Нет бесов в тебе...

В контору лесничества неожиданно запахло не порохом, а ладаном и воском. Давно так не было. За столом, над недопитыми кружками чая, сидели два попа. С одной стороны — отец Геннадий, местный, с окладистой бородой и спокойными глазами цвета лесной топи. С другой — гость, отец Михаил из-под Жмыхова, что по Сиверскому направлению. Человек сухопарый, с живыми, быстрыми глазами и бороздами от смеха у глаз. Егерь Асмаловский, хозяин избы, возился у печки, подбрасывая поленья.

— Лет пять, как не виделись, Михаил? — говорил отец Геннадий, разминая в пальцах сухарик.

— Все шесть, Геннадий. На той конференции по сельскому храмоведению, — поправил отец Михаил. — Ты тогда про пчеловодство на приходе доклад читал, а я — про борьбу с сыростью в криптах. Интересные были доклады.

Мужчины сидели, как старые приятели кем они, в общем-то, и были. Их дружба уходила корнями ещё в семинарию, а теперь поддерживалась редкими, но душевными встречами и общим делом — служением в глубинке, где храм и лес зачастую стоят плечом к плечу.

Асмаловский, долив им чаю, вернулся к своему занятию — разбору патронов. Но слушал внимательно.

— Вот кстати к лесным делам, — сказал отец Геннадий, кивнув на егеря. — Николай Иваныч как раз к вам собирается, под Жмыхов. В село Химновозаводь. Там, слышно, дикий свин объявился. Не кабан, а именно свин, одичалый, из хозяйства, видимо. Огороды роет, заборы ломает. Народ в панике.

Отец Михаил махнул рукой, словно отгоняя комара.

— Этого? Знаю. Это не свин, а несчастная душа. Хозяин его, Петрович, спился, хозяйство запустил, животные разбежались кто куда. Этот поросёнком сбежал, в лесу вырос, вот и шастает теперь, добро людское ищет. Он не злой. Ошалевший от одиночества и голода. Успокоится, как миска появится регулярная. Там… над этим работают.

— Миска? — хмыкнул Асмаловский, не отрываясь от гильз. — Он у них уже полсела в миску превратил. Картошку всю подчистую.

— Ну, значит, миска большая нужна, — невозмутимо ответил отец Михаил. И глаза его хитро сощурились. — А ехать в Химновозаводь из-за одного одичавшего бедолаги… Не к лицу такому егерю, как ты, Николай Иваныч. Лучше поедем ко мне. Я тебе свинью покажу. Такую свинью, что ты таких собак не видел.

Отцы Геннадий и Асмаловский переглянулись.

— Дрессированную? — недоверчиво спросил егерь.

— Не дрессированную. Воспитанную, — поправил отец Михаил, и в его голосе зазвучала нота гордости. — Зовут Марфа.

Уговорить Асмаловского было не сложно. Любопытство взяло верх. Да и отец Геннадий поддержал:

— Давай, Николай, съездим. Авось, и впрямь чудо увидим. А на твоего бродягу-свина ещё успеем насмотреться.

Хозяйство отца Михаила было небольшим, ухоженным. Около аккуратного домика с голубыми ставнями стояла просторная, чистая загородка. И в ней… гуляла свинья. Крупная, белая, с умными, внимательными глазами. Увидев хозяина, она не завизжала, требуя еды. Свинья подошла к забору и тихонько хрюкнула, будто говоря: «А, это ты. Ну здравствуй».

— Марфа, — сказал отец Михаил. — Покажи гостям, как ты умеешь.

А началось невероятное. По команде «сидеть» Марфа аккуратно опустилась на задние ноги. «Дай лапу» — протянула переднее копыто. «Место» — пошла в угол и легла на подстилку. Еще приносила поноску — старый башмак, аккуратно брала его в зубы и клала к ногам хозяина. По жесту отца Михаила она обходила загородку, тычась рылом в специальные метки на столбах — «проверяла ограждение».

Асмаловский смотрел, разинув рот. Он видел умных собак, видел, как Пустышкин общается со своими животными. Но чтобы свинья… Это был другой уровень. В движениях Марфы между прочим не было рабского подчинения. Было понимание и сотрудничество.

— Как ты её… — не находил слов егерь.

— С детства, — улыбался отец Михаил, чесал свинью за ухом. Та блаженно жмурилась. — Уважение, терпение и чёткие правила. Она умнее любого пса. Просто ей редко дают это показать. Все видят в ней только будущий окорок.

Отец Геннадий, наблюдая эту идиллию, покачал головой, и тут же в его глазах вспыхнул весёлый огонёк.

— Вот ведь как, Михаил. Помнишь притчу, как бесов изгнали в стадо свиное? А твоя Марфа, не иначе, ум отхватила, который те бесы с собой принесли. Уж больно разумная.

Все рассмеялись, включая отца Михаила.

— Может, и так, Геннадий. А может, просто в ней Божия тварь без помех видна. Которая и радоваться умеет, и служить, и понимать. Жаль, народ в Химновозаводи этого не видит. Видят в бедолаге только вредителя. С тем свином путают.

Когда друзья возвращались к Асмаловскому, было уже под вечер. Проезжая через село Химновозаводь, они замедлили ход. Тут Асмаловский, сидевший за рулём, жестом велел молчать и указал в окно.

На окраине села, между Жмыховым и Химновозаводью, возле пафосного ресторана «Капитан Архангел», разворачивалась драма. Сам хозяин, Виктор Кролематка, человек серьезный и решительный, с шумом и криком гонялся за тем самым диким свином. Зверь был действительно крупным, грязным и напуганным. Виктор, вооружившись просто толстой палкой, ловко и с какой-то злобной радостью загонял его в сторону открытого прицепа.

— А ну, пошёл, сало бесплатое! Вали отсюда! Чтоб духу твоего тут не было! — гремел его голос.

Свин, оглушённый криками, в последнем отчаянном рывке вскарабкался по сходням в прицеп. Виктор мгновенно захлопнул задний борт, сел в кабину грузовичка и с визгом шин умчался в сторону леса, видимо, вывозить незваного гостя подальше.

Машина Асмаловского стояла в тени. Они всё видели.

— Ну что, — тихо произнёс отец Геннадий. — Дело, как говорится, закрыто. Силовым методом.

— Да, — хрипло отозвался Асмаловский, следя глазами за удаляющимися огнями. — Теперь у него будет свой лес. И своя тоска. Без огородов и заборов. А может и к лучшему.

Отец Михаил вздохнул.

— Каждой твари — своя судьба. Одной — ум и тёплый загон у доброго попа. Другой — палка и изгнание. Оба — свиньи. Но разница есть.

Мужчины доехали до егерской избы молча. На прощанье отец Михаил крепко пожал Асмаловскому руку.

— Не осуждай Виктора. Он по-своему прав. Защищает своё. Просто Марфа моя… она другая, сам видел. Про то, что можно иначе.

Когда гости разъехались, Асмаловский долго стоял на крыльце, куря трубку. В голове у него стояли рядом два образа: белая, умная Марфа, протягивающая копыто, и грязный, перепуганный свин, загоняемый палкой в тёмный прицеп. Обе — свиньи. Изгнание и принятие. Палка и понимание.

Егерь потушил трубку, стукнул ею о подошву валенка.

— Жизнь, — буркнул он в темноту. — Всякая. И для каждой своя правда есть. И своя палка, увы.

И, повернувшись, старый егерь Асмаловский зашёл в тёплую избу, где его ждали только карты да смартфон. Но в мыслях его теперь жили две свиньи — символы двух разных миров, которые, как ни крути, существовали бок о бок. И знание об этом давило, зато от него становилось честнее.