержант...

- Хорошо будет возвратиться в свой город богатым человеком.

- Богатым, хо-хо! Хорошо сказал! Это ты меня, что ли, облагодетельствуешь, а, разведка?

- Как знать, может и я...

- Это как?

- А вот одарю сотника пана богатством великим, да и всё тут...

- ...Ты что-то темнишь, сержант!.. Не люблю я таких разговоров...

- Так ведь это только разговор! И потом: разве вы не хотите разбогатеть?

- Езжай-ка ты вперед...

- Простите – я не хотел вас обидеть. Я просто подумал вот о чем: мы с вами посреди глухой степи, с нами сотня сарматских сабель, а впереди – казна БагДада плюс тридцать расстриг-самураев. Разве тут не о чем подумать?

- Подумать есть о чем, скажем: а как ты наушник государя?

- Перестаньте, пан сотник! Кому тут наушничать. Государь далеко, его, может, и нет вовсе, а есть только мы, и звезды над нами, и… И всё возможно… Протяни руку, и возьмешь всё...

- Как?

- Не знаю… Просто позволяю себе помечтать. Ведь что же это получается? Негодяи похищают казну, и дорога им теперь одна – на плаху? – Но я вот что знаю – господин Кетано пари не привык проигрывать. Значит, все у него предусмотрено.

- И что? Что предусмотрено?

- Что предусмотрено? Тридцать человек уходят в степь, в никуда, а тут и кочевников полно, и до культурных центров на коне не доскакать...

- Ну?

- Ждут их где-то. На север идем, к морю. Там их должны встретить, не может тут быть никакого другого расчета. По морю хотят уйти. И встречать их будут люди, в которых они уверены...

- Ага, вон чего!.. А если их уже встретили?

- Вряд ли. До моря далеко еще, а в степи легко разминуться...

Голубков снимает пенсне и протирает их тряпицей.

Тонкие длинные пальцы.

Ах, уроки музыки, ах, мсье Бопре…

- Скажи-ка, сержант... А как так вышло все же, что ты с нами поехал? Должен был другой...

- Занемог он... Тиф.

********

Шесть месяцев детства.

Шпили Ровенгарда. Балконы на башнях, вокруг облака.

Воздух морозный, без дуновения ветра. Живые реки в пушистых сугробах. Иней на ветках деревьев. И алогрудые птицы.

Я несусь по визгучему снегу, сани взметнули в небо алмазную пыль – радуга в небе.

В марте, когда отступает зима, земля делает людям подарки: расцветают подснежники на проталинах, из земли выходят самоцветы, драгоценные изумруды сверкают в снегу у дороги.

Вчера только здесь жили гномы.

Но детство закончилось быстро...

Ровенгард.

Город архитекторов, ювелиров, дипломатов, астрономов и мудрецов.

Особняки белого мрамора. Благословенный северный край, отгороженный от врагов и бурь острыми пиками скал.

Но это не Утопия, не Гиперборея, где счастливцы, пресытясь жизнью, бросаются в море, и по-другому здесь просто никто не умирает. Здесь умирают и по-другому...

Я провел в Ровенгарде семь лет. Семь лет блуждал по белому Саду Знаний, и, мальчик – не мужал, но старел с каждым днем. На плоских камнях у ручья сидели Старцы, хозяева Ровенгарда. Медитируя, они вместе с водой могли унестись в дальние земли, увидеть внутренним взором иные края и людей. Меня учили риторике и медицине, пытались обучить искусству гипноза. Меня учили дисциплине. Из меня делали иезуита.

Старцы лелеяли грандиозные планы... Они не были завоевателями, но одного Ровенгарда им было мало. Потому что только в Ровенгарде тебя не может толкнуть пьяный шторд...

Они забыли самую главную истину: "Никто не может запретить людям быть варварами".

Хотя, может, и не забыли, просто она их оскорбляла. И если вспомнить, сколько на свете Эриков и Олафов, их, в целом, можно понять.

Когда-нибудь я вернусь в Ровенгард. Я хочу вернуться в этот город, но с условием: пусть там не будет Старцев...

********

- Это ведь тоже неправда?

- Нет, конечно. Ложные воспоминания. По мотивам компьютерных игр. Мистификации. Как у Джокера в фильме Нолана.

Глава 4.

Шантаж.

...Господин Такеши Кетано отдыхает в походном шатре.

Он не спокоен. Он успокоится только тогда, когда казна будет в трюмах.

Это не значит, что он боится.

Привал у высыхающего озера, помылся второй раз за месяц. Первый – вчера, в БагДаде.

Вы, говорит, когда-нибудь моетесь? Попробуйте, вас потом за уши не оттащишь...

Все верно... Часовые расставлены – степь вокруг живая. Темная, а шевелится... Наливает себе мартини.

«Это что, целый фургон почты?»

Блестит холодная сталь. Рукоять обтянута акульей кожей – не выскользнет из руки.

Он вспоминает лицо базилевса.

Как это странно видеть, когда убийца, клятвопреступник, говорит о чести, верности, благородстве – о таких неважных для него вещах.

Что делать, с варваром нельзя говорить по-деловому, всегда нужно помнить, что у него в голове, и больше нигде, живут эти понятия – благородство, верность... Он слышал о кодексе самураев, как-то раз даже видел, как провинившийся воин из свиты посла беспрекословно вспорол себе брюхо. Зомби, биороботы, такие не думают об очевидной выгоде.

А я думаю. Может, не всегда, но тут было, о чем подумать.

********

- Какая прекрасная картина! Самурай в шелковом халате. Читает хокку на ночь.

Такеши стремительно обернулся – у входа в шатер стоял приват-доцент Голубков.

- Тысяча извинений за причиняемое беспокойство! Я могу войти? – Голубков прошел к походному столику, сбросил с плеч темный плащ – ни дать, ни взять кус земли степной, в навозе и сухой траве.

Сузившимися глазами Такеши следил за незваным гостем.

Сталь томилась в руке самурая, свивалась змеиными кольцами.

Голубков, застенчиво улыбаясь, опустился на складной стул.

- Устал очень! – пожаловался он.

Такеши медленно опустился напротив.

- Слушаю тебя.

- Видите ли... Право, мне неловко... Я даже не знаю, с чего начать… И я полагал, что, может быть, лучше будет, если начнёте вы...

- ...Есть козырь?

- Мне кажется, есть.

- Какой?

- Я, видите ли, не игрок... И даже не знаю название карты, которая бьёт любую другую… Но мне, кажется, козырь именно сильный. И стоит его бросить на сукно стола, как игра будет закончена. Правда, его ведь, наверно, можно и не бросать. Простите, я даже правил игры в карты толком не знаю, поэтому могу говорить вздор!..

- Переходи к делу.

- Я бы хотел задать вам один вопрос! Только один вопрос, клянусь вам! И тогда, может быть, не будет необходимости в том, чтобы доигрывать эту партию, потому что…

- Это санкционировано базилевсом?

- Потому что эта партия тяготит меня самого, поверьте... я говорю с вами совершенно искренне.

- Что за вопрос?

- Неужели вы не догадываетесь?

- "Как будем делиться"?

- Нет, что вы!.. Как вы могли подумать? Неужели я похож на такого человека?..

- Ты о чем-то личном хочешь меня спросить?

- Я заранее приношу свои извинения, если мой вопрос покажется вам бестактным...

- Спрашивай.

- Я хочу знать, кто вы!.. Хочу, чтобы вы доверились мне и открылись. Чтобы вы рассказали, откуда у вас этот шёлковый халат, этот прекрасный меч?

- Такие вещи передаются у самураев из поколения в поколение.

- У самураев...

Голубков в смущении снимает и надевает пенсне, трёт длинными пальцами бледный высокий лоб, кусает ногти, потом произносит медленно:

- Кетано-сан, мне очень трудно и неприятно это говорить, но как человек, знакомый несколько с японской культурой, я знаю, что самураи… вы только не обижайтесь, ради бога!.. Самураи не обкрадывают своих хозяев!.. И я думаю… Я думаю, что вы не самурай. Мне кажется – хотя я могу ошибаться, конечно! – что вы… самозванец! Мне кажется, что вы… вор... Байстрюк из какого-нибудь глухого кочевья. Я думаю, вы присвоили себе чужое имя и чужие вещи… Я прав?

Он игрок.

Как точно оценена степень риска.

Яростно взвизгнувшая сталь останавливается у лица доцента. Голубков застенчиво улыбается и поправляет пенсне.

- Тебе нужно быть осторожнее, доцент, а не то кто-нибудь отрежет тебе язык!

Стремительный чирк, и приват-доцент падает со стула.

Из рассеченной щеки брызжет кровь.

- Зачем, вот зачем вы это сделали? Зачем?! Господи, зачем?!

- ...Вытрись!.. Сядь!.. И говори!

- Зачем, ведь я же из чисто человеческого любопытства… А вы причинили мне боль – причинили боль ближнему! – безо всякой причины, единственно из варварского своего жестокосердия… Сколько неправды! Сколько неправды…

- Говори дело!

- Мы всё разделим на троих, мы поступим, как воспитанные люди. Мы всё разделим между… тобой!.. мной… и тем, кто тебя ждет в Персидском заливе.

- А остальные?

- Мы всё разделим на троих. Иначе мне придется бросить на стол свой козырь. Казна вернется к Эйзенхауэру. Возможно, меня даже наградят. Ну, а ты... Тебя не будет. Не будет, слышишь?

- Самурай всегда готов умереть.

- Кетано-сан, я надеюсь на твое благоразумие...

Ночь

Высоко над ней

Звезды роятся

О космосе одиночества мне рассказать кому

Старый сотник мечтает вернуться в Зварош.

Мечтает вернуться богатым.

Уже видит себя на пиру в окружении шляхты и черноглазых красавиц… Холмы белоснежных персей...

Зварош. Мой первый военный опыт. Крылатые кавалеристы... Поддельные документы, чужое имя… Мы так похожи, Такеши…

********

Такеши сидит на своей циновке в тесной каюте. Он безоружен, торчит здесь в окружении пяти вооруженных сарматов. Грезить о хризантемах мешает ощущение, что его заперли в клетке словно дикого зверя.

Приват-доцент держит его на крючке...

Такеши Кетано действительно не самурай.

Он незаконнорожденный: когда-то его невоспитанный папочка, узкоглазый варвар-коновод, обрюхатил мамочку, знатную даму громкой фамилии.

Будь она поумней, не дала бы ему появиться на свет. Но бабьё народ сентиментальный…

Глава 5.

Халк Хоган и Сонечка Мармеладова.

Вот такие дела…

Однако к черту всяких безродных балбесов, ибо настало время поговорить о друго-ом!

На-астало время врубить музон на полную кат-тушку, потому как к нам идет широкой походкой… да, это он!.. его невозможно не узнать!.. даже в миллионной толпе он будет первым, кого вы увидите!.. встречайте, встречайте!.. под барабанный грохот и визг рвущихся струн к нам приближается… Де-ааааад Халк Хоган Хулли-хре-ан! Ес! Ес! Е-ас! Это чемпи-о-он! Мы все его любим! Халк Хоган Хуллихрен собственной персоной!.. Встречайте-встречайте…

- Это – твой «уход»?

- Что ты ожидал увидеть?

- Я надеялся, что тебя будет встречать прекрасная гейша. Прекрасная и влюбленная.

- Он тоже меня любит.

- Неужели вы вместе росли?

- У меня было не настолько тяжелое детство…

Внушительный дядя семи футов ростом

Подобный гиганту Грунгниру

Солома волос

Ручищи

В татуировках

Серьга

И потертые джинсы

Тесак на боку

Плюс собственный герб на спине

На грязной в говно безрукавке

Такая приятель картина

********

- Целая армия! Я думал, вас будет меньше.

- Я тоже так думал.

- Ага! Все сложнее, чем тебе показалось вначале?

- Нет. Знакомься: мой компаньон приват-доцент Сергей Павлович Голубков.

- Рад знакомству. Халк Хоган Хуллихрен, гроза этих грёбаных морей! Слыхал о таком?

- Нет. Но тоже сердечно рад.

- Твой компаньон Кетано не говорил, что нас будет трое.

- На вашей доле это не отразиться.

- Да уж надеюсь, там убавлять некуда!

- Хватит!

- Конечно, конечно! Эй, приват-доцент, а с чего это наш общий друг решил взять тебя в долю?

- Вместе росли.

- Во как?.. М-да, интересно... И на старуху бывает проруха, я правильно все понимаю, Такеши?

- Много болтаешь. Пора начинать погрузку и уходить...

- Может, сначала отметим?

- Я прошу прощения, что вмешиваюсь, но торжество придется отложить. Кетано-сан устал, ему нужен отдых. И отдельная каюта.

- Устал, говоришь........... Ну ладно... Идемте, я выделю вам по каюте.

- По каюте как раз не надо! Нам с Такеши хватит одной.

- Хватит одной... Неужто медовый месяц?

********

К Халку Хогану Хуллихрену Такеши обратился два месяца назад, сразу после того, как базилевс решил откомандировать его к БагДаду – присмотреть за золотым запасом цунарефов. Халк Хоган Хуллихрен не напрасно удивлялся тому, что Голубков его не знает – личность была известная. У него была собственная резиденция на Драй Тортугас и собственный галерный хуллихреновский флот под собственными хуллихреновыми флагами. Корабелы северных морей боялись его как огня, потому как отморозок он был отъявленный, и пустить на дно какую-нибудь купеческую посудину, даже идущую под конвоем, для Халка Хогана Хуллихрена было все равно, что высморкаться. Вырученную от грабежей добычу Хоган выгодно сплавлял в Оффшорах, он вообще торговал активно, активно сотрудничал с мильритами, а иногда даже действовал официально, отряжая свои галеры конвоировать сарматские или ассинийские торговые суда. Хотя для своей братвы он и был типа отец родной, рубаха-парень, но по жизни слыл прижимистым типом, ходили слухи о его счетах в ассинийских и константинопольских банках, о контрольных пакетах акций и о недвижимости во всех столицах мира, которая оформлялась на подставных лиц. Именно эти слухи и спровоцировали Такеши на контакт с главарем Морского Братства.

Но прежде чем делать Халку венчурное предложение, Такеши решил принять некоторые меры предосторожности. У Халка Хогана Хуллихрена была дочь – красавица Сонечка Мармеладова, его любимица, старый головорез души в ней не чаял (а у них, у пиратов так – что вы думали? – все как в индийском кине!) – можно ли было найти лучшую гарантию?..

********

...Такеши стоит в кругу гогочущих волосатых чудовищ. Псыкают вскрываемые пивные банки, пена брызгает на шелк кимоно.

- Ты хотел говорить со мной?

- Я хотел говорить наедине.

- Наедине я разговариваю только с хорошенькими тёлками! Чего надо?

- ...Ты не хочешь этого слышать.

- Что-что?

- Ты не хочешь, чтобы это обсуждалось при всех. Ты этого не хочешь, просто еще об этом не знаешь.

- ...Френд!.. ты ведешь себя нехорошо... Ты пришел к нам в дом и пытаешься выгнать хозяев, чтобы тебе стало удобно. Такому гнилому поведению есть только два объяснения: ты или боишься моих ребят или хочешь оскорбить их! Что бы там ни было, это значит, что мы поступим правильно, если измудохаем тебя в кровь и выкинем отсюда к такой-то матери.

- Сложное решение.

- Что - что?

- Не знаю, что мне делать: возможно, нужно просто уйти отсюда и оставить тебя всю оставшуюся жизнь жалеть о том, что ты, варвар, меня не удержал...

Раздается сдерживаемый смешок. Еще кто-то фыркает. И, наконец, весь прокуренный пивной круг взрывается многоголосым жеребячьим рёготом.

- А ты парень с яйцами, акул меня покусай! Пожалуй, тебя и впрямь стоит послушать, а?..

...И вот Халк слушает.

Халк темнеет лицом.

Халк думает о своей репутации – репутации головореза, которого ни в коем случае нельзя злить!..

- После того, как мы бросим команду, груз нужно будет доставить на одну из твоих баз. Золото и драгоценности ты реализуешь сам, после чего переведешь на указанный счет мою половину. Сделаешь это, получишь дочь назад. Не сделаешь, будешь получать ее частями, в консервных банках. – самурай бесстрастен как крокодил. – Еще момент – если ты поймешь его правильно, тебе будет проще со мной общаться. Будь я уверен в твоей честности, мы могли бы начать операцию на основании устной договоренности. Всё ли ты понял?

- Все ли я понял? – Хоган поднимает голову, в глазах прыгают брызжущие кипятком чертики. – Я одного не понял: зачем мне идти на поводу у такого мудилы? Почему бы мне не вздернуть тебя за яйца над костром? Ставлю золотой, что не пройдет и пяти минут, как ты мне скажешь, где Соня Мармеладова, а еще через пять – начнешь слезно просить, чтобы тебя побыстрее убили...

Такеши морщится, морщится так, словно увидел таракана в своей тарелке, примерно так же, как будет морщиться приват-доцент Голубков, когда его начнут доставать братья-варвары...

Как глупо! - Но можно ли было ждать другого?

Он смотрит на Хуллихрена – тот ухмыляется ему в лицо улыбкой победителя, улыбается так, словно уже держит его за задницу.

- Крутой разговор... – Такеши встает с кресла, чтобы присесть возле камина. – Крутой разговор... - качает головой. – Разговор...

Вдруг выпрямляясь, он перегибается через стол к Хогану – серое самурайское лицо, выпученные глаза, шипение, запах гари – в руке Такеши раскаленный камень. – Подставь руку!

- Пшел к чёрту! – Халк Хоган Хуллихрен отшвыривает от себя взбесившегося азиата. – Чёртов крейзи мен!

Такеши поднимается на ноги. Подходит к столу – камень падает в бокал с вином, и бокал начинает корчиться и приседать на своей золотой ножке.

- Итак, - он вытирает лоб шелковым платком. – Мы договорились.

Не то, чтобы Халк Хоган не смог бы тягаться с Такеши в крутости, смог бы, наверно, но после номера с камнем до него дошло железно: если этот хмырь решит сделать консервы из Сони Мармеладовой – он их сделает...

Глава 6.

Мечты негодяев.

В бамбуковом кресле, под хлопающим парусом, с банкой пива в руке сидит странный худощавый человек по имени Сергей Павлович Голубков, по чину приват-доцент.

Ведущий галеру Халк косится на него с любопытством.

Странные люди!.. О чем думает этот парень? У Кетано железное прикрытие, без старика Хуллихрена тоже не обойдешься, а этот-то что о себе возомнил? Хоган берет круче к ветру – в его глазах доцент уже стопроцентный мертвяк.

********

- Да, господа, я согласен – в раскладе я лишний.

Кетано скучает под палубой, его стерегут и готовы прирезать, ну так ведь это пока. А потом придет момент, когда тихой лунной ночью, предварительно зарезав или задушив шкиперов, заговорщикам придется так же тихо убирать пятерых сарматов внизу, тихонько спускаться в шлюп... Дорогой мой Серёжа, тебя могут убить вместе с ними... А могут и потом, когда ты будешь спокойно спать в этом самом шлюпе, и у тебя не будет под рукой не то что пятерых, никого не будет. Невозможно всё время держать на мушке двух человек...

Чем-то Кетано держит этого великана, и тебе нужны оба, а вот ты им не нужен...

Значит, нас станет четверо! Вот только кого взять четвертым?.. Здесь полно продажной швали, которую Халк навербовал в притонах Бристоля и Гонконга. Даже забавно: во всей его команде он единственный, кто носит герб Морского Братства...

Мое упущение – нужно было об этом раньше думать!..

Когда "раньше"?

Ничего, нам плыть еще целую неделю – как-то всё устроится...

Сергей Павлович закрывает глаза. Он видит Серафиму, постель, по которой рассыпаны цветы и драгоценности, видит темнокожих наложниц с золотыми браслетами на шоколадных лодыжках, видит себя самого – респектабельного джентльмена с дорогой сигарой, как у Корзухина, видит себя в ложе какого-то большого Театра.

Женщина Серафима в качестве главного приза, шампанское, темный лимузин, и СВ до Ровенгарда – экспресс останавливается, они сходят на перрон, прямо в белый морозный воздух, где их уже ждет крылатая серебряная колесница...

В мерцающей тьме

Дрейфуют сонные птицы

Шпангоутов скрип

Качается старая лампа

Под качающейся лампой Сергей Павлович Голубков учит Такеши играть в шахматы.

И приват-доцент и Такеши изрядно пьяны.

- Это конь. Он ходит буквой "Гэ", вот так, перепрыгивает через вражеские фигуры.

- Хорошо.

- А это... это слон, но вообще-то, видишь, это офицер, можно даже сказать, самурай.

- Эта фигура мне нравится.

- Да?.. Кетано!

- Что?

- Позволь один личный вопрос!

- Никаких больше личных вопросов.

- Нет, я всё понимаю… Понимаю твое смущение… Но всё же согласись – самураи так не говорят! Где ты взял свою катану?

- Без комментариев.

- Зачем делился выигрышем?

- Без комментариев.

- Что ты будешь делать со своей долей?

- А ты что будешь делать? Готов держать пари – всё будет спущено на какую-нибудь бабу!

- Кетано-сан, в порядочном обществе говорить в подобном тоне о женщинах не принято! Представь, что ты купишь себе родословную, а твои манеры выдадут в тебе байстрюка.

- Голубков, у меня сейчас нет меча, но если ты ещё раз позволишь себя назвать меня байстрюком, я убью тебя голыми руками.

И так далее, и тому подобное. Разговор из намеков, почти верных догадок и оскорбительных шуточек.

Вино плещет о стенки черепа! – Они вместе уже целую вечность.

Где-то на палубе ходит Халк Хоган Хуллихрен, дымит сигарой, провожает взглядом плывущих мимо фосфоресцирующих морских чудовищ.

Он еще не знает, что будет делать со своей долей. Одно он знает точно: как только Сонечка Мармеладова окажется в безопасности, самураю конец, это уж без вариантов.

Хотя... Мне уже почти жаль, что придется его шлёпнуть...

В прокуренной каюте сидят двое. Тихо скрипят шпангоуты.

********

- Серафима не просто женщина. Сияющая Серафима – это девушка из кинофильма, тебе о такой только мечтать. Оглядываешься назад, а там только рваные кадры, и те тонут в темноте. Мечта, урбанистическая легенда о фее каменных джунглей. А мечтать о родословных – как это, в сущности, глупо...

********

- Но о них никто и не мечтает. Меч я и в самом деле получил от предков-самураев. Остальное, а это земли, замок, слуги; так вот, остальное досталось моему старшему брату, сводному – он был рожден в законном браке.

И мне слишком часто давали понять, что я, увы, не аристократ. Я этот урок усвоил. В своем кочевье я чувствовал себя лучше, чем на чайной церемонии, поэтому мне не нужен билет на экспресс до сказочного города. А что мне нужно? – Просто деньги. С ними любая страна станет сказочной; пройдет время и на каком-нибудь светском рауте, встретив посла сёгуна, я узнаю в нем моего старшего сводного брата, и он меня узнает, и будет вынужден поздороваться со мной, и даже склониться в поклоне из уважения к моему финансовому могуществу, хоть и нелегко ему будет сделать это – поклониться простому степняку, носящему меч его отца.

Все суета сует, все равно жизнь бывает такой, как надо, только в кинофильмах.

- Надоел ты своими фильмами!..

- Только в них!..

- К чертям твои фильмы!..

Над волной ручья

Ловит ловит стрекоза

Собственную тень

- Какую тень?

- Собственную! Это стихи Тиё, и тебе, как самураю, полагается знать такие вещи... Я тебя научу.

- Премного благодарен.

- Как-нибудь... Серафима...

- Что?..

- Ничего...

Глава 7.

Женщина Серафима.

Женщина Серафима не просто женщина, нет.

Серафима – это праздник, который всегда с тобой.

Я познакомился с ней буквально на следующий день после своего приезда в Па Риж, когда снял номер в лучшей ПаРижской гостинице.

Только что закончилась мильритская кампания, у меня были деньги, и я весь был переполнен какими-то смутными предчувствиями… и не менее смутными планами.

Па Риж – величайший город мира, город огромных возможностей; когда я вышел из вагона на перрон, мне показалось, что вот, я стою на пороге каких-то грандиозных событий.

На самом деле до грандиозных событий было еще далеко, все то время, которое я провел в Па Риже, это смутное чувство не покидало меня.

Я снял номер, и потом долго гулял по городу; проставив выпивку, кое-что выведал у местных клошаров, ошивающихся у букмекерских контор, просмотрел афиши гладиаторских боев, снял девочку на бульваре и вернулся в гостиницу. Девчонка была совсем юной, лет пятнадцати от роду, хотя уже несомненно со стажем, очаровательное пропащее создание с бесстыжими ангельскими глазками и алым ротиком. Прошу прощения за эти порнографические подробности.

Когда я ее отпустил, ко мне постучал коридорный и, отчаянно кося, объяснил месье, что если ему нужен секс с несовершеннолетней, или вообще какой-либо нетрадиционный секс, лучше обращаться прямо к нему, а то тут могут быть проблемы с полицией, тогда как он гарантирует полную безопасность за какие-то несчастные пятнадцать процентов сверх таксы. Поговорив с этим негодяем и выяснив некоторые весьма полезные для себя вещи, я отослал его, заказав себе на вечер омаров с белым вином и "Порт страха" с Хампфри Богартом в малый кинозал. Так день и закончился.

А следующий начался в шесть часов, когда я надел халат и тапочки и отправился в бассейн. Я хотел получить заряд бодрости на целый день.

Летом постояльцы предпочитали проводить время в большом бассейне во дворе отеля, но я взял у коридорного ключи и отправился в бассейн, соседствующий со спортзалом.

Я долго плавал кроллем, потом долго отдыхал. Напоследок решил прыгнуть с вышки.

Так я её первый раз и увидел – с вышки.

Наверное, она попросила ключи у портье, во всяком случае, они у нее были, и именно ими она и заперла дверь после того как вошла.

Более того, она оставила ключи в замке, что сразу обострило мой интерес. Что-то должно было случиться.

Она была похожа на вечно юную Артемиду, желавшую скрыть от смертных свою божественную наготу.

Я смотрел, как золотая стрела её тела прорезает лазурную толщу воды, и сердце моё трепетало, как может трепетать сердце гимназиста, впервые приобщающегося тайнам женской плоти.

Я спустился с вышки, но она меня не увидала – лицо её оставалось погруженным в лазурь! – и только золотые руки мерно поднимались и опускались, подавая тело вперёд сильными, уверенными бросками.

Я поставил рядом с бассейном столик и два стула, благо все это было здесь же, под рукой, достал из холодильника лимонад и стаканы, и стал ждать у лестницы, держа наготове ее халат; такой убийственно свежий, что на нем не было даже и тени ее запаха.

********

Когда она подплыла к лестнице и подняла глаза, она его увидела: длинного и в пенсне, с золотой татуировкой на плече, с какой-то, условно говоря, "никотиновой" грустью в близоруких добрых глазах.

Не спрашивайте, что же это за грусть такая – "никотиновая", потому что, если вы сразу этого не поняли, объяснять, в общем, бесполезно.

Словом, она смотрела на него снизу, а он развернул ее халат и, застенчиво улыбнувшись, произнес: - Прошу прощения, сударыня. Я был здесь, когда вы нарушили мое уединение. Я не дал знать о своем присутствии, а потом не смог уйти...

- Что же вам помешало? – перебила она, думая, что, если он сейчас скажет какую-нибудь пошлятину типа "ваша красота", значит, это очередной платный кобелек, банально и скучно.

Но ничего такого он не сказал. Непринужденно выдержав небольшую паузу, он, наконец, ответил: - Не знаю... Просто, когда я вижу человека, который ищет уединения, мне кажется, что я вижу родственную душу...

Это, конечно, тоже была пошлятина, но это было все же лучше той очевидной дешевки, с которой она сталкивалась каждый день.

К тому же он достаточно убедительно сыграл свою "никотиновую" грусть.

Тем не менее она прищурилась и спросила: - С чего вы решили, что я ищу уединения?

- Бассейн на улице много лучше. – как бы нерешительно сказал он.

- Там сейчас тоже никого нет. – наугад возразила она.

-Парочка сумасшедших там всё же есть; несчастные люди, мучающиеся похмельем – ведь они и не уходили никуда со вчерашнего вечера. А потом, там работает бар, а сервис здесь – он вдруг подумал о коридорном. – несколько навязчивый. Не успеешь вынырнуть у лестницы, а вышколенный половой уже будет стоять с халатом наготове и сразу начнет надоедать предложениями коктейлей и других прохладительных напитков.

- Кстати, это не помешало бы. – она начала подниматься по лестнице.

Ловким движением набросив на ее плечи халат, он отступил в сторону: - Прошу...

Она разглядывала его, пила лимонад.

Он не был похож на столичного альфонса.

Рваный загар – лицо, шея, руки! – он получил не на пляже.

Через ключицу на грудь сползал белый шрам.

Золотая татуировка изображала летящую птицу.

- Как вас зовут? – спросила она.

- Меня зовут Сергей Павлович Голубков. Для вас просто Сергей. А вас?

- Меня зовут Серафима Владимировна Корзухина. Для друзей просто Серафима.

- У вас красивое имя.

- Чем вы занимаетесь?

- Живу, дышу, хожу в кино... Как все люди.

- Я тоже люблю кино... Я имела в виду: чем вы занимаетесь в этой жизни?

- Смотрю её...

- А-а...

- Да, смотрю… Когда-то преподавал… А вы?

- Я?.. Не знаю... Я жена наместника Семиречья. Мы здесь… в отпуске.

- Тогда понятно.

- Что "понятно"?

- Понятно, почему вы ищете уединения. Светская суета, наверное, утомляет.

- Иногда...

У нее прозрачные глаза – волшебное зеркало – Сергей Павлович видит зимнее солнце и пустой белый пляж, мертвую странную картину с женской фигуркой в глубине. "Никотиновая" тоска. Пляжные зонтики под ледяным ветром. Наверное, ноябрь. Он поднимается.

Она смотрит на него с легким удивлением.

- Очень рад был с вами познакомиться... Это редко бывает – когда встречаешь человека, знакомство с которым радует, но теперь мне пора идти. Может быть, мы еще увидимся... если вы не против?..

- Мы, может быть, столкнемся в лифте или холле, если вы имеете в виду это.

- Нет, честно говоря, не это. Вас будет сопровождать муж, слуги – светская суета снова вас настигнет.

- У вас какие-то другие предложения?

- Я не знаю... Вечером в кинозале "Пепел и алмаз". Если вам интересно...

- Я подумаю.

********

...Приват-доцент Голубков взял сигареты и подошел к открытому окну.

Они были вдвоем в плавучем доме, который он снял специально для этих свиданий. Окно было очень большим, от плещущейся внизу воды, как водится, веяло прохладой, и ветер исправно шевелил ветви декоративной пальмы, стоявшей у изголовья пижонской кованой кровати.

С этой стороны открывался красивый вид на ночную столицу, которая отражалась в заливе миллионом своих огней.

Голубков сел на стул и закурил...

Глава 8.

Рыцарь Серафимы.

А муж ее был наместником Семиречья.

И выглядел он так, как и полагалось выглядеть титулованному подонку;

так, словно это Олафа или Эрика постригли, помыли, подкоптили в солярии, облили одеколоном и надраили воском.

Он был очень уверен в себе, очень решителен, не знал сомнений.

Когда пристегнутые к его жене частные детективы донесли ему о романе Серафимы Владимировны с каким-то пройдохой, он не колебался ни секунды.

Он взял с собой двух мордоворотов и отправился решать эту проблему.

Проблему господин наместник видел не столько в адюльтере, сколько в том, что рога ему наставил какой-то таракан, проходимец, низшее существо.

Наместник шел не просто мочить негодяя, он шел его опускать, а вместе с ним шагали все его широкие возможности, да что там, все государственное устройство империи шествовало за ним, готовое предоставить любой из инструментов, необходимых для превращения человека в фекалии.

Зрелище было внушительное: грузный и грубый набриолиненный дядя в белой тоге, с сигарой из нефтедолларов, с золотой печаткой на толстом пальце.

Власть на левом плече, Сила на правом.

Любого из местных парней только это зрелище заставило бы заикаться и вытягиваться в струнку.

- Да не сказать ему "сэр" уже есть преступление!

Ничего этого бывший приват-доцент Голубков не знал, а узнав, не пожелал вникать.

Господин наместник же не был расположен это очень важное обстоятельство учитывать. Широкие возможности притупили его проницательность. Поэтому, прежде чем отдать приказ о начале экзекуции, он начал доцента "ломать". Понтами решил растоптать в нем человека. А это было именно то, чего Сергей Павлович не выносил совершенно.

И когда отзвенели последние слова наместника, Голубков достал сигару и закурил.

- Я всё понял, господин Корзухин! - сказал он, застенчиво улыбаясь вышибалам. – Я бы только хотел уточнить: в каком качестве вы ко мне пожаловали? Если как наместник, так это зря – я ведь не ваш подданный! А если как оскорбленный муж, то я готов сию же секунду дать вам полное удовлетворение: а если по каким-то причинам сейчас это для вас неудобно, то сообщите, где и когда, и каким оружием!..

Вот вам и Рубикон, а? – И к прежней тональности уже не вернуться, потому что авторитета жалко…

********

- Серафима Владимировна!

Вспышки объективов, шшш-щфф, это меловые силуэты, вой сирен...

- Вы знаете этого человека?..

Я знаю теперь, где он получил свой неровный загар, откуда шрам через ключицу. Дорогие ассинийские ковры чавкают под ногами. Кадки с пальмами опрокинуты – растопырены пальцы. В темных лужах растворяется мраморное крошево. Мой муж... он у самой двери... лежит ничком. Он бежал, пытался спастись. Здесь его догнали. Раскроили голову.

Руки, которыми он пытался закрыться, искореженные, распухшие чуть ли не вдвое, в черных ранах.

- Серафима!

Смотрит на меня, чужой странный и страшный человек смотрит на меня не то просительно, не то требовательно.

Еще два тела. От одного тянется гирлянда кишок. Мне кажется, я вижу, как дерущиеся наступали на них, когда этот человек пытался отползти в сторону.

Я знаю, что мне положено чувствовать. Наверное, я должна кричать в голос, это ужасная трагедия, это чудовищное преступление, пусть этого негодяя колесуют. Он внушает мне ужас! - Ничего подобного... Это отстраненное любопытство, а еще – что же теперь будет? – моя привычная жизнь сломана, впереди неизвестность...

Сотни огней в заливе

Плавучего дома стены

Печально скрипят

Последняя ночь...

- Мне придется уехать...

Что будет дальше?..

Я никогда не любила покойного...

Я не люблю покойников.

Но у моей свободы нет крыльев... Мою жизнь сломали... Сломали... И я не знаю, что делать...

Ты ведь возьмешь меня с собой?.. Смешно... Как давно мы вместе?

- Двадцать два дня... И два с половиной часа...

- Нас здесь найдут.

- Тебе бояться нечего... Тебя по-прежнему ждет светская жизнь...

Меня ждут допросы... Наверняка, скандалы... Возможно, разорение...

- Это мой адрес... Квартира на мансардном этаже... Единственное мое имущество, которое по-настоящему мое...

- Я обязательно вернусь, Серафима... привезу два билета до Волшебного Города...

********

- ...Серафима Владимировна! Вы знаете этого человека?

Все наши мечты

Всегда на границе

меж светом и вечной тьмой.

Глава 9.

Абордаж.

В доспехах Старина Хулли казался еще огромнее, чем был, уподоблялся осадной башне.

Черная кираса и наплечники, усеянные бритвенными лезвиями и ржавыми жалами гвоздей, делали его похожим на космического дикобраза.

Шлем венчали огромные бычьи рога, в своих чудовищных, покрытых татуировками лапах он сжимал две широкие абордажные сабли с усеянными шипами эфесами.

Свод шлема и пластины, закрывающие лицо, были испещрены матерными словами.

Халк был ужасен, и сам прекрасно понимал, насколько устрашающе он выглядит.

Когда гартарийская галера поравнялась с Хуллихреновским флагманом, он подмигнул Голубкову и страшным голосом прошептал: - Мой выход!

Двое матросов швырнули на борт длиннющую сходню, так, чтобы она трамплином торчала в небо – Халк разбежался и сиганул через разделяющие корабли широченную полосу воды.

Прошелестели выпущенные пиратами стрелы, заставляя гартарийцев скрючиться за своим высоким бортом, и в тот же миг Халк пал с синих небес на вражескую палубу.

Гартарийцы не успели переглянуться, как громила выпрямился и начал сшибать с них бошки. Удары сыпались градом и унять его не было никакой возможности.

И если палуба гартарийского судна стала ареной битвы, то Хуллихренова посудина мгновенно превратилась в трибуну, восторженно взвывающую всякий раз, как старый головорез выпускал кишки очередному кнехту.

Зрелище того стоило: люди бились об заклад, делали ставки, трибуны скандировали его имя, надрывались огромные двухметровые колонки, установленные на корме. Потом раздался треск ломающихся весел – корабли сошлись почти вплотную. От толчка Хоган упал было, но тут же вскочил, схватил огромный корабельный якорь и, действуя им на манер двуручного топора, разломал подскочившего к нему тевтонца.

Такеши подошел к наблюдающему за боем приват-доценту. Тот обернулся, лишь на долю секунды, и снова впился глазами в кипящую галерную палубу.

- Ну что, чувствуется здесь школа?

- Школы нет. Природа.

- Природа?

- Природа. И самообразование. Работает эстетично...

- Эстетика эстетикой, а если его убьют, наше предприятие прогорит.

- Пошли.

- Если тебя убьют, тогда тоже всему конец.

- Если мы не подадим пример команде, нам всем конец. Смотри, вторая галера с правого борта.

********

Последние дни я чувствовал себя неуютно. Близилось время побега, после которого мне придется остаться одному с Кетано и Хуллихреном, а я до сих пор ничего не придумал.

Мои нервы шалили.

Иногда мне казалось, что этой авантюры мне пережить – подельники, несомненно, зарежут меня.

Эти страхи обычно просыпались ближе к рассвету, приходили под прикрытием корабельной дрёмы и брали меня тёпленьким.

После такого все утро ощущаешь во рту привкус их визита и не можешь есть. Днем ты спокоен, днем ты собран и уверен в себе, но к вечеру настроение портится: прошел еще один день, а ты опять не решил свою проблему.

********

...Проблема решилась сама собой. Она решилась, когда мы схлестнулись с гартарийским флотом севернее спорных Курильских островов. Наш флагман был отрезан от двух других кораблей, которые развернулись и ушли в сторону открытого моря, увлекая за собой большую часть неприятеля. А мы остались нос к носу с двумя тевтонскими посудинами.

Халк Хоган возблагодарил морских богов и, недолго думая, открыл сезон абордажной резни. Это было чудовищное крошево, вы можете поверить мне на слово.

Я поскользнулся на запачканной кровью палубе, сверху на меня упал убитый мною фриц, и над ним появилось белобрысая фигура с топором.

Сделать ничего было нельзя, я увидел, как топор взвивается над моей головой, а потом, потом мелькнуло что-то, и топор вместе с держащей его рукой упал на палубу в дюйме от моего виска. Белобрысая голова уступила место окровавленной азиатской маске и помятому шлему; Кетано, а это был он, наклонился, стянул с меня труп и протянул руку в железной перчатке.

Смотреть друг другу в глаза было некогда, потому что вокруг полным ходом шло сражение. По-прежнему не было никакой гарантии, что мы не погибнем, но я почему-то понял, что моя проблема решена...

********

Халк Хоган. Душевно подрались!

Кетано. Пока все по плану.

Халк Хоган. Мы боги войны, повелители мира!

Кетано. М-да.

Халк Хоган. Тевтонцы – козлы!..

Голубков. Я убежден, господа, что пора! – Нам время оставить корабль!

Кетано. Да... Да, уже скоро...

Глава 10.

Непоправимое.

Так ярко алеет рот

У князя Эмма как будто

Он выплюнуть хочет пион

...Помнится, именно это стихотворение Бусона мелькнуло в моей голове, когда случилось непоправимое.

Что это было? Как выглядело? – Выглядело так, словно Кетано висел, вцепившись зубами в красный пион, а потом его с этого пиона сдернули, и алый бутон еще какое-то время цвел в воздухе.

А потом он расхлестался темными брызгами по днищу лодки и по скамейкам.

Брошенный циклопом валун угодил самураю прямо в грудь, и его тут же снесло в воду.

А потом разодрало солнце – в желтом мареве спиралью распрямился Хуллихрен с двумя арбалетами, и стрелы распороли пузырящееся пространство, а вода вокруг забурлила, и он закричал: - "Доставай азиата!" - я снял пенсне и бросился в воду вслед за Кетано...

********

...Я снова дома. В родном кочевье.

Вокруг степь.

Полынь.

Стрекот кобылок - "красно..." и "синекрылок" - названья по цвету прожилок на крыльях прозрачных.

У меня тоже есть крылья, но это секрет.

Какое глубокое небо…

В нем тонут костров дымы

и песни девушек наших.

А та, из вишневого сада, останется воспоминаньем.

Мне хорошо здесь...

********

- Кетано! Кетано, сукин сын! Очнись же, очнись, сволочь!

- Вы с ума сошли! Что вы делаете? Вы же убьёте его!

- Ему по любому конец! Кетано, гаденыш! Очнись, сука! Где Сонечка Мармеладова? Хоть умри как человек, слышишь, падаль!

- Немедленно прекратите! Или я убью вас!

Они некоторое время глядят друг на друга, мокрые, окровавленные, осатаневшие, сбитые с толку этой насмешкой судьбы, этим дурацким поворотом событий.

Особенно взвинчен Халк: куш кушем, но для него смерть Кетано – это еще и Соня Мармеладова, потерянная навсегда.

- Ты сможешь его поправить?

- Не знаю. Но мне нужна помощь.

- Его нужно поправить!!!

- Я какое-то время работал врачом… Разводите костер, ставьте воду...

Трещат поленья, огонь выхватывает из мрака загорелые лица. Голубков лезет в карман за сигаретами – они промокли. На границе между вечной тьмой и светом лежит Такеши. С него сняли покореженные доспехи, перевязали. Он так и не приходил в сознание.

- Что это было-то?

- Циклопы...

- Надо же, как у Гомера… А я думал, что это выдумки… Наверно, мы еще дешево отделались.

- Нет, мы не дешево отделались. Если бы шандарахнуло тебя, вот тогда бы мы отделались дешево...

- Кто такая Соня Мармеладова?

- Тебе дело?

- Так...

Они умолкают. Каждый думает о своем.

Все их надежды связаны с человеком, который лежит там, на границе между светом и вечной тьмой...

********

На границе света и тьмы колеблется, словно струйка дыма, призрачная фигурка Бродячего Поэта. Я встретил его на базаре Самарканда. Он пел там песни собственного сочинения. Про простое счастье с любимой где-то на берегу реки в отдельной благоустроенной юрте. Про то, как она доит кобылиц и кормит мужа, когда он возвращается с родео.

Вот он, колокол Хэнка.

Мне так понравилось, что я пригласил его выпить. Купил ему бузы и заказал пиццу с грибами...

Но мой голосистый гость оказался глупым животным, надоедливым попрошайкой...

Я вытер катану, расплатился за бузу, которую не пил, за пиццу, которую не ел, и вышел из шалмана.

********

Маленький Мусук навсегда запомнил это ощущение, ощущение шока – оно возникло, когда мрачный азиат, похожий на адскую машину, на воплощение Иблиса, зарубил маленького бродягу, площадного певца.

Тишина, последовавшая за убийством, была пронзительнее визга. Мерные шаги страшного воина оставляли басистые ямы в этом визгливом безмолвии. Когда он прошествовал мимо... Натягивая на ходу железные шипастые перчатки... Маленький сжавшийся в комок звереныш, который трясся... какое каменное нечеловеческое лицо... осмелился взглянуть снизу вверх...

Мусук навсегда это запомнил... За что?.. Буза течет со стола на разбитую голову поэта, который никогда никому не сделал ничего плохого.

Желтый воздух... Тонкие детские пальчики судорожно сжимают тростниковую флейту...

На границе света и тьмы - наши самые сокровенные мысли. Всегда готовые спрятаться. Если нас обнаружат!.. Это смешно!.. Безжалостный воин, который слышит, как звонит колокол Хэнка, пытается положить на пергамент свои неловкие чувства, просыпающиеся в нем, когда ветер доносит до него запах полыни, когда солнце... нет, не получается... девушка в вишневом... пруду... хрупкие чувства... её соски над черной водой... камертон-ннннн... Смешно?! Нас уже обнаружили, уже не спрятаться!!! Кто здесь смеется в голос? Кто смеется, открывая рот, полный жеваной пищи?

Паника уступает место ярости... Ты и впрямь был смешон... Никто не смеет!.. Ничтожество!

Липкая темная жижа, и я едва в ней не поскользнулся...

Проектор гудит вхолостую...

********

- Кетано-сан! Кетано-сан! – Голубков трясет умирающего – хрип и скрежет зубовный. Под веками только белки. – Борись, Такеши, не сдавайся! Ну что же ты...

Я бессилен; плут-самурай! – иноземец в чудном доспехе уходит, уходит навсегда!..

- Кетано! Где Сонечка Мармеладова? - Прекратите!.. Не сдавайся, Такеши, слышишь! Тебе обязательно нужно выжить: про нас обязательно снимут фильм!

Проектор гудит вхолостую...

- Разве это не прекрасная идея? – тебя сыграет Чарли Бронсон, а меня Делон!..

Окровавленное тряпье, голое искалеченное тело... Пальцы с поломанными ногтями скребут землю, меж зубами булькает кровь... Он приходит в сознание, и в глазах загорается хитрый огонёк...

- Голубков!

- Кетано, Мармеладова, где Соня Мармеладова?

- Да тихо ты! Я здесь, Такеши, что?

- Голубков... Задрал... ты своими фильмами... урод!..

Злорадный смешок переходит в хрип, в боль – бывайте, я умираю!

Последнее удовольствие – ужас в глазах Хогана, прощайте, придурки...

Последняя жаль – базарный поэт Самарканда... прости, что зарезал...

Пламя свечи в темноте.

Гаснет.

Все кончено, все... На темной сырой поляне нас двое.

И пустота кричит тебе в уши, что не привезёшь ты своей женщине билеты до Волшебного Города, и не снимешь "Зеркало", и про тебя фильм не снимут. И не писать тебе мемуаров, как не написать картины с названием "Впечатление – восход солнца", и в лучшей ложе Большого Театра не сидеть, и не пить шампанского по утрам, просыпаясь в номерах пятизвёздочных отелей.

Ты просто бандит, который обречен мотаться по самым гиблым местам планеты, упрямо догоняя свою грязную смерть...

Ты Вечный жид! Ты Агасфер! Летучий ты Голландец!..

Глава 11.

Победитель не получает ничего.

- Вы бы прекратили прикладываться! – активно потеющий доцент смотрит на Халка. – Не хотите взять канат или сесть на весла для разнообразия?

Старина Хулли, развалившийся на корме, поднимает мутные глаза. Мимо в утренней дымке медленно проплывают покрытые лесом берега. Прохвост, рыжий прохвост!

Все прохвосты!

- Зачем тебе весла? – желтые зубы в прыгающей щели рта. – Куда ты хочешь приплыть? - Халк сплевывает, попадая себе на подбородок. – Может, ты считаешь, что мы с тобой по-прежнему партнеры? Ты-ы... мой слуга! – Ты будешь тащить эту сраную лодку сам, ровно столько, сколько будет нужно, и будешь благодарить меня за то, что я оставил тебе жизнь...

Доцент молчит.

Весла безвольно опускаются в воду: лодку сносит по течению; места, которые они только что миновали, снова проплывают мимо в режиме реверса.

- Впрочем, я еще подумаю, оставлять тебе жизнь или нет. – продолжает разглагольствовать Хоган. – Ты ведь был дружком этого подонка Такеши, а? Мешок с дерьмом!.. Он все одно был не жилец!.. – Хулли снова прикладывается, смеется, стараясь хриплым смехом отогнать свой страх. – Как я дал себя уговорить? Нужно было брать его за яйца, отряжать людей, которые перетряхнули бы все порты – уверен, я смог бы найти Сонечку, Сонечку Мармеладову!..

Он вдруг встает на непослушных ногах, лезет через мешки и наклоняется к Голубкову.

- И знаешь, что, френд? – Я так и сделаю! Как только мы доберемся до места, ты станешь свидетелем беспрецедентной акции: старина Хулли будет вырывать из земли целые города и вытряхивать их, словно седельные сумки. И если я ее не найду, или найду слишком поздно, клянусь дьяволом, ты отправишься за своим другом...

Голубков неподвижен.

- Так... А что будет с моей долей?

- С какой долей, дохляк? Ты что, не понял? Главный приз для тебя – это твоя сраная жизнь...

Халк начинает задыхаться, сотрясается от смеха. Их лица почти соприкасаются. Вонь изо рта, лицо покрыто испариной.

Я терплю, но только пока.

- Ты понял, жопа - никакой тебе доли, ни-ка-кой!

Последний слог еще не успевает отзвучать, как Сергей Павлович откидывается назад и изо всех сил пинает старого пирата в грудь. Халк отлетает на мешки, но уже через долю секунды взвивается древним змеем – никаких признаков опьянения! – и выхватывает кинжал...

********

...Кьямпа, молодой охотник племени джусифрут медленно шел скалистым берегом Великой реки, выслеживая тигра-людоеда. Вдруг его внимание привлек странный шум. Перепрыгнув на прибрежный утес, Кьямпа увидел гигантскую лодку невиданной им доселе конструкции, которую несло вниз по течению к острову Джексона. В лодке два человека в странных одеждах, сцепившись, прилагали немыслимые усилия для того, чтобы прикончить друг друга. Кьямпа слышал их хрипение и крики, слышал даже, как сталкиваясь, скрежетали ножи. Один из мужчин отличался огромным ростом и богатырским сложением – его противнику, хоть тот и обладал, по-видимому, большой сноровкой, приходилось туго.

Кьямпа, прыгая с утеса на утес, следовал за странной парочкой, в смутной надежде стать владельцем чудесной лодки. Судьба двух буйных психов его не интересовала, но за плавсредство Кьямпа волновался.

У верхней оконечности острова река делилась на два рукава: по одному из них, с пологими берегами и спокойным, хотя и быстрым течением, судя по всему, и приплыли иноземцы, зато второй рукав, с узким руслом и бешеным потоком, пролегал между скал и обрывался вниз пятидесятиметровым водопадом. И должно же было так получиться, что именно в этот рукав и вышвырнуло течением раскачивающуюся лодку.

*******

Это был поединок со смертью. Все прежние в счет не шли, как не шел в счет и весь мой боевой опыт, вынесенный из трех кампаний. В лодке невозможно было толком развернуться, она раскачивалась, он был сильнее, я не намного быстрее – у меня практически не было шансов. И решилось все лишь благодаря счастливой случайности: нас понесло к водопаду, на миг хватка Халка ослабла, этого хватило мне, чтобы вывернуться, проколоть ему предплечье и броситься к борту, и этот старый ящер еще успел полоснуть меня по спине.

К этому моменту водопад грохотал прямо у нас за спиной, я сумел уцепиться за торчащий из воды валун, последним усилием влез на его скользкую спину, и этим спасся.

А Халк Хоган Хуллихрен вместе с трижды проклятой БагДадской казной опрокинулся в бурлящий белый котел. Больше я его не видел. Все было кончено – и победитель, как обычно, не получил ничего.

********

Кьямпа пристроился на большом камне и наблюдал за последними секундами разворачивающейся на его глазах драмы.

Метров десять оставалось до водопада, когда один из дерущихся, тот, что был меньше ростом, вырвался из лап великана и бросился в воду, намереваясь уцепиться за небольшую скалу, возвышавшуюся над бурлящей водой.

Богатырь же выпрямился и одним мощным движением вырвал весло из уключины. Он ударил воду веслом, и лодка задрожала, остановившись в пяти метрах от обрыва.

Хуллихрен не собирался сдаваться.

Следующий, быстрый как молния, удар отбросил ее еще на метр от рокового рубежа – Кьямпе даже показалось, что гиганту удастся одолеть могучую реку, но тут весло с треском переломилось, и лодку вместе с неистовым пиратом снесло вниз, в белую водяную пыль, поднимающуюся над провалом...

Кьямпа вздохнул и перевел взгляд на человека, лежащего на скале. Тот тяжело дышал, похоже был ранен и обречен – выгрести против такого течения без посторонней помощи было немыслимо.

Кьямпа подумал и бросил человеку веревку. Через пять минут Сергей Павлович Голубков упал на прибрежные камни и, отплевавшись и отдышавшись, прошептал: - Спасибо, Пятница. Я твой должник...

********

Ровно через две недели после гибели БагДадской казны на залитый солнцем каменный двор одного из многочисленных коттеджей Буэнос-Айреса вышел странный человек в белом кимоно и чёрных расклёшенных брюках.

Он был необыкновенно красив, а еще он был евнух. Звали евнуха Морихэй Уэсиба, и он был мудр.

Он постоял под раскидистым деревом, поворчал, как делал всегда, когда приходилось принимать неприятное решение, и направился наверх, на второй этаж этого небольшого белого дома. Там, на втором этаже, томилась прекрасная пленница, за которой Морихэю было поручено осуществлять всяческий уход, но ни в коем случае не отпускать. Да, именно такие распоряжения оставил хозяин перед отъездом, и Морихэй выполнял их неукоснительно. Проблема же состояла в том, что хозяин, мистер Такеши Кетано, уже десять дней как должен был появиться и освободить Морихэя от осточертевшей ему красавицы.

Но Такеши не мог явиться – для этого он был уже слишком мертв.

Евнух не знал этого, и поэтому понимал, какое рискованное решение он принимает, выгоняя свою пленницу. Поднимаясь на второй этаж, он придумывал себе всяческие оправдания, мысленно напоминал хозяину, что оставленные им средства уже закончились, искал ну мало-мальски уважительные причины, и время от времени бормотал себе под нос: - Это был форс-мажор, Такеши-сан, это был форс-мажор. Ничего нельзя было поделать.

Словом, он поднялся наверх и выставил Сонечку Мармеладову на улицу, причем делать это пришлось силой, потому что стерва не желала уходить, требовала денег, требовала такси, рвала из рук телефон, угрожала папой, угрожала полицией, и вообще несла какой-то вздор.

Морихэй Уэсиба почувствовал себя уставшим. На следующий день он собрал шмотки и улетел в Па Риж, а коттедж заявил в продажу.

********

Сергей Павлович приходил в себя довольно долго. Неизвестно, в чем здесь было дело, обычно на нем все заживало как на собаке.

Для пиплов племени джусифрут он был настоящей диковинкой, так что уход за ним был хороший, плюс местное население постоянно таскало разные фруктовые презенты. Тем не менее он провалялся на подстилке две с лишним недели, и еще неделю после этого довольно неуверенно переставлял ноги.

Выздоровев, он совершенно очаровал дикарей, обучив их искусству возведения деревянных качелей.

Вождь сделал его своим советником, Кьямпа был горд, все просто тащились, только шаман занимался интригами.

Но пика популярности приват-доцент достиг, шлепнув из ракетницы того самого тигра-людоеда, которого выслеживал Кьямпа. Он преподнес шкуру вождю, и племя устроило по этому случаю большой курултай и народное безобразие. Джусифруты просто слезами обливались, когда однажды доцент сообщил, что ему придется их покинуть. Вождь рвал на себе волосы, многочисленные невесты рыдали. Но Сергей Павлович объяснил, что он связан клятвой, данной могучему волшебнику, и если ее не выполнит и не вернется в срок, тот нагрянет сюда сам и камня на камне не оставит от племени джусифрут, а он, Голубков, не может так подводить своих друзей.

В дорогу его снарядили по первому разряду, подарив трех верблюдов и навьючив на них гору всякой всячины, да еще и проводив под охраной до границы цивилизованного мира.

Глава 12.

Мысли о Серафиме.

Стучат колеса "Север-экспресса".

Больше года прошло с тех пор, как я расстался с Серафимой. Расстался, обещая вернуться и привести два билета до Волшебного города. Сейчас я возвращаюсь, только билетов у меня нет.

Адрес её мансардной квартиры... Я буду жить в ее квартире. Еще бы совсем чуть-чуть, и я мог бы бросить ей под ноги целый мир, а теперь мне придется жить в ее квартире. Но это ничего, главное, что я возвращаюсь – мансарды, Монмартр, Тулуз-Лотрек, абсент... Я возвращаюсь... Я возвращаюсь... Пожалуйста, принесите чаю покрепче... Стучат колеса "Север-экспресса"...

Интересно, как это было, что она почувствовала, когда получила телеграмму: "Здравствуй зпт Серафима тчк Приезжаю вечерним "Север-экспрессом" тчк Третий вагон тчк Твой Сергей тчк"?

Вдруг ничего? – наша история длилась меньше месяца. Неважно... Можно быть с женщиной год, а потом забыть в одночасье, а иногда одного часа, проведенного наедине, хватает, чтобы связать людей навсегда.

...Представляю: звонок, она открывает дверь, и: "Вам телеграмма, госпожа", она читает и бросается почтальону на шею...

Могло так быть? – не знаю, не знаю, в конце концов, я поломал ей жизнь.

«Меня ждут допросы... Наверняка, скандалы... Возможно, разорение...»

Прошел год. За год все могло измениться. Она могла измениться. Могла выйти замуж. Могла уехать. Могла умереть.

Стук в дверь – проводница принесла чай. Знаете, принесите мне сразу еще стакан. И коньяку!

Всё, что угодно, могло произойти! Допустим, я приезжаю, а меня никто не встречает. Уже и перрон опустел, а ее все нет.

Чемодан – в камеру хранения. Нетерпеливое дребезжание, откуда-то из норы выползет консьержка в молью траченной накидке.

- Мадам Корзухина здесь живет?

Водружает на нос очки, ловит героя в крестик прицела и замирает, словно перепуганное насекомое.

Таращится, как сыч, просто ест меня глазами.

- Мадам Корзухина живет в этом доме?

Молчит: жилистая шея вытянута, глядит, не моргая. А потом словно кто-то кнопку нажимает: вскидывает руки, задевая при этом газету, и начинает суетиться.

- Седьмой этаж! Дверь направо!

- Мадам у себя?

- ...Я, месье, право, не знаю, месье... по-моему, она не выходила, я задремала за столом, так что извините...

- Ну-ну, не стоит. Я, пожалуй, поднимусь, посмотрю.

Он улыбается.

- Лифт не работает! – это уже в спину, уж слишком я спешу.

И не успеваю я исчезнуть, как эта облезлая мышь хватает телефон и заскорузлым пальцем начинает наяривать в полицейское управление.

- Алле, это набережная Орфевр, инспектора Жиля будьте добры, как дрожат пальцы, она спихивает со стола календарь, роняет чернильницу, срывает со стены телефонный справочник, а под ним, пожалуйста, пожелтевший уже фоторобот доцента Голубкова, это опаснейший преступник, может быть, это перестраховка, но в нашем деле нужно любую случайность предусмотреть, уж вы-то понимаете меня, мадемуазель Жильберта! - О, как я вас понимаю! - Жиль, тебя третья линия, сейчас иду, а кто выхлестал мой кофе, что за свинство, в конце концов, слезай к чертовой матери с моего стола, алле!..

- Алле!

И вот он, этот восхитительный холодок, пробегающий по спине, по затылку стриженому (без окантовки), а вы не ошиблись, мадемуазель Жильберта, ужас и торжество, это точно он, господин инспектор, как я был прав, моя интуиция меня не подвела, уж теперь-то и комиссар и эти недоноски из бригады Симоне перестанут острить в мой адрес, оставайтесь на месте, спрячьтесь, мы будем через две минуты. По машинам, по машинам, внимание всем постам, включайте же сирену!..

- Могу я увидеть госпожу Корзухину? - А здесь такие не живут. - Нет, позвольте... - Если вам нужна женщина, которая здесь жила раньше, так она сейчас в тюрьме! - Где? - В тюрьме. Она была арестована за организацию убийства своего мужа – вы что, газет не читаете? – Я приезжий. - А-а, ну тогда конечно. Все газеты об этом писали.

И смотрят проницательно, из-за мужниного толстого живота осторожно высовывается женская рука и цепляет на дверь цепочку.

Они провожают его глазами. И тут раздается неизбежное: - Трах-ба-бах! Полиция! Не двигаться!..

Доцент бежит по крышам, и стрелы барабанят по металлочерепице.

Это не фильм, это клип ЭмТиВи, такой бешеный экшн! И Слэш выдает сумасшедшее соло на электрогитаре.

Серафима спасена.

Крепкий орешек улыбается в камеру.

Счастливый The End.

Голубков дает волю своей фантазии, рисует все более драматические этюды, находя во всем этом какое-то извращенное удовольствие.

Он видит себя, окутанного сизым дымом, отчаянием и непониманием – он сидит в букинистической лавке. Он читает старые газеты, на первых листах которых – Серафима, Серафима. Коллажи, заголовки, карикатуры, блондин в гвардейском мундире, труп наместника Семиречья и, опять-таки, фоторобот самого Голубкова.

Серафима... Она мертва... Он опоздал... Он, это он во все виноват... Как же так? Серафима, его Серафима убита родным братом (или, par exemple, кузеном), который таким образом решил стереть позорное пятно с чести своего треклятого семейства. Что же делать, что мне теперь делать?.. Он останавливается... Что, почему я здесь? Я никогда не любил кладбища. Любителей побродить по ним считал больными людьми... Я никогда не любил кладбища. А может быть, любил, но стеснялся этой, почти задушенной, подсознательной тяги.

Я иду между гранитных обелисков, на которых играют редкие лучи солнца. Они с трудом пробиваются через густые буковые кроны. Под ногами мраморная крошка. Прохладно. Виноградные лозы на запястьях кладбищенских богинь...

У ее могилы стоит молодой человек в черной одежде. Цветы – белые орхидеи.

- Красивая женщина.

Молодой человек оборачивается.

Перед ним я – человек в бежевом пальто. В руке зонт и замшевые перчатки. Пенсне и шляпа.

- Кто вы?

- Да в общем, никто. Просто я иногда люблю побродить здесь… в поисках вдохновения...

- Вы поэт?

- Писатель.

Сергей Павлович подходит ближе – Серафима улыбается ему с гладкой поверхности памятника.

- Я, кстати, вам не помешал?

- Нет... В общем, нет. Возможно, даже наоборот. Когда стоишь здесь один, её смерть слишком очевидна. Впрочем, когда вокруг толчется куча родственников, она еще очевидней.

- Понимаю.

- Ненавижу их...

- Закурите?..

- Спасибо.

Протягиваю портсигар. Ему лет двадцать. Ухоженные пальцы, ногти с белой кромкой. Мокрые волосы – пришел без зонта, попал под дождь – светлая длинная челка падает на глаза.

- Как это случилось?

Он фыркает: – Вы что, газет не читаете?

- Нет, я не слежу за прессой... К тому же...

- Что?!

- Я приезжий...

- Тогда вам стоит послушать эту замечательную семейную сагу.

Фыркает.

- Она была моей сестрой… Или кузиной… Может быть, вам покажется это противоестественным, но я любил ее.

Здесь это в порядке вещей – Содом и Гоморра, хотя нетрадиционный секс лучше заказывать через портье – так безопасней, полиция нравов не дремлет. Кажется, Серафима говорила об этой странной страсти, но я не придал значения.

- Все эти негодяи считают, что я сделал это, спасая честь семьи... Хотя, вы знаете, я говорил ей и о чести семьи, ну, среди прочего, когда пришел тогда к ней... Она была замужем за большим человеком… и изменила ему с каким-то ублюдком! Обманутый муж, конечно, пытался принять меры, но чертов уголовник его прикончил, представляете, забил насмерть табуреткой! Это было событие, да-а!..

Качает головой с каким-то странным восхищением...

Сергей Павлович щурится – он всегда так делает, когда во рту сигарета...

Он роняет окурок, старательно давит его носком черной, в капельках, туфли.

- Вон урна.

- Что вы сказали?

- Мы на кладбище...

- Да, верно – мы на кладбище...

- А я... вас знаю.

- Да?

- Знаю. Вы тот самый тип, который сделал ее вдовой, верно?.. Наверное, у вас и на меня тоже есть виды?

Фыркает.

Так странно, но я не хочу его убивать. В руках белые орхидеи. Может, и такая любовь имеет право на жизнь?.. Юное лицо искажено странной гримасой – здесь боль и насмешка. Но страха я не вижу.

- И не увидишь! Еще один мерзавец, просто еще один мерзавец, с которым она путалась. Давай, режь меня, потому что я-то тебя точно не помилую.

- Глупый мальчишка!..

Это кинопауза – глаза в глаза – долгая.

Голубков отводит взгляд, с поверхности памятника улыбается Серафима.

Голубков отворачивается и идет прочь.

Он слышит сзади щелчок – один, а потом второй.

Роковые стволы Ле Пажа в руках молодого человека.

- Я выстрелю!

Дождь начинается опять, барабанит по листьям буков и грабов.

- Прощайте.

Сергей Павлович открывает зонт – "Три слона", купленные на толкучке, а не подаренные Серафимой, как хотелось бы.

********

А может быть, так?

Голубков окликает возницу: - В чем дело, браток?

- Все, барин, дальше не проедем.

- Да что там такое?

- Блудницу жгут...

Он спрыгивает на землю.

Это город мракобесов. Что случилось, пока его не было?

- Эпидемия, сударь, наказание божье – это город распутниц, похотливые твари навлекли на нас небесную кару!

Сергей Павлович видит: беснующееся стадо тащит к эшафоту молодую женщину.

Добрые горожане плюют ей в лицо, бьют немилосердно, так что она падает, и ее волокут за волосы.

И тогда приват-доцент вынимает меч и идет вперед. Вот он ускоряет шаг, вот уже бежит: меч вонзается в спину склонившегося над Серафимой верзилы, лезвие выскакивает из груди. Голубков выдергивает клинок и ловит за шкирку одну из прыгающих вокруг нее фурий. Она взвизгивает, а уже в следующее мгновение ее голова катится под ноги толпы.

Начинается смачное избиение скотов.

Когда все наконец разбегаются, на брусчатке остается десятка два трупов. Приват-доцент осторожно поднимает Серафиму Владимировну и уносит ее на руках из зачумленного города.

Начинается дождь, костер на площади потихоньку угасает...

********

...Мне нравится мой герой Голубков. Мне нравятся сентиментальные негодяи...

********

Напоследок можно ещё что-нибудь неприличное, что-то такое, что лезет в доцентову голову все чаще и отчетливее, по мере приближения экспресса к Поляне Вакхических Свиданий: фильдепёрсовые чулки, белые бёдра… Пойманные форели… Колеса стучат, кренится набок стриженая голова.

Стакан падает на пол.

Спит приват-доцент...

Глава 13.

Была ли Серафима?

- И что, ты пойдешь?!

Заданный вопрос подвисает в воздухе на несколько секунд.

Серафима Владимировна молчит. Серебряная ложечка нервно бьется о краешек блюдца, вызванивая пожарную тревогу.

- Да перестань ты бренчать ради бога! На тебя уже люди оборачиваются!

Официант приносит заказ. Все время, пока он выставляет на стол тарелки, над столом гудит молчание.

- Нет, Фим, ты ответь: что, ты в самом деле собираешься на это свидание?

- А ты мне хочешь что-то другое посоветовать?

- Что тут советовать! – Нужно звонить в комиссариат!

- О-о... Браво, подруга! Отличная мысль...

- Фима, не надо сарказма! Ты подумай, ну кто он тебе?.. Тоже мне, Кончита нашлась... Да у тебя только начала жизнь налаживаться, и снова этот... Что ты думаешь, почему он объявился? – Просто наверняка на мели, податься ему некуда, вот тебе и звонит! Надо в полицию обращаться, а то он тебя в покое не оставит!

- Перестань горячку пороть... Ты же о нем ничего не знаешь.

- Ты о нем много знаешь! Подумаешь, потрахались они с месячишку год назад!

- Прекрати!

- Нет, постой!.. Может, действительно, а? – может, это любовь, а, ты мне скажи!

- Может, любовь!

- Ага!.. И сколько у тебя их было, этих любовей, за последний-то год?

- Сколько было, все мои! Ты за мной не подсчитывай, за собой считай... если со счета не собьешься!

- Ай-яй, боже мой!.. Что твориться - наша маленькая Серафима оскорбилась!

- Наша маленькая Серафима устала слушать твои мерзости... Если тебя жаба душит из-за того, что о маленькой Серафиме помнят целый год, а о тебе забывают сразу, как ты дверь за собой закроешь, так это уже твои проблемы! Сходи к психоаналитику, он тебе скажет, как лечат черную зависть!

- Черную зависть, прелестно...

Высокая брюнетка вздергивает сумочку на плечо и встает. Длинные ноги в высоких сапогах обносят вокруг стола ее роскошное тело. Она наклоняется над Серафимой – выглядит это так, словно подъемный кран опускает свою ажурную стрелу.

- Найдут тебя, дуру, как мужа твоего, с проломленной черепушкой...

Сверху вниз – фьють! – посылаем сладенькую улыбочку.

- Пока, Королева Снежная... Привет передавай своему уголовнику.

Уплывает, стерва... Она уплывает, оставляя деньги поверх счета – за себя и за меня плюс чаевые – оставляя деньги и свою подлую правоту...

Я вздрагиваю, когда у меня в сумке начинает звонить телефон... Но это всего лишь звонок из редакции – на этот раз...

********

Многолюдная площадь в центре столицы. Жарко. Белая знойная площадь. Желтое небо. За столиком двое – он и она. Между ними лежит букет, лежит, как разделительная полоса, как фронтир, как шлагбаум, не просто лежит, перечеркивает.

Перечеркивает этот стол, этих двоих, даже эту площадь перечеркивает.

Перечеркивает даже сам себя: розы совсем свежие, но вот они на глазах чернеют, свешиваются головки, словно опаленные огненным вихрем, лепестки закручиваются от невыносимого жара.

Черные трещины.

Нелепо, нелепая пантомима – чувство такое, что тебе заклеили рот...

Не с кем бороться – Всё? – да, всё, эту площадь мне не перейти...

Серафима!!!

Оцените метаморфозу – крик, визгливый почти, внутренний вопль обреченного, выходит наружу в таком цивилизованном, таком нейтральном обличии – просто в форме пусть неприятного, но в целом будничного вопроса. Сейчас она ответит, так же сдержанно, и они разбегутся по своим конторам. Вечером он снимет стресс водкой, утром опохмелится, еще неделю пострадает, потом найдет себе кого-то еще, и уж совсем потом, скажем, через пару месяцев, встретив её тоже с новым кавалером, чуть заметно кивнет...

Серафима!!!!!

- Итак... Значит, всё, любовь закончилась?

- Серёжа!.. Ну что за драмы... Смешно даже...

- Тебе не нужно стесняться, просто скажи мне правду: "Да, Голубков, да, всё".

- Да, Голубков, всё.

- Но этого не может быть!.. Так не может быть, не должно!

- Серёжа, не нужно...

- Я не верю, я не верю тебе!.. Я прошу тебя стать моей женой!.. Серафима!!!

- Серёжа, пусти! Встань немедленно! На нас смотрят люди!

- Серафима!

- Голубков!

Вот так, и победитель получает даже меньше, чем ничего. Поражение следует за поражением, и ведь это даже не конец истории...

Когда-то я уже здесь был. Я не помню... Может быть, спешил к причалу, где арендовал плавучий дом для наших с Серафимой свиданий, может быть, проходил здесь случайно, полный смутных предчувствий, шквал которых обрушивается на любого туриста, первый раз появившегося в этом городе. Я не помню. Оглядываешься назад, а там только рваные кадры, да и те не разглядеть – тонут во мраке.

Серафима... Я теперь не уверен: была ли Серафима?..

Ветер крутит по мостовой первые желтые листья, спрашивает меня, и в его голосе я чувствую легкое раздражение: - Доцент, а может, это уже конец истории?..

Глава 14.

Полоний.

Площадь в центре провинциального города.

Спустя месяц после расставания с Серафимой.

Небритый тип в мятой светлой паре сидит под зонтом с рекламой сигарет "Pall Mall".

Это всё ещё я, ваш старый знакомый Сергей Павлович Голубков, приват-доцент. Здрас-сс-сь...

Передо мной на белом пластмассовом столике бокал с пивом, тарелка, полная растерзанных креветок, и газета с анонсами гладиаторских поединков.

Над тарелкой вьются мухи. Марк Крысобой против Кузнеца Вакулы. Серые язвы, потеки от пролитых напитков.

Жарко. Белая знойная площадь. Желтое небо.

Сигарилла в углу рта. Черные трещины.

Прищуренный глаз – привычка.

Голубков глядит на дорогу: над ней колеблется знойное марево, автомобили, появляющиеся вдали, отражаются в покрытии, словно в воде.

- Сергей!?

Меня окликают, но я не слышу.

Из колеблющегося воздуха возникает фигура самурая.

Такеши Кетано, человек-загадка...

Человек-ребус.

Кубик Рубика.

Конечно, это только версия, ее нельзя проверить, но, главное, есть определенное удовлетворение от творческого процесса – почему бы и нет, ведь и опровергать эту версию некому: он видит Кетано в его родном кочевье; думаю, туда бы он вернулся, если бы нам удалось сорвать банк.

Ты уверен? – Да, я так думаю. Да, я уверен: он не смог бы просто довольствоваться деньгами и просто прожигать жизнь. У Такеши был комплекс самозванца, и я полагаю, он постарался бы разобраться с ним раз и навсегда.

Я представляю его в роли Великого Кагана, объединяющим стакские орды в одно железное войско, вижу, как он обучает молодых владеть оружием, вижу, как он устраняет непокорных ханов, как вербует наемников, как рассылает лазутчиков по дальним землям. "Мне хорошо в моем кочевье" – не лги мне, пожалуйста, не лги; ты участвовал в чайных и прочих церемониях, читал философов, грешил сочинительством – и я вижу, как ты морщишься, сталкиваясь ежедневно с неотесанностью и примитивностью соплеменников-пастухов.

Следующее видение: завоевание Киото. Такеши – у него на лице презрительная гримаса – сидит в седле и наблюдает за тем, как его тургауды развешивают на воротах взятого замка снобов в шелках, этих собак, которые когда-то давно, прямо скажем, очень давно, смели называть Великого Воина байстрюком.

- Серёжа!

Голубков вздрагивает – призрак Такеши исчезает. Исчезает посреди Третьего видения; исчезает, все же успев спасти его от замахивающегося тевтонца...

Я понял, почему ты спас меня. Почему поделился выигрышем.

Я оборачиваюсь. Какой-то чёрный в рясе. Ползет прямо ко мне. И оставляет за собой мокрый черный след. Где я видел этого старика?

- Здравствуй, Серёжа.

- ...Добрый день, мэтр Полоний. Сколько лет...

- Больше десяти.

- Больше десяти!.. Вы не постарели. Удивительно.

- Режим и дисциплина. В Ровенгарде люди стареют медленно. Можно мне присесть?..

- Ровенгард... Город-сказка... Как он?

- Он все хорошеет.

- Могу себе представить...

- М-да... Расскажи о себе. Что ты здесь делаешь? Видок у тебя неважный. Неужели настали черные дни?

- Неужели вам это интересно?

- Твой вопрос обижает меня. Я всегда интересуюсь судьбой своих учеников, пусть даже бывших, и, более того, стараюсь принимать в них хоть какое-то участие. Тебе же известны наши принципы.

- Известны.

- И я готов предложить тебе любую помощь, если, конечно, ты в ней нуждаешься, и если такое предложение не оскорбит тебя.

- Спасибо, мэтр, но я обойдусь. Не тратьте на меня свое время.

- Серёжа-Серёжа... Ты не изменился – все тот же строптивый нрав. Хотя прошедшие годы оставили на тебе свой отпечаток... Ты постригся... И этот шрам, он откуда?

- Вы тоже не изменились, мэтр. Все так же настойчивы. К сожалению, мне пора.

- Постой! Я ведь искал тебя.

Голубков, который уже успел встать, снова садится. Вздыхает. Что полезного можно почерпнуть из общения со старым хитрецом? – Беглый осмотр: дубленое лицо, глаза доверчивые, сеточка морщин, волосы уже совсем белые, но ухоженные. Перстни на пальцах.

- Искали... По какой надобности?

- Ты только пойми меня правильно. Не то, чтобы я специально приехал сюда посмотреть на твою располосованную физиономию... Просто я рад, что встретил именно такого человека...

- "Такого"?

- Такого... В принципе, мы никогда не упускали тебя из виду, и я более-менее представляю себе твою биографию. Ты участвовал в нескольких широкомасштабных военных кампаниях, служил в разведке, у тебя есть опыт проживания в разных странах, знание языков, и, кроме того, а это далеко не маловажное обстоятельство, ты ведь хочешь вернуться в Ровенгард?

- Я потрясен вашей осведомленностью.

- Ты хочешь вернуться. И я готов предоставить тебе такую возможность. Буду с тобой откровенен. Я веду большой караван из Ровенгарда. Нас сильно потрепали в пустыне, начальник разведки погиб. Поэтому, приехав сюда, я первым делом обратился в наше посольство, и мне моментально выдали информацию на всех "диких гусей", находящихся здесь. Ну а увидев твое имя, я, естественно, заинтересовался.

- Думаю, ваши кадровики уведомили вас, что я особенной преданностью не отличаюсь.

- Да, то, что ты подонок, мне хорошо известно. Но какое это имеет значение: наемник, который обманывает врагов Ровенгарда, тем самым служит Ровенгарду. Мне нужен разведчик, который сможет обеспечить безопасность людей и груза.

- Какой груз?

- Ювелирные украшения, драгоценные камни, оружие, чертежи, инструменты – все на продажу.

- А после?

- А после расчет и билет до Ровенгарда.

- Билет до Ровенгарда... Где ж вы были раньше?..

- Что-что?

- Ничего. Какая оплата?

- Так мы договорились?

- Мы начинаем договариваться...

Это была западня. Но западня, о которой знаешь – не западня.

Голубков не колеблется.

Старцы не прощали отступников, предпринимали меры, чтобы за отступничество наказать.

Это может показаться глупым – действительно глупо воображать, что за тобой будут охотиться десять лет – но, может, Троцкий тоже так думал...

********

Голубков рассеянно смотрит на арену: Кузнец Вакула опускает тяжелый молот на переносицу противника, чернь подставляет бокалы – плесните, плесните и нам кровушки, Марка Крысобоя в глубоком нокауте уносят санитары...

Нет, глупо. Это не может быть ничем иным, кроме как совпадением. Полоний привел сюда целый караван не для того, чтобы высечь своего бывшего школяра. Другое дело, что, оказавшись здесь по своим делам, он мог решить попутно разобраться еще и с ним. Вот я приехал, вот вакансия, вот я смотрю списки кондотьеров, какое-то знакомое имя, так это же тот самый беглец, помнишь, я из-за него тогда чуть не лишился места, точно он, ты посмотри на него; и по возрасту совпадает, и не решить ли мне эту проблему попутно.

Но откуда он все обо мне знает?.. Возможно, через осведомителей справки навел, я ведь закидывал Большому Бобу удочку насчет работёнки.

Следующая пара, бойцы полутяжелого веса: Гоблин Торро против Мурьеты. Хлеба и зрелищ, хлеба и зрелищ, девушки из групп поддержки вздергивают ножки, трибуны ревут, трепещут в руках желтые и черные флажки.

Согласиться, что ли?

Старый лис рассчитывает получить мое согласие, думает, я приму вызов...

В конце концов, можно уехать...

Куда и зачем? Некуда мне ехать, и пусть, что ли, завяжется новая интрига, хоть какие-то градусы – доведу караван до места назначения и перережу гипнотизеру глотку...

А может, повторить номер с БагДадской казной? – увести у старцев груз, и продать на черном рынке Калькутты...

Надо соглашаться, поиграем, а то я здесь просто сопьюсь...

Голубков лениво поднимается и лениво аплодирует удачному выпаду Мурьеты, и швыряет вниз стаканчик с мороженым, целясь в тушу Гоблина Торро...

Глава 15.

Таманцев.

Сергей Павлович Голубков, приват-доцент, стоит посреди номера дешевой гостиницы.

Это убогая комната с выцветшими обоями. В ней ничего нет, кроме кровати, тумбочки и стула. Нет даже шкафа, туалет и душ на общем коридоре. Нет холодильника. Телевизора, и того нет.

Зато есть зеркало.

На смятой постели валяется его светлая пара. Настало время прятать ее в чемодан.

Голубков влезает в свои старые джинсы цвета хаки и в такую же безрукавку. Просовывает голову в горловину кольчужной жилетки. С кряхтением нагибается, чтобы зашнуровать высокие армейские ботинки.

Надевает на плечи ремни с чехлами: слева короткий латинский меч, справа под мышкой тяжелый нож.

И, обязательно, круглые темные очки.

Голубков смотрит на себя в зеркало...

Потертая кожаная куртка, браслеты с шипами – всё надоело... Но альтернативы не видно.

Надоело выживать.

После того, как дело будет в шляпе, я, точно, сниму бунгало где-нибудь на побережье и целый год буду разлагаться: кататься на доске, знакомиться с девушками, буду спать до полудня... да, все больше спать, не надо девушек.

Чемодан – в камеру хранения; он забрасывает за спину пыльный армейский рюкзак и отправляется за город, к месту сбора.

…Теперь о деле. Сценка с одеванием главного героя, это так, зарисовка. В лагерь доцент ехал не один. Караван, видимо, действительно серьёзно потрепали, нужны были новые люди, и Сергей Павлович настоял, чтобы рекрутирование добровольцев было поручено ему.

Они с Полонием довольно долго препирались по этому поводу, и в итоге пришли к компромиссу такого содержания: Голубков приводит с собой пятьдесят человек, двадцать из которых переходят в его подчинение, остальные пополняют собой отряды охранения. При этом все волонтеры должны пройти собеседование с начальником каравана. Этот последний пунктик Голубкову очень не понравился, и они проспорили еще добрых полчаса.

- Зачем начальник каравана? Я привожу солдат, и с теми из них, которые перейдут под его начало, пусть делает, что хочет, и о чем хочет, говорит, а с разведкой я разберусь сам. И я сам решу, кто переходит в мое подчинение, а кто остается в охранении.

- Серёжа, так нельзя, в конце концов, должна быть субординация, уясни это сразу, начальник каравана он, а ты его подчиненный.

- Тогда пусть сам занимается подбором людей.

- Он не может.

- Это почему же?

- Он не должен оставлять лагерь. Места здесь неспокойные, в город караванщиков не пускают, гарнизон нам в случае чего на помощь не придет, так что все правильно. Ты приводишь людей, он их смотрит, кого-то, уж извини, отсеивает, и решает, кто будет в охранении, кто в разведке. На то он и начальник.

- Это просто самодурство. Если я привожу человека, про которого знаю, что он хороший следопыт, почему его нужно ставить конвойным? С этим невозможно согласиться.

- Если ты приведешь такого человека, мы, естественно, учтем его специализацию. Но ты меня тоже пойми: охранение не должно проигрывать разведке – двадцать головорезов, подконтрольных только тебе – это слишком!

- Ах вот как! В таком случае мы, видимо, не сработаемся.

- Сергей Павлович, не заводись...

- Если вам нужны проверенные люди, навербуйте их сами.

- Что я понимаю в военном деле?

- Пусть ваше посольство навербует.

- Наемники неохотно сотрудничают с официальными структурами.

- Простите, мэтр, но если вы не доверяете мне, почему я должен доверять вам? Может, когда мы доведем караван до Карфагена, вы меня тут же и расстреляете.

- Зачем?

- Чтобы не рассчитываться, к примеру.

- Серёжа, Серёжа, ты меня совсем за каторжного держишь. Хочу тебе напомнить, что большей частью своих умений ты обязан мне лично, однако я к тебе не предъявляю претензий за все потраченные на тебя годы...

И так далее. В конце концов, с большим скрипом, они сошлись на следующем: людей для авангарда Голубков выбирает сам, но каждый из них все же проходит собеседование с начальником каравана, который волен оставлять их или отсылать прочь – по своему усмотрению.

На сборы Голубкову дали неделю, и целую неделю он лазал по всяким злачным местам, выискивая подходящих людей.

Действовать приходилось с оглядкой: доцент вполне допускал вероятность встречи с подсадной уткой, так что откровенничать особенно ни с кем не приходилось. Правда, один раз ему повезло; встретил двух хасидов Сиу, которых знал еще по мильритской кампании. Это были настоящие outlaws-негодяи, которых не было нужды подозревать в сотрудничестве с ровенгардскими чинушами. Сергей Павлович хорошо их помнил, они могли ему пригодиться, да и у пресловутого начальника эти кандидатуры вряд ли вызвали бы нарекания: оба были настоящими профи, отличные следопыты, мастера маскировки, они производили впечатление незаменимых спецов.

В общем, долго ли, коротко ли, а к назначенному сроку отряд необходимой численности был сформирован. Голубков назначил местом сбора пустошь за Северными Воротами, и именно туда он теперь и направлялся...

Какой бы там начальник ни занимался устройством лагеря, свое дело он знал.

Еще только приблизившись к большим кострам, окружавшим стойбище, весь отряд Голубкова уже был как на ладони, тогда как самим наемникам ничего кроме огненных столбов, швыряющих в небо целые тучи искр, видно не было. За линией костров начиналась полоса мрака, довольно широкая – только шагнув в нее и немного пообвыкнув, визитер наконец мог различить смутные очертания кибиток, стоявших крУгом. Здесь, за рогатками, располагались первые караулы; они стояли часто, вооруженные арбалетами и пилумами воины-сарматы.

У каждого караульного на шее висел рог, у каждого третьего на привязи сидела свирепого вида молчаливая собака в шипованном ошейнике. Далее стояли палатки солдат, и возле каждой обязательно стояло еще по одному вооруженному человеку. За палатками спали привязанные к вбитым в землю столбам верблюды, стояли кони. Еще ближе к центру в выкопанных ямах тлели углями костры, у которых сидели негромко переговаривающиеся люди. Над ямами были натянуты косые навесы – огонь был практически невидим. А в самом центре стоял большой шатер, окруженный ровенгардскими меченосцами. Впрочем, на случай нападения именно здесь агрессоров поджидал сюрприз: сокровищ в шатре не было, зато он был битком забит ровенгардской солдатней.

Все тактические хитрости Голубков подмечал чисто автоматически, следуя за своим провожатым и невольно проникаясь уважением к начальнику, так грамотно и добросовестно организовавшему охрану лагеря.

Это еще и притом, что Голубков не знал о несущих охрану далеко за огненным рубежом разведчиках, которые успели свистом предупредить караульных об их приближении задолго до того, как они пересекли линию костров.

Встретили нас безо всякой помпы. Сразу разместили в двух больших палатках. Встреча с пресловутым начальником лагеря была назначена на утро.

Его фамилия была Таманцев. У него был прямой взгляд и отменная выправка. Форма сидела на нём безупречно.

- Ты! Остаешься. С сегодняшнего дня поступаешь в распоряжение начальника разведки...

Таманцев идет вдоль строя.

- Покажи мускулы!.. Так... Отец, а ты не староват для таких проделок? Сергей Павлович!

- Пусть останется.

- Хорошо... Вы двое, два шага из строя...

Два воина Сиу нехотя выходят вперед. Раздается чей-то смешок, кто-то пытается поддеть хасидов; последние, в свою очередь, лениво огрызаются.

- Н-ну!..

Таманцев некоторое время молча разглядывает их, и под прицелом его спокойных глаз пейсатые верзилы начинают нервничать и дергаться, сзади колют в спину чьи-то сдавленные хиханьки.

А Таманцев все молчит, так что ситуация становится неловкой, напряженной и комической одновременно. Затем Таманцев отворачивается, и Голубков слышит его голос: - Собирайте манатки и катитесь обратно в город...

- Я не понял!

- Чё за дела-то, э?

- Надеюсь, это шутка?..

Таманцев останавливается, оборачивается и, не глядя на Голубкова, повторяет: - Что вам неясно, вы, двое – свободны! Стража, проводите их до границы лагеря!

- Да что такое?

- Слышь, ты!..

- Вы отдаете себе отчет?

- Разговоры отставить!

- Да ты мудак, мля! Иди сюда, мля!

Таманцев снова останавливается. Возле новобранцев начинается возня, два ражих хасида вырываются из цепких лап ровенгардских стражников и выкрикивают в его адрес оскорбления, изо всех сил нарываясь на драку.

- Ну, иди сюда, на! Ты мудак, на!..

- Отпустите их!

- Чё ты, на?

Они набрасываются на него одновременно, налетают ураганом, и даже слишком ретиво; Таманцев отклоняется, чуть поддевает плечом одного из нападавших, и вот они оба с проклятиями падают, как-то нелепо зацепившись друг за друга.

Таманцев идет по кругу, позволяя им подняться и снова на него наброситься. Выполнив нырок, он пропускает над собой одного из противников и врезается в другого – его локоть попадает хасиду в шею, и тот, взбрыкнув ногами, опрокидывается на песок.

В общем, безупречно, но я так тоже могу.

Таманцев снова идет по кругу, меланхолично насвистывая "семь-сорок".

Второй Сиу вынимает засапожный нож. Похоже, вид стали провоцирует начальника лагеря на расправу; тридцати секунд не проходит, как Сиу валится рядом со своим начинающим приходить в себя напарником, валится окончательно и навсегда.

Таманцев поворачивается к новобранцам.

- Нам предстоит долгий и опасный путь. Путь через пустыню, путь, полный опасностей. Не все пройдут его до конца. Есть только один способ выживания в таком походе – беспрекословное повиновение. Забудьте о том, что вы вольные стрелки, с сегодняшнего дня вы – подчиненные. Выполняйте приказы, и в конце похода получите награду...

Чтобы всем было ясно: людей, которые пытаются спорить с пустыней, она убивает; тех, кто будет пытаться спорить со мной, убью сам...

Неспешно ступает верблюд

Прыгая шар травяной

Катится к горизонту

Вчера произошло небольшое приключение: песчаный дракон растерзал верблюда вместе с погонщиком. В начавшейся суете я заметил Таманцева: он спрыгнул с лошади, достал какой-то зачехленный тубус, оказавшийся самодельной шайтан-трубой, неторопливо прицелился и разнес рептилию в клочья... После чего караван двинулся дальше...

********

На складном столике перед Таманцевым телячьи шкуры с письменами, карты дальних земель. Он ждёт. Ждёт, зная почти наверняка, что сегодня к нему должен зайти Голубков. Позади остались долгие изнурительные переходы, стычки с бедуинами, песчаные бури; караван дошел до Карфагена, груз реализован, и завтра им снова выступать в поход, чтобы северными тайными тропами, через плоскогорье Моандоранг и мертвые города Месопотамии вернуться к границам Ровенгарда.

Таманцев смотрит в пламя костра, но видит не огонь, взгляд направлен внутрь, информация как бы считывается с внутренней стороны сетчатки: он видит реку с неторопливым течением и чистой водой, мелкую заводь, тучи водомерок, гоняющихся друг за другом, и у самого берега – вот он, сонный усатый сом, лениво шевелящий хвостом. Где-то дальше вниз по течению парни в белых рубахах заходят в воду, разворачивая бредень. Фыркает конь, пасущийся неподалеку, мотает головой, отгоняя мух и комаров. Устя приносит молоко в кувшине, вот она идет к нему, босые ноги ступают по клеверному мягкому полю.

Штирлиц сидит у немецкого камина. И "где-то далеко, очень далеко, идут грибные дожди"...

Голубков скоро заявится.

Таманцев усмехается, вспоминая их давешний разговор за жизнь.

- Жизнь нужно смотреть.

- Нет, жизнь нужно строить. Потомкам останется построенное нами.

- Что вы строите, охраняя караваны старых скопидомов?

Штирлиц прячет улыбку: вопрос прямо в точку, дружище.

- Славу нашему имени – вот что я строю; мои соотечественники прославлены как воины, воспевающие верность.

Ответ достаточно ловкий, вот только не знаю, удовлетворил ли он этого хитрого змея. Ничего, скоро я буду это знать.

Груды пергаментов передо мной – тайнопись, понятная посвященным: итоги долгих скитаний, информация о крепостях базилевса, о секретных военных базах, о заоблачных перевалах, о численности армий, о карстовых полостях, лежащих под землей и способных привести к незапертым воротам столиц, о кораблях восточных сатрапов, о больших торговых путях, о переговорах империй, направленных на установление нового мирового порядка – здесь есть все, что должно знать нашим штабистам. Что я строю, что охраняю? Что я здесь делаю? – Это знают те, кто читает донесения: мои и таких, как я. Благодаря этим донесениям была уничтожена рать Гартарии, тайно выступившая в крестовый поход против Славгорода. Братья встретили их на бродах Роси и напоили свои мечи их кровью. Кто бы ни шел в мою землю, с острым мечом или с коварной проповедью, братья всегда были готовы к встрече гостей... Как я сейчас.

- Здравствуй, Сергей Павлович.

- Здравствуйте, Таманцев. Можно подумать, что у вас на затылке глаза.

- Я тебя ждал. И зачем ты пришел, знаю.

- Значит ли это, что у нас мысли сходятся?

- Едва ли.

- Перестаньте. Вы ведь не просто караван-баши; уверен, у себя на родине ты мог бы стать канцлером, да и в любой стране, вы легко можете сделать карьеру: военную или политическую. На что вы тратите свою жизнь, обслуживая торгашей? Одним желанием всегда держать свое слово этого не объяснить.

- Не будем обо мне. Давай к сути.

- Вы лаконичны, как один мой знакомый самурай. Суть проста: Полония в расход, дивиденды поровну.

- Заманчиво, но боюсь...

- А вы не бойтесь, Таманцев. Страх – плохой советчик.

Таманцев усмехается.

- Что делает тебя таким самоуверенным: неужели два десятка балбесов, которых ты расставил вокруг палатки?

Доцент перестает улыбаться. Таманцев продолжает, как ни в чем не бывало: - Полоний говорил, что ты попытаешься предать его. Что ж, предательство – распространенная вещь, и ничего примечательного в нем нет. А вот зачем тебе понадобился я?.. Поговорим о тебе? Что скажешь?

Голубков стоит, склонив к плечу голову, сузившимися глазами пытается достать до моих тайных мыслей.

- Так как? Пооткровенничаем?

- Пожалуй, не стоит.

- Боюсь, что придется. Сам посуди: со мной откровенничать лучше, чем с ровенгардскими тюремщиками.

Таманцев поднимает трубку: - Стах, зайди к нам.

Полог откидывается и входит седовласый сухопарый дед с кожаным мешком в руке. Он развязывает мешок, переворачивает, трясет, и на пол выпадает окровавленная голова. Голубков узнает Билли Енота, одного из разведчиков, которых он, предварительно сняв стражу, расставил вокруг палаток Таманцева и Полония. Он расстался с ним пять минут назад, перед тем как войти в палатку Таманцева.

Таманцев жестом отпускает Стаха. Лицо доцента становится спокойным и злым.

- Ну так что?

- Что "ну так что"?

- Не расскажешь, почему ты решил, что мне предательство так же привычно, как тебе?

- Расскажу?.. Да, пожалуй, что и расскажу. Просто, видишь ли, я думал, что ты умный человек, а оказалось, что ты обычный городовой, просто констебль с кокардой.

Голубков разворачивается, чтобы уйти, но Таманцев окликает его.

- Я не отпускал тебя. Сядь и приготовься отвечать на вопросы.

Приват-доцент останавливается. Он стоит, склонив стриженую голову, на скулах ходят ходуном желваки. Потом, глубоко вдохнув, он разворачивается.

- Сейчас я тебе отвечу.

Он бьет, целя в челюсть, стремительно и сильно, но Таманцев успевает уйти – кулак проходит вскользь, едва задевая его, и в следующую секунду он уже стоит между мной и выходом.

********

…Скрежет и лязг железа, и вот я уже только защищаюсь (паук поджимает лапы, стараясь уменьшить поверхность тела, спрятать уязвимые части); я бью и отступаю, закрывая голову, стараюсь блокировать удары в корпус, пропускаю, пропускаю, и уже с отчаяньем, с коротким стоном, прыгаю вперед и, схватив этого дьявола, толкаю его головой в лицо.

Но Таманцев улыбается, у него странная жутковатая улыбка, он идет в атаку, с мечей сыплются искры – я едва успеваю отбивать шквальные удары: мне кажется, что я бьюсь с Королевой Нагой, что у Таманцева не два, а десять клинков.

Вокруг стальная паутина, которую плетет стремительная оса, а в центре – беспомощный паук.

И кончается все это плохо; мы сходимся вплотную, я хватаю Таманцева за запястье и уже отвожу левую руку для удара, как вдруг получаю по виску рукоятью меча и проваливаюсь в темную яму...

********

Я выплываю из небытия, и первое что понимаю: кто-то льет на меня холодную воду. Плотная вьющаяся струя вырастает из моего лба и теряется в жерле кувшина, висящего в желтоватом колеблющемся пространстве. Вода попадает в рот, и меня сотрясает приступ кашля. Я извиваюсь, как червь, пытаясь подняться, и вдруг обнаруживаю, что руки у меня скованы наручниками. Я еще не успеваю осознать, в каком положении я оказался, как об этом напоминает склоняющееся ко мне лицо Полония.

- Ну что, Серёжа, вот ты и показал себя во всей красе?

И бьет меня ногой в пах. Я складываюсь, как перочинный ножик. Старый хлопотун заносит ногу и лупит меня сапогом в лицо. Что-то взрывается внутри, кусочки стоп-кадра: кровь на его замшевых, с загнутыми носами, сапогах, прыгающий пол, и новый удар – прямо в почку, и я чуть не мостик делаю.

-Хватит. – издалека голос Таманцев. Я валяюсь на земле, мокрый, окровавленный, перепачканный золой и песком, и кровь только что из глаз не течет.

Я вижу Полония и Таманцева, вижу солдат с пиками. Я медленно сажусь. Опираюсь на какой-то тюк. Перед глазами все плывет... Я снова теряю сознание.

*******

Голубков приподнимается и сплевывает кровь. Выглядит он неважно, но старается пофорсить.

- Доброе утро, констебль. Вы, кажется, поругались с начальством?

- Что-то вроде.

- Полагаю, наш общий знакомый хотел содрать с меня кожу прямо сейчас, а вы решили, что ему лучше потерпеть до Ровенгарда. Так?

- Примерно.

- Славно. Это потому, что вы воин, а не палач. Так?

- Так.

- Так зачем ты не зарубил меня сразу?

Приват-доцент начинает накручиваться. В бешенстве он делает попытку содрать наручники.

- Ты никак боишься, мил человек?

Он снова сплевывает черный сгусток.

- Возьми себя в руки – держись достойно...

Истерический смех начинает сотрясать его.

- Держаться достойно? Достойно? Чертовски дельный совет!.. Как ты будешь держаться достойно, когда твое достоинство зажмут в тиски!?

Потом взгляд его становится отрешенным.

********

Всё кончено, похоже, я догнал-таки свою грязную смерть, грязнее, чем у Кетано, грязнее, чем у Хогана, у того смерть вообще была такая, что только мечтать, а меня просто так с этого света никто не отпустит, смирись, друг, это просто такая вот неприятная медицинская процедура, все равно рано или поздно все кончится, и скоро мы с вами увидимся, господа покойники. Покойники... Господа... покойники... Почему такая духота, трудно дышать, черт, куда меня тащат? – вот оно и началось, ничего не вижу, стойте!!!

********

Мешок сдергивают с его головы, и Сергей Павлович видит перед собой огромный раскаленный шар поднимающегося солнца.

Кто-то из тех людей, что держали меня под локти, дает короткую команду, и вот мои руки свободны. Меня отпускают – я падаю на песок. Потом конский храп, топот, на уровне моих глаз – ноги в сапогах. Я поднимаю голову и вижу: это Таманцев, в форме и портупее, он смотрит вдаль, глаза прищурены. Стах подает ему голубя, он шепчется с птицей на непонятном мне языке, потом подбрасывает её в небо. Хлопанье крыльев. Под ветром гнется травинка.

Таманцев смотрит на меня сверху.

- Вот конь. – говорит он. – Он донесет тебя туда, куда ты захочешь направить его бег. К седлу приторочены вода и провизия, плюс кошелёк и твое оружие. Так что ступай... на все четыре стороны.

- Тебе этого не простят. Как только доберетесь до Ровенгарда, окажешься на моем месте.

Таманцев усмехается.

- Не беспокойся обо мне. Поверь, все под контролем.

- Правда?

- Правда-правда. Иди, отправляйся "смотреть жизнь".

- А ты будешь строить?

- А я буду строить. У каждого своя дорога.

...А я буду строить; может быть, до этого битого жизнью подлеца однажды дойдет весть о том, что Полоний сгинул в Диком Поле, а на деньги "старых скопидомов" были построены корабли, множество боевых кораблей, которые пришли к воротам Константинополя и взяли дань, и я своими руками приколотил в знак победы щит на ворота этой, считавшейся до тех пор неприступной, твердыни...

Глава16.

Смешной конец.

Я выжатый лимон. И графа Монте-Кристо из меня не получилось.

Из меня не получилось Аладдина, не получилось рыцаря, и не получилось воина, потому что настоящий воин не катится от предательства к предательству.

А я качусь, качусь как кундеровская Сабина, гонимая ветром невыносимой легкости бытия, качусь, уже, собственно, устав катиться, но и боясь отяжелеть.

Избавишься ли ты от своей ненужности? - только если пожертвуешь своей свободой... Но свобода и ненужность – слова-синонимы, не можешь пожертвовать, не можешь и избавиться...

Может быть, податься в жиголо?

Вы нарушили мое уединение, а у меня не хватило такта уйти... Что вам помешало?.. Ваша красота...

Азы новой профессии – видишь, как просто...

"Мы на земле будто искры. Исчезнем во тьме, словно и не было нас никогда"... Это слова Таманцева.

Они вселяют тревогу...

Грохочут колеса "Восточного экспресса". На диване напротив меня желтеет чемодан. Куда я еду?.. Дрожит ложечка в стакане с чаем. Я выхожу в коридор.

Поезд проносится мимо полустанка: шлагбаумы, трели, красные огни семафоров, и снова темно... Я вижу: в окне белеет мое лицо...

На этом полустанке сойти, встретить живого Такеши и новую настоящую Серафиму...

Над волной ручья

ловит ловит стрекоза

собственную тень

Тиё...

Погоня за призраком...

Когда я просыпаюсь, вижу солнце – белое яблоко на блюде неба. Свист паровоза, шипение и стук его металлических суставов. Экспресс останавливается посреди мексиканской коричневой пустыни, испещренной трезубцами кактусов. Небо жёлтое, белое – не знаю. Под обнаженным небом пыльные, загорелые люди, крики, ржание лошадей. В вагонах начинается суета, откуда-то доносится женский визг, звуки выстрелов, хохот. Кто-то начинает отчаянно трясти мою дверь, и голос за дверью испуганный.

********

Приват-доцент Сергей Павлович Голубков стоит перед своим желтым чемоданом. Чемодан валяется на коричневой земле. В чемодане роется коричневый человек…

"Рокко... без патефона"…

Он находит меч в сбруе, поднимает его с громким свистом и показывает товарищам.

Стена всадников. Я вижу лишь силуэты – солнце слепит глаза.

- Это твое?

- Мое.

- Ты что, солдат?

- Наверное, нет.

- А пользоваться своей игрушкой умеешь?

- Я не знаю. Я не пробовал.

Это не разбойники. Это бойцы революционной армии. Мне кажется, я узнаю в пестрой толпе знакомые лица, много знакомых лиц: здесь Гош и Нестор Махно, Вильям Воллес и команданте Че. Я вижу солдат в обмотках, и ранчерос в круглых шляпах, здесь испанские республиканцы и бывшие гладиаторы – это лица идеалистов:

обветренные, загорелые – белые улыбки, честные глаза. Они стоят передо мной, от края и до края плоской мексиканской равнины, они пришли из разных стран и разных времен, пришли, чтобы спросить, пойду ли я с ними.

И я, знающий всё, не сочувствующий совершенно их взглядам, не разделяющий их смехотворных идей и крикливых лозунгов;

я, уже прозревающий за их спинами фигуры их собственных палачей – да, они здесь, служат интендантами в революционной армии, трутся возле обозов – я не могу оторвать взгляда от этих лиц.

Я хочу прыгать с ними вокруг костра, хохотать во всё горло и распевать революционные песни.

Глупо, ведь я не способен на это. Глупо...

Но как это не глупо, это не глупее всего того, что я делал до сих пор.

И мне так хочется пойти с ними...