Несмотря на холода, на старухе была надета юбка

Не забывай, мой друг, здесь проходя:
Таким, как ты, когда-то был и я
Каков сейчас мой вид, таков же будет твой
Готовь себя последовать за мной.

Вячеслав Ревун

Несмотря на холода, на старухе была надета юбка. Старуха рассеянно брела по платформе, припорошенной снегом, порываясь то к одному, то к другому прохожему. А те шарахались от неё в стороны, как от прокажённой: спешили по своим делам, цокали языками, закатывали глаза. А иные, ещё завидев её издалека, прибавляли громкости в наушниках, потому что никому нет дела до чужих проблем. Тем более нет дела до какой-то старухи, одетой явно не по погоде.

Катя остановилась, поправляя сумку на плече. Она ожидала электричку. Сегодня в институте должна быть интересна лекция по истории моды, к тому же, опаздывать было строго запрещено. Даниил Петрович Сорокин всегда останавливал чтение лекции в те моменты, когда посреди неё аудиторию вваливался скукоженный опоздавший. Мало того, что бедняга опоздал, он еще и подвергался этому презрительному, надменному взгляду, говорящему будто: «ну что, голубчик, выспались?» Катю передёрнуло от одного воспоминания о подобных моментах. Поэтому она вышла заблаговременно, чтобы успеть не только к началу лекции, но и насладиться поездкой. А погода выдалась сырая, обманчивая. Похожая на начало весны, однако, сейчас точно осень. От того Катя сразу же приметила старушку в этой безумной зеленой юбке, что ярким пятном проплывала по перрону то туда, то сюда, среди серой кишащей массы суетящегося народа.

«И почему это она тут? С кем она?»

Катя дождалась, когда старушка сама натолкнётся на нее взглядом, и улыбнулась ей приветливо. А та, уставившись на Катю в изумлении, как будто она единственный человек в целом мире, заметивший её, поплыла в её сторону, как привидение, часто семеня ногами в домашних мягких башмаках, из которых, словно веретёна, торчали ноги в носках грубой вязки.

– Ой, милая, ой…

– Что случилось у вас, бабушка? – Катя без страха и сомнения пошла навстречу и, поравнявшись со старушкой, поймала её локти ладонями, давая опору и придерживая, чтобы та не упала на скользком перроне.

– А вышла я из дома и не знаю теперь, куда мне надо… я же это, к Аркадию-то… ой, а как звать тебя?

– Я Катя, бабушка, – ответила девушка, – вы потерялись? Вы тут одна?

– Одна, – только и могла рассеянно ответить старушка, – не знаю, куда мне…

Первое впечатление отзывчивого сердца студентки не было обманчивым. Старушка, словно беспомощный ребенок, блуждающая средь безразличных обывателей, действительно потерялась. Катя завела её на станцию и усадила на скамью за турникетом.

– Вы погодите, я сейчас чаю вам принесу.

Её, конечно, нужно обо всем хорошенько расспросить. Узнать, кто она и откуда. Ни в коем случае бросать одинокую старушку нельзя, мало ли что! Придется спешно написать Марусе-одногруппнице, что сегодня на лекцию Катя не явится. Тут только понять и простить, потому что лучше не являться вовсе, чем опоздать и попасть под копьё сурового взгляда Даниила Петровича.

Катя поспешила к местному буфету, чтобы раздобыть для замёрзшей старушки горячего чая. Бог весть, сколько она там слонялась. Должно быть, замёрзла. Отстояв небольшую очередь, Катя взяла стаканчик чая с лимоном, два пирожка и поспешила обратно. Однако старушки на том самом месте она не застала.

«И куда успела деться?! Прошло не так много времени…»

Обеспокоенная Катя выскочила на перрон, проливая чай. Только что ушла электричка. Люди снова снуют туда и сюда, но одинокого рассеянного силуэта в зелёной юбке не видно ни справа, ни слева. Да как же это так?!

«Не могла же она померещиться!»

Катя побежала к смотрителю станции, но тот лишь отмахнулся от студентки с её невероятными бреднями про исчезающих старух в зеленых юбках. Какое ему дело? Ну а Кате какое?!

Она негодовала. Ну почему люди такие равнодушные? Живут так, словно никогда не состарятся сами, словно чужие горе, болезни и одиночество их совершенно не касаются. От досады хотелось плакать. Невольно Катя вспомнила свою бабушку, которая ушла из жизни в прошлом году. Дом в деревне под черёмухой, огород и завалинку, усыпанную белыми лепестками. Может быть, поэтому она совершенно не боялась пожилых людей, смотрела на них иначе, будто поверх морщин, седых волос и скрюченных пальцев, и видела просто людей.

– Нет, я этого так не оставлю! Мне надо её найти.

***

– Она снова, снова сделала это! – Клара устало потирала висок, – нет, она над нами издевается не иначе.

– Прекрати так говорить. Мама пожилой и больной человек, – отвечал Пётр, стоя у окна и беспокойно глядя вниз, на двор с высоты пятого этажа.

– Она не впервой уходит из дома. Будто нам какой-то вызов бросает, опозорить нас хочет. Тебя, в частности, ты ее сынок. Недаром же ушла в этой ужасной зелёной юбке, похожей на бархатную скатерть из кабинета Сталина... Какой же стыд! Как будто ходить больше не в чём! Из дома бы уходила, так хоть вещи бы собрала по путному, да оделась теплее. А то, несмотря на холода...

– Довольно! – Пётр терял терпение, – Она моя мать.

– Тьфу… модница-скороходница, – с досады плюнула Клара. Своим скудным умишком она никак не могла принять действительность объективно. Что Агафья Павловна действительно больна, что ей нужна помощь. Уж никто не знает, какое старушка злое зло сотворила невестке, но в отношениях, близких к дружеским, они никогда не были.

– Ты моя жена. Как можешь так отзываться о моей матери?

Пётр развернулся и решительно вышел в коридор. Там, судя по звукам, он поспешно надевал пальто и ботинки.

– Ты в полицию? Ориентировку возьми. Я уже набросала!

Клара вспорхнула следом в своем атласном пеньюаре и всучила мужу в руку листок.

– Как отыщется, давай обсудим приют? И мне пора прописаться…

Ничего не отвечая, Пётр вышел, хлопнув дверью.

Как можно, в приют, родную мать?! Слышал бы это отец… Нет, не надо ему такое слышать даже в теории. На самом деле, не так родители воспитывали Петра. Оборачиваясь назад с вершины своих тридцати четырех лет, он понимал отчетливо корень всех детских обид, причины всех «несправедливо» принятых решений. Его детство было счастливым, пусть и непростым. Ему дали любовь, его многому научили. Но Кларе этого не понять. Пётр не хотел замечать, конечно, но, может, такова природа Клары?

***

– Говорю вам, это старушка лет...

– Сколько?

– Много. За шестьдесят, наверное, а может и за семьдесят. Не знаю… – Катя не разбиралась в возрастах пожилых людей, не могла прикинуть вот так с ходу. В жизни не часто приходится задумываться, сколько лет может быть тому или иному человеку, когда он многим старше тебя самого. Когда Катя училась в пятом классе, на практику в школу пришел студент-практикант, совершать первые шаги в профессию. Тогда её и её сверстникам он казался очень взрослым, лет так под тридцать, хотя парню не было и двадцати трех. А её учительнице сколько было? Вот именно, это никого не волновало.

– Ищем то, не знаем что… – пробормотал участковый, потирая лысину, покусывая ус.

Студентка, из сил выбиваясь, старалась отжать из памяти хоть какие-то отличительные черты потерявшейся старушки, но лишь больше испытывала неловкость перед Василием Ивановичем за то, что ничего не могла предложить по существу. А он был похож на Розембаума. Катя постоянно отвлекалась на это забавное сходство от процесса.

– Старуха, значит? В чем была?

– Вы знаете, не смотря на холода...

В кабинете участкового было тесно и душно. Появившийся на пороге Пётр оглядел два стола в окружении стеллажей с папками и зеленых растений, которые тщательно поливала местная уборщица, намереваясь создать в отделении тенистые джунгли. Одно рабочее место пустует, но на столе горит теплым желтым светом настольная лампа. За вторым – Василий Иванович и какая-то девчонка, красная от мороза, в полосатой шапке.

– Товарищ, – по привычке обратился Василий Иванович, – обождите. У нас тут дело.

Участковый узнал Петра, конечно, но человек он был обстоятельный, во всем порядок любил. Поэтому с важным видом снова обратился к Кате, намереваясь добить уже её заявление.

– Говорите, гражданочка, на старухе была надета юбка?

– Угу, несмотря на холода. Она вообще была не по погоде одета. Совсем одна на улице в такой час. Должно быть, злые люди ее из дома прогнали. Должно быть, тут какая-то мошенническая схема!

Пётр встрепенулся. Внутри него что-то болезненно сжалось. В такие совпадения верится с трудом, но, мошенники – это что ли они с Кларой?

***

– А мне эту юбку Аркадий подарил. По блату достал! – Агафья Павловна, закутанная в шаль, обутая в валенки, уже через час сидела на кухне своей собственной квартиры, которую не могла толком вспомнить, и пила чай с малиной. Нашли её быстро, на соседней станции, куда старушка уехала на той самой электричке. Спасибо неравнодушному начальнику той станции и, как ни странно, ориентировке Клары.

За окном уже стемнело. Катя сидела напротив, Пётр стоял у раковины. От чего-то смотреть в глаза матери ему было неловко.

– Я же к нему на свидание нарядилась. А куда идти-то забыла.

– Папы уж семь лет, как нет, – вставил свои три копейки, будто оправдываясь, Пётр Аркадьевич, Катя посмотрела на него с молчаливым сочувствием. Она понимала, что такое пережить потерю. И никого ни в чем не винила, хотя и очень устала от этой истории: погони, поисков, нервов. И объяснений с бешеной Кларой, что с порога накинулась на участкового и Петра, заявляя, что в этой квартире хоть и не прописана, а права имеет. Пётр отвёл её за локоток в дальнюю комнату, весь со стыда красный, и пока Катя охаживала Агафью Павловну на кухне, Клара самоустранилась, показательно хлопнув дверью.

– И вы, несмотря на холода, её надели? – спросила, улыбаясь, Катя.

От сердца отлегло окончательно, когда Маруся ответила, что конспект лекции даст позже, а пропуска ей не поставила, пользуясь властью старосты и тем, что сегодня в аудитории был аншлаг. Едва ли Сорокин вспомнит после, что не лицезрел кого-то из студентов воочию. Поэтому, чувствуя себя вознаграждённой сполна, студентка сидела на кухне, согреваясь чаем и улыбкой Агафьи Павловны.

Даже старческое слабоумие не властно над сильными чувствами, пусть от них и остались лишь больно ранящие осколки. Но, вспоминая молодого и красивого мужа, Агафья Павловна улыбалась так, что снова в ней появлялось нечто неизъяснимо красивое и молодое, полное нежности и тепла. Трогательное и детское.

«Она никогда так не улыбалась Кларе», - подумал Пётр, по-новому глянув на Катю.

– Конечно. Несмотря ни на что, – простодушно засмеялась старушка.