Нестационарная гармония (2185 н.э.)

Магистральный коридор просматривается на все его полсотни метров. То есть, обитаемая половина корабля, от глотки до сфинктера… пардон, от командного модуля впереди, и в сторону кормы – до самого «морозильника» и «бункера». Переборки с открытыми люками подводят к аналогии с коридором плацкартного вагона. Кому-то напоминает мишень о двенадцати кольцах, сквозь которые единственным лёгким мановением руки Одиссей некогда пропустил стрелу из лука…

По пути через переходную «кишку» хватаюсь за скобу и заглядываю в йованов «бим». Люк по правилам всегда открыт, но за минувшие несколько дней новоявленный постоялец выработал привычку занавешивать вход в своё, наконец-то обретённое, личное пространство. Тёмные текстильные шторки он приклеивает огрызками ремонтного скотча с той стороны проёма. Обычно, просунув голову меж полос ткани, встречаешь внутри мрачную «почти что темноту» и где-то, может быть, брезжит в полнакала квадрат интерфейса, если Йован занят работой, чья суть постижима лишь ему самому. Так он экономит место в мозгах, не иначе. Гоняет по одному и тому же нейронному контуру, как по велотреку, скупую, неотличимую от глубокой депривации, пригоршню раздражителей. К сенсорному загрязнению он относится с особым вниманием. Даже говорит коротко. Будь воля его, а не родителей, он бы и имя себе выбрал не длиннее двух букв – какое-нибудь «Йо» или вовсе «Ё».

За его кажущуюся нелюдимость, предпочтение тишины и сумрака, и ещё за кучу всяких прилагающихся к личности особенностей, капитан и зовёт Йована вне официоза не иначе как «этот подозрительный тип» или «упырь». А ещё, не по свойствам, а по простому созвучию – «ёбана матерью»… Не сказать, что мужик он хреновый, просто странностей в нём несколько больше, чем у всех остальных среднестатистических. Впрочем, до цирка, какой способны с завидной, прямо детской, непосредственностью творить некоторые виденные мною когда-то индивиды, в его случае, далеко. Йован спокоен и тих, даже порой, незаметен. Но, слишком тесна компания, чтобы упускать шанс над кем-то таким вот макаром шуткануть, и капитан этот шанс не упускает, несмотря на то, что капитан. Стереотипное суждение досужего обывателя сходится на том, что в космических экипажах царит гармония: если не дружелюбная атмосфера, то железная дисциплина, тишь да гладь и альтруизм. Но вот… даже Ромео придушил бы Джульетту…[1]. Замкнутое пространство, из которого невозможно сбежать, помноженное на время, безжалостно сводит на нет все усилия специалистов по подбору кадров и прочих всяких психологов, отчитавшихся перед стартом о полной социальной совместимости своих подопечных. Хрен там ночевал, друзья! Все эти параметры приводятся в безопасное подобие баланса ни чем иным как усилиями каждого элемента искомого коллектива в отдельности и, иногда, сообща. Именно в способности эти усилия прикладывать, несмотря на всё остальное, заключается ценность каждого, кто отправляется в долгое плавание.

Вернувшись к избыточным словесным построениям капитана, следует заметить, что это никоим образом не значит, что относится один к другому с подозрением, презрением, неприязнью и ещё чем-то из логической цепочки «додумайте сами том же ключе». Нет – столь же одинаково нейтрально, как, например, ко мне или к Головастику. Просто участник миссии. Или пассажир. В штатке, кстати, стоит заметить, Йован числится под оставляющей широчайший простор для фантазии должностью «специалист».

Однако… как раз сейчас шторка отсутствует. Надо бы постучаться вежливости ради, но толку не будет – мешает музыка, которая заведена специально для того, чтобы заглушать скрипы, шорохи, щелчки, шелест вентиляторов и прочий хаос звукового спектра, делающего корабль живым организмом. Что-то протяжное, не иначе выбранное из расчёта минимального числа нот на единицу времени. Йован тяготеет к продуктам с низкой энтропией. Скандинавское, должно быть – перед глазами так и встаёт дрожащая на холодном ветру аккуратная травка, чёрные валуны, громоздящиеся у кромки какого-нибудь Норвежского моря и придавившая горизонт тяжёлая облачность. Или что-то космическое… Неслабо завораживает, если прислушаться.

С освещением там тоже что-то не то. Светло. Даже, непозволительно светло.

– А, Дэнисэ! Uđi, prijatelu[2], – слышу я голос Йована, но не сразу могу разглядеть, в какой стороне бочкообразной берлоги находится он сам. Оказывается, что локализован он по правую руку от меня, прилипнув как репей к стенке-оболочке. Сбруя из перекинутых по плечам лямок, со стороны спины снабжённая липучкой-велькро, фиксирует тело в «лежачем» положении, ноги в белых носочках вдеты в контрастно-чёрные тряпичные петли, как в шлёпанцы.

Музыка становится вдвое тише.

Внутри просторно. Модуль – надувной композитный цилиндр. Четыре метра длины, почти пятьдесят кубометров жилого пространства. Роскошь, которая после месяцев бомжевания со спальником по техкладовкам и коридорам, воспринимается не иначе как президентский «люкс». Оболочка слоистая – ткань из вектранового волокна, вспененный теплоизол, фольга и вдетая во всё это спираль аэробалки для сохранения формы. За всеми этими слоями (сантиметров пятнадцать всего, не толще) – открытый космос. Облучения в такой вот квартире, конечно, ловишь больше, чем в центральной шахте, чаще замечаешь черенковское искрение в глазах, но то сущие мелочи в сравнении с тем непередаваемым чувством, которое доступно кроме тебя, пожалуй, только гостю «Шератона».

Без домика ты – мерзкий слизняк, а только им обзаведёшься – уже миленькая улиточка. В отличие от Йована, я, как ни странно было то в себе обнаружить, оказался менее привередлив к житейскому комфорту. Переселяться в «бим» не стал, предпочтя остаться в пригретом с самого начала встроенном шкафу размером с номер в капсульной гостинице (будь там гравитация, так и стоя можно передвигаться, разве что пригнув голову). Собственно, холостяку много и не надо: наклеил на стенки пару пластиковых конвертов для личных мелочей, грелку с питьевой водой, да пристроил матрас и петельки-хваталки.

– Ага, вечер в хату, – кривлюсь я в ответ, проскальзывая внутрь. Йован понимает иронию – любое замкнутое пространство, будь оно хоть дворцом эмира Брунея, неизбежно за столь долгий срок превратится в тюрьму.

– Smjestio se u blizini[3], – похлопывает он ладонью по оболочке рядом. Похоже, он в прекрасном настроении.

– Хвала на гостопримству. – Кое-что из его болтовни я выучил – никуда от этого не деться, само липнет. Русским Йован владеет безупречно; вступления на хорватском и акцент (стопроцентно нарочитый), подозреваю, что-то вроде личного его бзика с поклоном в сторону этнической идентичности. Можно понять в свете исторических событий, что до скончания дней его останутся глубокой незаживающей раной. Стигматы Балканской операция неоосманов вот уже два десятилетия призрачно светятся ночами в лунном сиянии на дне остекленелой чаши, некогда звавшейся Загребом…

Я вдеваю ноги в свободные лямки – по стенке их нацеплено полно, через один с «липкими» квадратами. – Как поживаешь?

– Не жалуюсь.

Наличие стенок и размер реального пространства регистрируются зрением лишь по косвенным признакам. По тем самым крючочкам, зажимам и аварийным баллонам, фиксированным в зажимах по периметру сетчатого манежа у противоположного входу торца, иначе говоря, деталям, не захваченым смарт-пропиткой, что превращает в эту минуту всю йованову берлогу в объёмный дисплей. Без них простор представляется необъятным. Да и не особо заметными эти «лишние» предметы становятся очень скоро – затылочная доля игнорирует их уже через секунд десять-пятнадцать, не тратя «системную ёмкость» на распаковку портящих общую картину образов.

Вокруг нас только лишь море – тёмные бугры волн от горизонта до горизонта и теснящиеся в небе кучевые облака – снежно-белые верхушки и темнеющая книзу свинцовая синь, что совсем скоро разродится плотным ливнем. Середину проекции занимает кренящийся на валах старинный парусник. Картина статична, как фотография. Каждая деталь старательно прорисована. Судно намеренно утрировано, выглядит чертовски грандиозным, хотя вряд ли оно на самом деле было столь огромным. Примерами тому Пирамиды Гизы или сгубившая Альдераан Звезда Смерти.

Модель корабля меняет ракурсы в такт движения пальцев Йована, вертящих верньер на светящейся диаграммами виртуальной панели управления. Йован «убирает» паруса и что-то внимательно разглядывает в оголившемся скелете конструкции, покрывшейся полигональной сеткой. Не удивлюсь, если он наизусть сможет по порядку перечислить все эти прорисованные грот-бом-брам-реи, бушприты и прочие бизани.

– Тот самый галеон? – спрашиваю я, принимая из рук хозяина только что выдернутую из зажима «соску» с абрикосовым соком. Алкоголь в товарных количествах в корабельных закромах не предусмотрен. Подношение – символическая имитация вручённой бутылки пива, намекающей на совместный дружеский просмотр только что начавшегося футбольного матча.

– Да, «Флор де ла Мар». Только, не галеон. Каррака, – поправляет он. Для меня, впрочем, разницы никакой.

Вёз на себе жуткую уйму ценностей. Затонул вместе с ними в конце 1511-го года у берегов Суматры.

– Сокровища не прилагаются? – добавляю.

– Сгинули всуе.

– Обидно и жаль.

Примечательно, что Женя, протащил на борт мимо всех этих бюрократических «нельзя» и «запрещено» бутылку португальского сухого красного именно с таким же названием. Конечно же, выбирал марку под стать обстоятельству. Половину этой контрабанды наша неунывающая троица «приговорила» под празднование нового года.

Йован тянется за прилипшим к обшивке блокнотом с бумажными листками, скреплёнными прищепкой. Что-то деловито записывает, поскрипывая карандашом. А я, тем временем, вспоминаю старинную байку про миллионы, вбуханные в разработку «космической» авторучки. С позиции Йована – это вотум недоверия любым устройствам хранения памяти. Очень осознанное действие, если оглянуться на причину его пребывания на «Эгершельде», даже не вдаваясь в какие-либо подробности.

Разглядываю окружающий меня бокс, абстрагируясь при этом от голограммы, смотрю как бы сквозь неё. Напротив, к стенке приклеен кокон спальника. Йован зачем-то притащил его сюда. Я же, например, заимев собственный угол, прекрасно обхожусь без этого предмета домашнего обихода. Лямок, которыми можно закрепить свою тушку перед сном, для того вполне хватает.

– Через час сборище у ЖЖЖ в канцелярии, – говорю я, прикрывая глаза и вслушиваясь в переливы мелодии. – Зашёл тебе напомнить. Пора готовить снасти: «Эклипс» мы почти догнали.

– Я так и понял. – Не вижу, но знаю, что он в этот момент кивнул.

У командира корабля своё прозвище тоже есть, справедливости ради, ибо не ему одному быть гордым носителем только фамилии-имени-отчества. Титулы здесь не работают – нас слишком мало. В обиходе он – Женя. По документам майор Евгений Георгиевич Жаров (ЖЖЖ, если кто не понял – Женя Жорикович Жаров), тридцати семи полных лет. Будь коллектив обширней, тихое издевательское жужжание преследовало бы его всюду, а если представить его командиром роты новобранцев или, боже упаси, школьным учителем, так оно, тогда – совсем швах.

– На чьём языке поёт?

– Хоуплендский[4].

– Синт-арго какого-то островного квазигосударства, что ли?

– Нет. Он вообще без контекста. Мелодическая глоссолалия. Так проще «упаковывать» всё в памяти, и избавляет от соблазнов лезть в семантику незнакомого языка. Я всю музыку так прогнал через фальшразум, отремастерил текстовку именно на хоуплендский.

– А как же с непрерывностью?

– О какой такой «непрерывности» речь? – смеётся он. – С некоторых пор даже для Вселенной её отменили. Что мешает привести непрерывный сигнал к дискретному? Раскладываешь всё по нотам, а потом кодируешь их последовательности. Составляешь матрицу сингулярных чисел и держишь её в голове вместе с ключами.

– Это чтобы память не переполнить? – вопрос дурацкий априори, но ничего более подходящего мне на ум не приходит.

– Ну, «переполнялась» – так не бывает. Просто, чтобы в ней не запутаться. Вроде нумерации книжных страниц. Ты можешь открыть любую из них, но последовательность, всё ж, неплохо иногда соблюдать, чтобы не получилась чехарда. Что-то сродни систематизации. Мнемонический приём, можно сказать. Или, мнемоника, вывернутая наизнанку – не для того, чтобы как можно больше запомнить, а для правильной расстановки самих воспоминаний.

– Разве память так работает?

– Не всегда. Но, что мешает её тому научить?

– Ручное управление…

– Да, вроде того.

– У меня бы ум за разум зашёл, попробуй я представить в голове таблицы.

– Мне же проще.

Мне довелось наблюдать, как Йован, на спор по памяти, орудуя карандашом, воспроизводил на листе бумаги Альтдорферову «Битву Александра Македонского[5]», взглянув на цифровую репродукцию лишь единожды. Изучал он её секунд пятнадцать, не дольше. Воспоминания его четки до рези в глазах. Настолько достоверны и точны до мельчайших деталей, что напрочь сносят в нём всякое ощущение времени. Они не идут по порядку, а похожи на недатированные фотоснимки, которые можно разглядывать в произвольном порядке. Они не портятся. Их качество остаётся прежним, первоначальным. Йован одновременно способен жить во всех моментах своей жизни. Сколь это зависит от его желания, я даже гадать не берусь. Опыт предыдущей, только что отсчитанной стрелкой часов, секунды для него неотличим от пережитого десять или двадцать лет назад. В этом дар эйдетика, и в том же проклятье для него самого.

Он будто прочитывает сейчас мои мысли:

– Это далеко не всегда вынужденная мера. Так что, скорее – дар.

– С музыкой, хорошо, понятно. А с «видеорядом»?

– Примерно так же. Немного больше хлопочешь с суммацией, да и только.

Йован, похоже, пребывает в неплохом настроении. Мог бы отослать меня куда подальше с такими вот расспросами. А может, оно у него всегда такое, только его всамделишное дружелюбие ни я, ни капитан не трудились замечать за этой его личиной нелюдимости. На самом деле, у упомянутой Джульетты полно шансов выжить, ибо замкнутость судового пространства не синоним тесноте, и клинический социопат, всего лишь немного потрудившись, может организовать собственный распорядок таким образом, что неделями не увидит перед собой ни одной живой души. Порой, нет более одинокого места, чем космический корабль.

– А, неплохой ты мужик, Йован, на самом деле, – за этими умственными рассуждениями добавляю я, хлопнув его по плечу, больше чем наполовину веруя в сказанное и лишь отчасти с намерением закрепить это его изначально доброе расположение. Так или иначе, подходит время, когда работать нам придётся в одной команде.

Он озадаченно рассматривает какую-то деталь парусника:

– Настолько неплохой, что ты не откажешься от шахматной партии со мной?

Я хохочу в голос:

– Нет уж, друже. Тут – уволь. Продолжай лучше этим мучить исключительно капитана.

– Вот, как раз…

Он скользит пальцем по панели. Не иначе всплывает уведомление, едва система успевает заслышать триггерную фразу. В морские волны врезается клетчатый квадрат.

У капитана одна из главных жизненных задач переиграть Йована в шахматы. Как он собирается это сделать, когда противник способен держать в уме сотни вариантов расстановки фигур и ходы в тысяче итераций, внятного признания пока нет. В общем, личный Женин мазохизм. Добровольное свидание с Железной Девой, тем самым милым девайсом от инженеров Святой Инквизиции.

– Конь с «d6» на «e4», шкипер, – даже не глядя туда, бросает в пустоту Йован. – Шах.

И после задумчивой паузы, пробежав по нервной системе корабля, звучит ответ:

– Чёрт!.. Сука!

[1] Отсылка к цитате из романа Р.Хайнлайна «Время звёзд» (1956). «Даже если вы посадите в космический корабль пару, влюбленную друг в друга не меньше, чем Ромео и Джульетта, к концу рейса Джульетта станет больше походить на ядовитую скорпиониху».

[2] (хорватск) А, Денис! Входи, друг.

[3] (хорватск) Устраивайся рядом.

[4] Изобретённый участниками исландской пост-рок группы «Sigur Ros», несуществующий язык, не содержащий в себе смысловых форм, на котором были исполнены вокальные партии безымянного альбома 2002 года.

[5] Картина Альбрехта Альтдорфера «Битва Александра Македонского с царём Дарием III при Иссе (1528 – 1529 гг). Живописное полотно, характерное большим количеством мелко прорисованных деталей.