Несогласные

«Внимание! Объявляется всеобщая плановая инвентаризация! Всем жителям в возрасте от двенадцати лет тридцатого февраля в воскресенье, в десять часов по местному времени собраться на площади у поселковой администрации. Надеть белые медицинские маски. Снять шапки и прочие головные уборы. Со лба убрать волосы, чтобы не затруднять доступ к информационному штрих-коду!

За любое нарушение – мгновенное обнуление!

Внимание! Объявляется всеобщая...»

– Тьфу ты, надоели, – пробурчал Василич, поворачивая кругляш настройки допотопного радио. В пыльном динамике закашлялось, затрещало, взвизгнуло и наконец сквозь помехи прорвались обрывки задорной мелодии. Василич аккуратно пошевелил регулятор, музыка зазвучала чище и громче: «Джага-джага... мой мармеладный, я не права!»

– Ооооо, классика! – хмыкнул Василич и продолжил хлебать наваристый мясной супчик жёлтой от старости пластиковой ложкой.

– Опять, што ли? – выглянула из-за выцветшей шторки Анна. – Недавно ж вроде перекличка была. Совсем народ замучали, бессовестные.

– А тебе-то чё? – откликнулся Василич. - Не тебе ж говорено, вот и не мучайся. Иди свои дела делай, а до чужих не лезь.

– И то верно, – вздохнула Анна и скрылась за шториной. Послышался плеск воды и мокрые шлепки – по субботам в доме были стирка, уборка и банный день.

Водопровод не работал уже лет семь. Воду привозили в больших бочках и раздавали людям по данным штрих-кода: кому сотню литров на неделю, а кому и двух не доставалось. Крутился народ как мог, менял на воду крупу и хлеб, старые батарейки, кое-какую одёжку. Василич, глядя на это непотребство, только плевался и зимой и летом преспокойно таскал воду из речушки, которая текла в пятиста метрах от посёлка аккурат перед заброшенным дачным кооперативом.

– Ой, Василич, обнулят тебя, довыёживаешься, – качали головами соседи, с завистью глядя на полные канистры.

– Не обнулят, – махал рукой Василич. – Я же несогласный. Воду не дам, вон там, – кивал он на речушку, – сами набирайте.

Но люди не набирали. Это было запрещено, и они боялись самовольничать.

В дачах Анна облюбовала себе удобный участок и с апреля по октябрь копалась в земле, высаживая капусту, картошку, морковку и прочие зеленушки. Василич жил бы тут круглый год, но Анне хотелось как в прежние времена: и чтоб городская квартира, и чтоб «загородный дом».

В ближнем леске Василич ловил одичавших коз и кроликов. Их, как и кошек, и собак, расплодилось в окрестностях немерено, по три штуки сразу лезли в самодельные силки, но местные их не трогали. Они ждали распределения продуктов по кодам, а потому частенько сидели голодом.

С дровами была та же песня.

– Чё, пойдём завтра? – Анна развесила бельё по верёвкам под потолком, налила себе супчику и уселась на нагретую мужниным задом табуретку.

– Да пойдём, поглядим, – хмыкнул Василич, обувая тяжёлые кирзовые сапоги – грязно-мыльную воду надо было теперь стаскать вниз и вылить в выгребную яму, выдолбленную в асфальте за домом вместо неработающей канализации.

Воскресное утро в доме гудело, ругалось, грохотало и даже плакало. Из-за кухонной стены донеслось:

Что-то упало, Танька взвизгнула и замолкла.

Пока супруги наряжались, громкоговорители ещё раз оповестили жителей о плановой инвентаризации. Снова донеслись визги, теперь уже со двора. Анна выглянула в окно. Жильцы собрались у подъезда плотным кружком, обступив Пашку Злотина с четвёртого этажа. Одной рукой тот держал за шею старшего сына, а другой впечатывал в его рёбра резкие короткие удары, приговаривая в такт:

Виталька молчал, закрывая лицо руками. Из-под заскорузлых ладоней сочилась кровь.

Тот помедлил, а потом отвёл от лица руки. Лоб был иссечён десятком неглубоких порезов, края ран уже подсохли, скрыв за бурыми корочками линии штрих-кода.

Люди стояли ровными шеренгами, в полутора метрах друг от друга. На белых масках бликовало холодное зимнее солнце.

Несогласные – около сотни из почти трёхтысячного посёлка – дружной кучкой расположились поодаль. Ровно в десять часов из дверей административного здания выехал старенький робот-сканер. Он частенько зависал, считывал штрих-коды дважды или не считывал совсем. Поначалу народ сердился, роптал, а кое-кто даже просил главу поселения заменить оборудование на новое. Просьбы эти игнорировались, смельчакам снижали продуктовый лимит, и со временем число недовольных сошло на нет.

Инвентаризация началась. Робот подкатывал к очередной единице, фиксировал камеру на штрих-коде и мигал: зелёным или красным. Красный цвет означал обнуление.

Несогласные делали ставки, иногда приглушённо хихикали. Некоторые и вовсе быстро ушли – день сегодня был на удивление морозным.

Василич потягивал из термоса горячий чай, Анна стояла рядом, обхватив Витальку обеими руками и крепко прижав к себе, будто боялась, что он вырвется, убежит и займёт своё место в рядах согласных. Но Виталька и не думал убегать. Он ещё ни разу не был на инвентаризации и глядел с интересом. Детей на это мероприятие не брали, самые отчаянные издали наблюдали за действом и тут же бросались врассыпную, когда кто-то из взрослых шугал любопытную ребятню. Василич хотел было попросить Анну увести пацана, но не стал: пусть смотрит. Ведь и правда уже не маленький.

Робот катился от объекта к объекту, датчики пищали, мигали зелёным, отсканированные расслабляли спины, вертели головами по сторонам, кивали друг другу – мол, всё хорошо. Вдруг миролюбивый писк сканера сменился тревожным гудком, загорелся красный и первый обнулённый с тихим шорохом упал на утоптанный снег. Люди замерли. Несогласные разом замолчали, Виталька напрягся в руках Анны.

Следующий объект и снова красный. И ещё один. И ещё. Молчаливый ужас повис в воздухе. Столько людей сразу никогда не обнуляли. В программе робота произошёл очередной сбой. Василич понял это первым.

Кое-кто из несогласных пытался вытянуть людей из шеренги, но те отбивались и всё так же молча и ровно стояли на своих местах, послушно подставляя сканеру лбы с чёткими линиями кодов.

Оставив на площади десятка четыре обнулённых, народ расходился по домам.

Василич посмотрел в её широкую спину, покачал в руке арматурину, вздохнул, процитировал задумчиво: