Неслучайности и нюансы

(Внешний вид персонажей: https://author.today/art/210578)

— Новоночье — это мера беспорядочности и бардачная степень!

— Позвольте несогласиться, неуважаемый коллега! Из экспериментальных данных следует, что Новоночье — это сложный способ учинить удовольствие. И неудобства — лишь вопросы логистики и специфических запросов.

© ежедневный спорный стол ученых Изнанки

Бывали ночи, от которых свербило в носу. Бывали и другие ночи, которые так и просились сброситься в Неттайну — говорили, что река отлично переваривала тоску в меланхолию, а поздние часы, сдобренные речным кунжутом, становились особенно утворительны. Но случались и отдельные явления, от которых в висках шумел оркестр из набата, тревожных звонков и проклятий в адрес естественно дорогого начальства.

Новоночье в Там-Неттайне всегда было из последних. И город относился к нему со всей неприсущей ему благоговейностью. Не зазорным казалось признавать себя никчемностью и пустословом. Считалось, что чем громче на каждом углу оглашать, что никогда больше не станешь откладывать пустяки и события на потом, до следующего раза, вестимо, тем выше был шанс получить пинок от судьбы в виде бесполезного, но такого щекочущего самолюбие символического подарка от Драконьих Авиалиний. Народ головокружился сильнее, чем от тотализаторов. Хотя бы потому, что это не стоило никаких денег. Город обожал эту игру.

В воздухе вновь сновал запах подгоревших пирожных, шелестели на заснеженных столбах бумажными оборками просроченные дедлайны, невыполненные обещания наступали на пятки и плясали на пальцах ног.

Василиск, шагая вдоль КПП, чувствовал это особенно остро и себя пунктом «прочее» во вселенской смете на отдых. Ныли стопы от ожидания увеселительных километров вдоль Стены. Беспокойно метались длинные тонкие уши, которые лучше флюгеров ловили перемены сущностных настроенией. Устало и мерзляво дрожал пушистый кончик хвоста, обернутый вокруг рукояти Серпентина. Отваливались плечи, то ли от служебного долга, то ли от собственного компаньона. Разница заключалась лишь в том, что долг иногда умел затыкаться.

— Это все ты, — проворчал Василиск в клетчатый воротник теплой куртки, не оборачиваясь. Гнусно хихикающей лисьей тени рядом с ним было достаточно. — Со своим: «А давай дежурить, будет весело!» Инициатор. Без тормозов. Тьфу.

Тень качнула ушами. Дернулась. Стукнул о булыжник чемодан. А следом на его потертую от путешествий между кухней и порогом крышку водрузился Лис, как всегда зависнув в позе философа, а может быть, просто чтобы не грохнуться навзничь. Философ, ясное дело, был завернут в элегантнейший, по его мнению, образец тоги. Сегодня ею выступало свежекупленное пальто цвета пожара на складе специй.

— Не бубни, Бруууно, — протянул он нараспев, поправив на шее узкие солнечные очки и ткнув когтем в Стену прямо в сгусток сна, пахшего нелепым детским мечтанием. — Инициатива не наказуема. Она-аа… приправлена. Щепоткой безысхо-одности, ноткой катарсиса… Подавай ее с соусом из собственной правоты, поменьше смотри в инструкцию и дело в шляпе!

— Шляпе? Дело? — Василиск фыркнул и дернул хвостом ручку чемодана на себя, едва не опрокинув философа. — То дело, в котором я поседею от твоего легкомыслия или, не дай Чтопочем, вообще полысею?

Он на всякий случай провел рукой по голубоватой шерстке на загривке, проверяя, не появились ли там залысины.

— Хихих, лысый василиск — звучит гордо, — Лис спрыгнул с чемодана и с нарочитой грациозностью потянулся. Позвоночник же, не знав слова грациозность, отчетливо хрустнул. — Вот же… Ну так о чем я? Ах да. У тебя возникнет вполне резонная причина заглядывать к госпоже Лоскошь!

— Слушай, бездарь, сейчас у тебя появится повод сходить по адресу. Я не хочу торчать здесь памятником твоему развлечению, чтобы потом опять разгребать за тобой.

Василиск поправил на носу круглые очки в пол лица и хмуро прищурился, уставившись тем самым взглядом, которым обычно удостаивал задержавшегося доставщика пиццы. Но ежели курьер торопился ретироваться, то искушенный судьбой и собственным самомнением Лис лишь поднял лапы:

— Виноват, господин начальник.

И они двинулись вдоль Стены. Василиск устало вглядывался в темные мерцавшие на стенном золоте силуэты снов, снившихся детям Аверса и мерещившимся детям Изнанки. Мимо проплывали воспоминания, забытые и теми, и другими, и складывались то в потерянный зонтик, то в надорванный билет или надкушенный бутерброд. Краем Серпентинового лезвия он поддевал сгущавшиеся эмоции и те со вздохом или тихим свистом рассыпались в светившихся светлячков.

Лис шел следом, играя с ручкой чемодана, перекатывавшись с носков на пятки и обратно, виляя хвостом и нарушая минимум три пункта из Патрульного устава («не приближаться к Стене без веской причины ближе чем на метр», «сохранять серьезность», «не крошить из карманов на чужие сны»). Носом он втягивал воздух у самой золотой дымки. А его уши прижимались к макушке от удовольствия.

— О! — он произнес с придыханием, достойным коллекционера, только что обнаружившего недостававший раритет. — Отмененная поездка! Опррределенно важный горьковато-картонный аромат и душок саквояжной пыли с антресоли. А вот! Принюхайся! Предательски раздавленная в ночи диета. Пахнет… мммм… шкварками, горелой корочкой и кисловатой ноткой стыда. Хочешь присоединиться?

— Дегустатор, замолчи. В рамках нашего почти братского сотрудничества. По-хорошему прошу, — процедил Василиск сквозь зубы, чувствуя как у него дергается веко. А оно у него дергалось исключительно по важному поводу. И в этом негласном списке Лис стабильно обгонял внеплановую проверку, ревизоров и оплату по счетам. — Единственное, что я хочу — больше не слышать слово «нотки» в твоем исполнении. Хотя бы до конца смены.

Именно в этот момент Стена причмокнула и вздохнула. Утробно, осознанно и с нескрываемым удовольствием. Так, что даже у Лиса, повидавшего всякое, на мгновение отвисли уши.

Из ее нутра вылезали и вскарабкивались на мирные сны и воспоминания новые сгустки. Изнанка, в целом, относилась к жителям Стены… удовлетворительно. Иногда чесала за ушком мурлыкавшие сновидения, порой стряхивала особенно закоптившиеся эмоции к поребрику проветриться. Некоторые требовали деликатного обращения и их осторожно расформировывали патрульным инвентарем.

Сгустки-новички были другими. Они не нарушали закон, да и на рожон не лезли. Скорее они казались невоспитанными, но донельзя настойчивыми гостями, которые вместо того, чтобы с уютом располагаться в чужих хоромах, начинали перетаскивать мебель.

— Ну вот, накаркал, — проворчал Василиск, перехватив поудобнее меч в лапах.

Сновыцветшее крошево на лезвии Серпентина заискрилось под фонарным светом и коснулось сгустка, похожего на темный силуэт леденца, прилипшего к автобусному поручню и там же перезимовавшему. А тот… с тем же чмоком, что и Стена, облизнул острый край и обвил хвостом гирлянду на фонарном столбе.

— Что за… — Василиск растерянно опустил меч. Это не вписывалось в рамки. Более того, натурально издевалось над рамками. Как если бы гравитация попросила чаевых за свои услуги.

Конечно, ученые и академики Изнанки с незапамятных времен, ровно в тот час, когда ветер с Тамы начинает дуть в сторону Неттайны (а это наступало неизменно между третьим и пятым часом пополудни) спорили, что же родилось первее: сущности или Изнанка. Но Василиск с каждым мгновением убеждался все сильнее, что тот, кто придумал эту Изнаночную вакханалию, абсолютно точно пренебрегал душевным равновесием Патруля.

Лис же напротив пришел в неописуемый восторг и отставил чемодан в сторону.

— Ты только глянь! — он присел на корточки, с серьезностью исследователя тыкая когтем то в один сгусток, то в другой, видимо, сравнивая экспериментальные показатели. — Этот — томительное ожидание с привкусом Сонного пунша и песочной корочки! А этот… Ух! Это же настоящее сожаление по недоеденному ужину! Пахнет как просроченное молоко и крошечная печаль об утраченном сырном соусе!

Одни сгустки извивались от щекотки под его лапой. Другие плакали слезами-кляксами и вокруг них чувствовался аромат марципанов. Третий, самый наглый от счастья, нацелился на морду Лиса и, плюхнувшись ему на нос, чихнул, осыпав его крошечными блестками паники от приезда родственников — той маленькой катастрофы, известной каждому, у кого были семья, диван и кончавшийся запас провианта в холодильнике.

Лис фыркнул. Хихикнул. И захохотал в голос, свалившись от смеха на спину прямо на мостовую.

— Они… хи-хих… они… — давился он смехом. — Они не опасные. Они несуразные. Твой патрульный инвентарь их не берет, потому что это форменная неудачливость. Только не скрепленная в отчеты и не обюрокраченная.

Удар телефоном по лисьей макушке не был жестоким. Он был административным. Тем, каким награждает начальство уснувшего подчиненного в компаниях с размытыми личными границами. Или просто он оказался единственным, что еще могло возродить веру в причинно-следственные связи.

— Я нашел. В справочнике, — тон Василиска был холоднее вод Неттайны в новолунье. Он листал ленту на телефоне с усердием, достойным чтению инструкций, если бы их, конечно, читали. — Так. Год Сверхурочицы… дата… неважно. Вот! Зафиксирована эмоциональная аномалия. В классификаторе значится как «Ожиданность»… Из-за переизбытка ожиданий и неуспеваний жителей Аверса накануне окончания календаря… Нейтрализация в полевых условиях… — он зажмурился, — не-при-ме-ни-ма. Дрянность!

— Расслабься, Бруно. Ты же хотел праздника? Держи, дарю, абсолютно бесплатно!

Лис протянул другу зевающий сгусток воспоминаний. Василиск, чья жизнь и так напоминала череду бесконечных счетов с постоянно поднимавшимся тарифом на лисье психологическое обслуживание, побелел и отшатнулся, увидев в силуэте очертание грядущих квитанций. Синеватая шерстка на щеках порозовела — невыполненные обещания и недоделанные дела тянули карман. Их стоило бы поджечь у живых огоньков. Да он и намеревался. Но неумолимые лисьи лапы были цепче и сильнее любых ритуалов.

А сгустки множились и приступили к тому, чтобы из в меру упорядоченного благородного праздничного хаоса произвести хаос неупорядоченный.

Самые мелкодрожащие из них с видом опазданческой паники встроились в круг живых огоньков на мосту. Огоньки, чьей единственной задачей в эту ночь было отплясывать и сжигать чужие огрехи, символизируя очищение, почувствовали на себе неприятный, мурашечный груз ответственности и засеменили кто-куда: кто поближе к толпе, кто к центральной площади с волнением, что охватывало при заглядывании на рабочее место расторопного начальства.

От сверзившихся в воду огоньков шипела река. Те мокрыми обугленными спичками выбирались на берег, оттряхивались и загорались от сухих, более удачливых товарищей.

В воздухе пахло пеплом и растерянностью.

Бледневший и просвечивавший сгусток настырно клеился к прохожим. Перед одними он маячил забытым в шкафу подарком, бесполезность которого в один момент оказывалась достоинством год спустя, чтобы стать подарком кому-то следующему. Другим нашептывал на ухо: «А помнишь, как ты год назад обещал?…».

И среди горожан повисало липкое чувство обязанности перед собой, которое срочно хотелось заесть чем-нибудь калорийным.

Сгусток беспокойства — маленький и вертлявый — водил хороводы вокруг запыхавшейся хозяйки, лихорадочно пробовавшей свои блюда одно за другим и посыпавшей солью и приправами на всякий случай.

И над площадью витал дымок из пряностей.

А на деревянном заснеженном пирсе под раскрытыми зонтами сидели сущности и с вежливым недоумением внимательно изучали ночное небо без туч и проколотое сотнями звезд — навязанные извне ожидания намекали на неминуемый дождь, а если уж и встречать неприятности, то хотя бы с комфортом.

Лис как настоящий ценитель, с глазами полными восторга и профессионального уважения наблюдал, как вселенная переставала притворяться логичной. Он смаковал сгустки. И пусть рецепт, казалось, был безнадежно забыт, а с вдохновением изрядно переборщили. Мармеладный привкус суеты щекотал собственную тягу к веселью. Вкус игристого вина туманил голову. И самое прекрасное было в том, что сгустки не надо было уговаривать, упрашивать или дожидаться лучших времен. Это был идеальный ужин: сытный, бесплатный и лишенный совестливых последствий.

Василиск, сердито шипя, ткнул Лиса под бок, отчего тот едва не подавился вкусом бесхалатного отношения к готовке праздничного стола:

— Ну что делать-то будем, мыслитель? Праздник сейчас сам себя перепразднует!

— Как что? Ик… веселиться… Ик… — Лис обнял друга за шею и другой рукой почесал его за длинным ухом — жест, в котором ласки было столько же, сколько в объятиях удава, жившего на Аверсе в змеином квартале. Он пошатнулся и едва не запнулся о собственный хвост. — Это же очевидно, как и то, что бутерброд… всегда падает на четыре лапы.

— Да ты пьян! — тихо воскликнул Василиск и вновь ткнул Лиса локтем уже точно попав между ребер. — Офонарел? Мы на дежурстве! В протоколе нет графы «легкое паническое опьянение!»

— В про-то-ко-ле… Ик! Много чего нет! — важно возвестил Лис, подняв вверх указательный палец и подцепив за пузико еще один сгусток. — Например, радости. Или вкуса… Ик! Мимолетного блаженства. Их выносят за поля. Ик! Да и смотри. Всем весело! Не куксись, ну.

Василиск огляделся, ожидая увидеть конец света, предпочтительно в алфавитном порядке — для облегчения протоколирования. Но нет. Живые огоньки вытанцовывали на пару с жутелями под странный, несшийся из колонок под навесом у бара бит нечто среднее между па-де-де неловкости и «да гори оно все».

Запыхавшаяся хозяйка разрезала очередной пирог, и в этот раз ее щеки зарделись уже от удовольствия и смущения — два состояния, которых разделяет лишь количество заранее испитого пунша. И искренне смеялась, когда гость тушил пожар, разгоревшийся во рту от специй.

Сущности-дети дергали за полы одежды родителей и незнакомых взрослых, спрашивая, как пишутся «желание» и «конфеты».

Дракон-курьер сбросив с головы фуражку Авиалиний лихо отплясывал между столами, причем так виртуозно, что, когда кончик его хвоста пролетел мимо стеклянных фужеров, ни один бокал не качнулся.

Паниковавшие сгустки приобрели модный розовый оттенок наивности и глупости.

Василиск перевел взгляд снова на Лиса. И все стало на свои места с совершенно нелогичной и оттого неприличной, естественно по бумагам, четкостью. Вселенная могла сопротивляться хаосу, но столкнувшись с хаосом более высокого порядка — читай, с живым воплощением принципа «а почему бы и нет, если вкусно и бесплатно» — выбрала того в качестве громоотвода и перегрузилась за счет самого ненадежного элемента. Элемента веселого, пьяного и счастливого.

Виновник обретенного праздника потянулся и устроился у стены, чуть поодаль от толпы и колонок. Он снова икнул, выпустив в воздух облачко цвета природного выцветшего легкомыслия, в истоме прикрыл глаза и пробормотал уже полусонно:

— Учти, Бруно, я буду протестовать против любого отождествления моего ужина с вашими героизмами. Но недолго.

Он склонил голову, под легкий, едва слышный в паузах бита шорох. С таким обычно переворачивают прошедший год и отрывают страницу нового.

Василиск, чуть помедлив, ровно столько, чтобы гордость с достоинством сделали вид, что еще существуют, подошел и сел рядом. Он не обнял сразу — сначала поправил серьгу в его ухе, чтобы не впивалась в щеку. Затем стряхнул с плеча блестки былой надежды. И только тогда с видом сущности, шедшей в самое пекло, обнял уснувшего напарника за шею.

Над Там-Неттайном поскрипывало наколотое звездами-булавками небо. Навязчивый бит сменился тихой мелодией. Шумела Неттайна, текшая от Города-за-рекой к Городу-до-реки. Шуршала Тама, несшаяся в обратную сторону.

— С Новоночьем, — пробормотал Василиск, уткнувшись носом в рыжую пушистую шерсть, от которой все еще несло карамельно-игристой паникой. — Мое хроническое, безумное и самое яркое раздражение.