Нет дома без мышей "Kein Haus ohne Maus"

Иоганнес и Маргарет. Сказка для героя

Историю, которою вам сейчас расскажу, произошла в тот тяжелый период, когда мне пришлось срочно покидать город, где жил уже пять с лишним лет. Не имея возможности как следует собраться перед предстоящей поездкой, я побросал вещи в дорожный саквояж и чуть не бегом отправился на вокзал. Единственным условием при покупке билета на ближайший поезд, была наибольшая удаленность точки прибытия от нынешнего местоположения.

Но, прежде чем поведать об обстоятельствах, вынуждающих бежать как можно дальше, имеет смысл представиться. Меня зовут Уве Нойман.
Не думаю, что имя вам о чем-то говорит, ведь человек я не публичный.
Сесть за написание этой книги мне захотелось после завершения участия в мероприятии по раскрытию загадочного убийства. И не от того, что преступления встречаются настолько редко, что способны вызвать какой-то особенный интерес. К сожалению, встречаются, и достаточно часто. И по сути своей в их основе лежат банальные поводы. Алчность, зависть, глупость, злость. Но только не в этом случае.
Только представьте, участниками описываемого события стали брат и сестра: Гензель и Гретель.

Он в качестве преступника, она – жертвы.
Но обо всем по порядку.

По причинам, о которых расскажу позже (ибо на сюжет рассказываемой истории он не имеют влияния) я оказался практически в самой южной точке страны, в незнакомом городе, и, не представляя, каковы мои перспективы здесь.
До сегодняшнего дня еще не приходилось бывать в этих краях, и было очень любопытно посмотреть на особенности того населенного пункта, в котором предстояло обосноваться на некоторое время.
Во время поездки, я пытался представить, как буду выстраивать жизнь на новом месте, но совершенно ничего не смог придумать. Единственное что знал точно, для начала надо найти гостиницу, в которой смогу привести себя в порядок после изнурительной незапланированной поездки.
Когда поезд остановился, выпуская путешественников на перрон, я подхватил свою дорожную сумку, дал на чай проводнику, и вышел вместе с немногочисленными пассажирами наружу.

И хотя часы на здании вокзала показывали немногим больше восьми утра, вокруг было очень многолюдно и шумно.

Я шел сквозь толпу людей, и не мог понять, что вынудило их всех, в столь ранний час покинуть дома.
Городок, был настолько мал, что от вокзала до центральной площади я дошел очень быстро, даже несмотря на то, что пренебрег услугами извозчика. Но если бы он мне все-таки понадобился, то передвигаться на нем было бы неимоверно трудно. Узкие улочки, освещенные ярким южным утренним солнцем, были заполнены людьми.
Центральная площадь тоже не пустовала. Люди толпились, образуя группки, горячо что-то обсуждая меж собой.

И хоть я не мог считать себя активным путешественником, перемещающимся из пункта в пункт и знакомым со многими населенными точками страны, тем ни менее имею представление, что обычно маленькие городки подобного типа отличаются сонной неторопливостью граждан. В этом же все «бурлило» и «клокотало» от эмоций собравшихся.
Было непонятно, что происходит, и оттого неимоверно интересно. Не имея ни малейшего представления, что же все-таки заставило всех этих людей подняться ни свет ни заря и выйти из домов на улицу, я растерянно озирался по сторонам, надеясь по обрывкам фраз понять происходящее. И это было неимоверно сложно, ведь гулкий ропот раздававшийся отовсюду, не давал возможности вычленить отдельные слова.
Хорошо, что здесь же сновали мальчишки-газетчики! Они-то немного помогли хоть как-то разобраться в происходящем.

Один кричал, не жалея голосовых связок, размахивая свежеотпечатанными листами:

- Сенсация, сенсация! Решение бургомистра! Завтра на Центральной площади будет снесен памятник «Детям-спасателям»!

Второй, перекрикивая конкурента, выдавал следующую новость:

- Только у нас! Эксклюзивное интервью Барбары Ланге! Она заявляет, что отныне требует называть себя вдовой! И не желает иметь ничего общего с убийцей, от которого родила своих детей!

Третий, стараясь реализовать как можно больше экземпляров своей продукции, интригует заявлением:

- Прославленный Гензель ни на какие вопросы дознавателей до сих пор не отвечает! Показаний не дает! От исповеди отказывается! Причины убийства не раскрывает!
Но особенно старался самый старший из них, заманивая читателей следующей информацией:

- Городской глава, господин Шульц, обращается к гражданам, которые обладают информацией о случившемся преступлении, незамедлительно явиться в ратушу и поделиться ею. За солидное вознаграждение!

Я схватил за рукав пробегавшего мимо мальчишку, сунул в его потную ладошку монету, получив взамен газетный листок.

Жирно выделенный текст в рамке, был обращением бургомистра к населению города:

«Соотечественники! Беда пришла к нам с вами! Страшное преступление раскололо привычный мир на... До и после!
Не поддавайтесь отчаянию, не верьте слухам, не допускайте необдуманных действий! Соблюдайте спокойствие, и вместе мы разберемся в этом страшном деле!
По согласованию членов городской общины, тому, кто, предоставит достоверную информацию, способную помочь пролить свет на причины свершенного преступления, гарантировано будет выплачено вознаграждение размером внушительным».

Прочтенный текст мало внес ясности в происходящее.

Скупив все экземпляры периодических изданий, щедро предлагаемых газетчиками и узнав у них же, где находится самая приличная гостиница отправился по указанному адресу. Так как в число требований к временному жилищу особенно подчеркивалось наличие при нем трактира или любой другой харчевни, где можно столоваться тем, кто пока не обзавелся собственной кухаркой, то и предложений было не много.

Я быстро нашел рекомендованную небольшую гостиницу.

Постояльцев было совсем немного, судя по ключам от свободных номеров, висевших за спиной сонного портье, встречающего гостей, за своей конторкой.
Меня без лишней волокиты заселили. В номере я пробыл время необходимое, чтобы привести себя в порядок.
Ожидая на террасе своего небольшого, но очень уютного номера заказанного завтрака, не предавался безделью, а скрупулезно изучал местную прессу.
Каждое издание рассказывало одну и ту же историю, так что не стану вас утомлять пересказом, а суммировав основные факты, изложу прочитанное коротко.
Местные жители, брат и сестра, носившие нелепое прозвище «дети-спасатели» были ключевыми героями разыгравшейся трагедии.
Два дня назад брат лишил жизни свою родную сестру.
До сих пор не ясно, что послужило причиной преступления, так как он ни на какие вопросы не отвечает. Содержится в городской тюрьме и, судя по всему, выбрал позицию, подразумевающую полнейший отказ от сотрудничества со следствием.
Жители настолько возмущены совершенным преступлением, что готовы пересмотреть свое отношение к героическому прошлому своего земляка и снести памятник, установленный на площади города, как символ подвига, им когда-то сотворенного.
---
Семья осужденного никаких комментариев дать не может, так как находится в полнейшем недоумении от «происходящего кошмара». Это слова жены преступника, которая в интервью заявила, что считает себя вдовой.
Особенно внимание привлекли слова бургомистра, наполненные таким отчаяньем, что вынужден процитировать их полностью, чтобы передать весь накал бушующих страстей во вверенном ему небольшом городке.
« Дорогие соотечественники! Думал ли я, что когда-нибудь наш славный город станет ассоциироваться с кровавым преступлением? Никогда! Я всегда гордился, что нам жителям, ничего не угрожает, так как лишь добропорядочные люди живут по соседству, молятся в церкви, стоя плечом к плечу друг с другом, ходят по одним и тем же улицам! Только трудолюбивые, и доброжелательные горожане составляют оплот и основу населения города!

Преступления, если и случаются здесь, то только из-за случайных, пришлых людишек, которые незамедлительно изгоняются прочь, как только их злой умысел вскрывается. Те же, кто готов соблюдать порядок, заведенный в городе издревле, вливаются в наш круг горожан.
Да что говорить, начальник местной тюрьмы, почти все свое время проводит в огороде собственного дома, а не на службе.
Сколько раз он говорил мне, что не готов получать положенное ему по должности жалование, так как практически освобожден от выполнения обязательств, полагающихся для его статуса.

Зато теперь, он в полной мере вкусил всю «прелесть» своей работы, ибо вынужден иметь дело с кровавым преступником.

Я, как и он, и как все мы нахожусь в полнейшем недоумении! Не могу объяснить, как такое могло произойти?

Наш герой, наша гордость, человек, которому досталось столько почестей за подвиг, совершенный без малого пятьдесят лет назад, хладнокровно убивает свою сестру Гретель!

Ни одной слезинки не проронил убийца после свершенного злодеяния. Ни слова раскаянья не произнес. Ни одного объяснения не дал.

Конечно же, за свое преступление он поплатится по всей строгости закона.

Но наша цель заключается в том, чтобы не только покарать преступившего закон, но и извлечь уроки из произошедшего.

Надо знать, что (или кто) послужило той причиной, которая позволила вчерашнему доброму горожанину запятнать свои руки кровью родного человека, а бессмертную душу – несмываемым грехом!

И мы узнаем! Даже если сам убийца думает своим молчанием нас с вами оставить без ответов! Обращаюсь к каждому, кто знает о причинах, заставивших бывшего героя преступить черту добропорядочности, срочно сообщить о них мне лично!

Вместе, и только сообща мы сможем изгнать зло из нашего города!

По согласованию членов городской общины, тому, кто, предоставит достоверную информацию, способную помочь пролить свет на причины свершенного преступления, гарантировано будет выплачено вознаграждение размером внушительным».

Все в этом сообщении меня смущало. Судите сами.
Произошло смертоубийство. Да, конечно, факт прискорбный, печальный, НО…
Разве это из ряда вон выходящее событие? Даже в самом спокойном населенном пункте случаются убийства. Просто реже, чем в больших городах, но случаются! Отчего же здесь все жители настолько взбудоражены? Кто эти Гензель и Гретель? В чем состоит их подвиг пятидесятилетней давности? Зачем требуют снести памятник? Отчего взялось это словосочетание «Дети-спасатели»?
Для чего бургомистру надо обязательно знать, что именно стало поводом для преступления? Преступник не отрицает своей вины, не юлит, не пытается избежать наказания, а глава города объявляет награду, за сведенья о причинах убийства! Странно? Очень!

Можно, конечно, попробовать получить информацию, продолжая вылавливать крупицы достоверности из купленных газет, но, во-первых, уже прочтено достаточно, чтобы понять, что каждая из них лишь сообщает скудные факты.
Ну, а во-вторых, я отлично понимал, что не всему, что печатается на страницах средств массовой информации можно доверять.

Тогда, где и как стоит искать ответы на эти многочисленные вопросы?
Правильно! Провести собственное расследование.
По натуре человек я любопытный, в настоящий момент никакими делами не обременённый, свободным временем располагающий в избытке, поэтому могу позволить себе погрузиться в изучение обстоятельств преступления, наделавшего столько шума.

Ну и еще нельзя сбрасывать со счетов вариант предопределенности. Что если все происходящее не случайно? И я не зря прибыл сюда, а сама судьба направила в этот южный город, где сегодня остро нуждаются в помощи специалиста моего профиля.

Хотя…

Не так уж сильно я верю в знаки, предназначения, указующие персты, и всё такое, эзотерическое. Цинизм, это неизбежная деформация человека, который всю жизнь только тем и занимается, что исследует человека и его поступки.

«Ну что ж, - решил я, - ответы получить не от кого, ведь знакомых у меня здесь нет, придется самому в этой истории разбираться!».
К этому моменту все газеты были прочитаны, завтрак съеден, при этом время было уже не столь раннее, вполне позволяющее наносить визиты вежливости. А значит, ничто меня не удерживало от того, чтобы проявить светскую учтивость и приступить к знакомствам.
Поинтересовавшись у портье, где наверняка в это время могу встретиться с бургомистром города, получил исчерпывающий ответ и бодро зашагал к зданию ратуши.

На улицах все так же было многолюдно. И мне даже показалось, что общее настроение, по сравнению с утренним, стало более агрессивным. Людское море волновалось и требовало действий. То тут, то там раздавались отдельные выкрики:

- Снести!
- Казнить!

- Проклятье!

Здание ратуши было небольшое, и никем не охраняемое. Я беспрепятственно вошел в помещение городской управы, и заявил первому же встреченному клерку о своем желание видеть местного бургомистра, мистера Шульца. В качестве повода, сослался на прочитанный в газете призыв, не оставаться в стороне и содействовать расследованию. Тот тут же перепоручил меня другому, видимо более высокопоставленному.
Демонстрация газетного листка стала подтверждением серьезности намерений и поводом, чтобы служащий канцелярии, призванный определять, кто достоин аудиенции, провел меня в кабинет главы города. И все это споро, без обычной для чиновников неспешности.

И вот я уже представляюсь стареющему, но еще достаточно крепкому, чуть полноватому мужчине, которого можно было назвать бодрым для своих лет, если бы не чудовищная усталость, отражающаяся в каждой черточке благородного лица.

Он гостеприимным жестом указал на стул, сам расположился рядом, и я первым преступил к разговору, объясняя причину своего визита:

- Herr Шульц, разрешите представиться. Уве Нойман. Впервые в этих краях, и только что сошел с поезда. Направлялся в соседний населенный пункт, но не устоял перед соблазном и решил чуть погостить в Вашем славном городе, прельстившись его красотами и древними постройками. И тут же стал свидетелем разыгравшейся здесь драмы. Такого скопления людей, разгневанных произошедшим событием, раньше видеть не приходилось. Дело значит серьезное, раз не оставляет никого равнодушным от всего происходящего. Прочел вот в этом издании Ваше обращение, и понял, что мой гражданский долг не позволит остаться в стороне от события, взбудоражившего все местное население! Принял решение остаться в городе до окончания судебного разбирательства. Но не в роли стороннего наблюдателя, а в качестве помощника. Уверен, что могу быть полезен Вам в это непростое время, иначе никогда бы не стал бы отвлекать, настаивая на личной встрече.

Слышать обо мне Вам вряд ли приходилось, так как до сегодняшнего дня я проживал далеко отсюда. Там же и осуществлял свою деятельность, суть которой нелегко объяснить двумя словами.

Видите ли, моя специализация основывается на умении раскрывать запутанные дела и распознавать самые потаенные секреты, делиться которыми никто не планирует. Именно хорошее знание природы человека способствует разбираться в сложнейших жизненных ситуациях. Не так давно, моими услугами воспользовался очень богатый коммерсант, и благополучно, к его большому удовольствию, был раскрыт преступный замысел в вопросах наследственных притязаний.

И хотя это дело носило строго личный характер, не позволяющий делиться его нюансам с праздными интересующимися, тем ни менее в благодарность за оказанную услугу, помимо гонорара, заказчик написал своего рода рекомендательное письмо. В нем он выражает признательность, и благодарит за то, что мое вмешательство в это непростое дело о взаимоотношениях членов семьи, было весьма результативно, и помогло уладить спорные вопросы. Не навредило репутации нанимателя, и позволило разрешить все неочевидные моменты без привлечения третьих сторон. Для моего нанимателя это аспект максимально важен, ведь во главе угла стояла честь семьи.

Оно у меня с собой, и я с большим удовольствием его Вам предъявлю, дабы Вы могли удостовериться в наличии навыков, о котором рассказываю.

Я сделал попытку достать документ из кармана дорожной куртки, но бургомистр нетерпеливым жестом остановил меня:

- Позже покажете, если я сочту возможным привлечь Вас, Herr Нойман к расследованию нашего дела. Пока же объясните, пожалуйста, в чем конкретно заключаются Ваши навыки и умения и как они могут пригодиться в данной ситуации? Чем будут полезны лично мне и городским жителям?

- Herr Шульц, насколько я знаю: произошло убийство. Событие ужасающее, но не столь уникальное, чтобы об этом судачил весь город. Все дело в главных действующих лицах произошедшей трагедии, не правда ли? Мало того, что это родные брат и сестра (одно это обстоятельство ужасает), так помимо этого, участники события - местные герои, почитаемые настолько, что в их честь был установлен памятник на площади, а преступление свело ценность их подвига на нет, и как следствие, изваяние решили снести.

Мой собеседник горестно кивнул своей большой, с остатками поседевшей растительности, головой.

- Вы правы, Гензель и Гретель прославились, будучи совсем детьми: спасли наш город от неминуемого вымирания. Событие произошло ровно пятьдесят лет назад! Но до сих пор, жители, в благодарность за это почитали их. Единогласно приняли решение, чтобы историю подвига увековечить в камне! Их именами нарекали своих новорожденных детей и считали счастьем факт знакомства с этими уже повзрослевшими, но так и оставшимися в памяти населения нашего города - «детьми-спаситалями».

И тут такая трагедия: брат-герой убивает свою не менее прославленную сестру!

Если бы не личности участников трагедии, было бы намного проще. Жертву по христианской традиции отпели и похоронили, убийцу же наказали по всей строгости закона: имущество конфисковали, самого сослали в ссылку на рудники.
Но учитывая статус преступника мы вынуждены разбираться в причинах, толкнувших его на совершение душегубства. Пытались объявить его сумасшедшим, но большинство горожан не верит, что злодеяние совершено под влиянием внезапной потери разума и требует детального разбирательства. А у нас нет опыта в подобных мероприятиях и людей способных ориентироваться в хитросплетениях обстоятельств, побудивших к свершению подобного злодейства - тоже нет.

Вот и находится производство в «подвешенном» состоянии: жертву не хороним, преступник, хоть и находится тюрьме, но не понес положенного в таких случаях наказания. А ведь уже два дня истекло с момента свершения преступления, решение принимать надо незамедлительно. Народ требует объяснений от убийцы, а тот уперся и ни с кем в диалог вступать не желает. Мы что только не предпринимали, призывая его к сотрудничеству, он ни на какие уговоры не реагирует. Молчит. А настроение толпы таково, что, если в ближайшее время нами не будут предоставлены объяснения случившегося, начнутся волнения.

Людей тоже можно понять, столько лет жили в абсолютной убежденности, что герои есть. Мало того живут по соседству, а значит - каждый может прикоснуться к легенде! А тут такое разочарование. Ведь те, кому они верили безоговорочно и почитали, как спасателей, на поверку оказались не теми, за кого выдавали себя все эти годы. Простые, обычные люди, со своими страстями и несовершенствами. Прямо как мы все. А это уже обман. Получается, что всё это время все верили не в то, и не в тех.

А человек, обманутый и лишенный веры, становится неуправляем — вот что страшно!

Даже наше решение снести памятник и предать забвению саму историю так называемых «детей-спасателей» не успокоило городских жителей. Ропщут, настаивают на публичном покаянии преступника, желают объяснения причин, толкнувших того на свершение злодеяния.

Понимаете, каковы размеры бедствия?

Я согласно кивнул. Шульц продолжил:

- Вы говорите о своем умении разбираться в человеческой сущности? А значит, имеете возможность найти объяснение поступку нашего Гензеля? Если это так, то я позволю Вам принять участие в дознании. Думаю, что смогу объяснить привлечение Вас к расследованию старейшинам города, тем более и других возможностей узнать правду нами пока не придумано.

Так что Вам, Herr Нойман понадобится для работы?

- Возможность общаться со всеми, причастными к жизни брата и сестры. Это самое главное в моей работе – вести беседу и наблюдать. Я работаю с людьми. СлЫшу их, а не просто слУшаю рассказы, которыми они делятся. В это время я опираюсь на наблюдения, не столько на то, ЧТО говорит собеседник, а на то, КАК именно он это делает. Каково его в этот момент выражение лица, чем заняты руки, какое положение занимают ноги. Это помогает отделить неважное от значительного. Перед тем, как я навещу непосредственно преступника, хотел бы сложить о нем и его сестре общие представления: каковы они, что за характеры, чем интересны, как к ним относятся. Для этого было бы полезно пообщаться с родными.

Было заметно, что всё услышанное не очень радует бургомистра. Действительно, ему наверняка нужны какие-то гарантии о незамедлительном решении затруднительного дела, а ему предлагают какие-то сомнительные методы. Я его не поторапливал, давая возможность принять решение, насколько ему нужна помощь специалиста данного профиля. Вернее мои способы работы.

- Прежде чем я приму решение, дайте-ка мне то рекомендательное письмо, о котором шла речь в начале нашей беседы. – произнес через некоторое время он.

Я достал документ, уверенным жестом протянул его бургомистру.

Тот углубился в чтение.
Письмо было написано от имени г-на N-кого, одно из самых богатых купцов страны, и оттого ценность его рекомендаций и хвалебных слов было особенна веским аргументом, доказывающим, что его обладатель – специалист в том деле, в котором предлагает свои услуги.

- Ну что ж. Давайте попробуем, – произнес Шульц. – Письмо пока останется у меня, на тот случай, если кто-то заинтересуется, кто Вы, откуда и как оказались вовлечены в дело сугубо местного значения. Ссылаясь на него, скажу, что специально вызвал для разбирательства нашего деликатного дела. Дам Вам необходимые полномочия. Поговорите с вдовцом убитой, и с женой (которая сегодня отреклась от собственного мужа) заключенного. Я дам Вам письма, адресованные каждому из них. В них выражу надежду, что они будут предельно откровенными во время беседы, так как это в интересах всего города. А также выдам документ, дарующий полномочия опрашивать того, кого сочтете нужным в рамках дознания.

Вот так и получилось, что вошел в ратушу я чужаком, по воле случая оказавшимся в незнакомом городе, а вышел оттуда доверенным представителем бургомистра, наделенного беспрецедентными полномочиями опрашивать любого, кого сочту нужным. Каждый, чинящий препятствия мне в этом деле, автоматически причисляется к вредителю и несет ответственность согласно положению об основах «общего права». Также в моем распоряжении был список лиц, хоть как-то причастных к жизни брата и сестры. Он состоял из нескольких фамилий:

1. Томас Шмидт – вдовец Гретель;

2. Барбара Ланге – жена Гензеля;

3. Урсула Шнайдер – местная достопримечательность, знающая все обо всех.

Именно этих людей мне настоятельно было рекомендовано навестить в первую очередь. Напротив каждого имени был указан адрес, где наверняка можно застать каждого из этих троих.

Господин Шульц поставил меня в жесткие рамки. Так как по церковным традициям тело покойной должно быть предано земле никак не позже истечения третьих суток, то и расследование преступления я должен провести не далее, чем за 24 часа. Если этого не произойдет, и мною не будут представлены мотивы злодеяния, которые удовлетворят и успокоят народные массы, меня объявят лжецом, присвоившим чужие заслуги и подделавшим документы. В качестве наказания: вынесение приговора, основанного на статьях уже упомянутого «общего права».

А с другой стороны, нелепо ожидать легковерия от человека, наделенного властью и широкими полномочиями. Рассчитывать, что высший руководитель города доверился первому встречному и вручил ему неограниченные возможности ходить по домам своих граждан и задавать любые вопросы, просто так? Нет, конечно! Он подстраховался, оставляя в качестве залога мое рекомендательное письмо и угрожая карой, в случае недолжного исполнения его поручения. Тем ни менее, сам факт того, что он пошел на риск, привлекая меня к сотрудничеству, говорит, что градоначальник находится в безвыходном положении, и готов хвататься за любую возможность и надеяться на любую помощь. Хоть мою.

Может показаться, что я поступил неразумно, предложив свои услуги в работе над делом, меня никоим образом не касающимся и грозящим серьезными последствиями при недолжном его выполнении. Но природный оптимизм не позволял верить в плохое, а любопытство и желание найти разгадку в этом запутанном деле - помогли справиться с неуверенностью и избавиться от желания бежать из города сломя голову. А обещанный гонорар, выплатить который бургомистр обещал при результате, устраивавшим всех, и его в первую очередь - служил отличным подспорьем в борьбе с сомненьями.

«Итак, с чего начнем? – задал сам себе вопрос. – Можно сразу начать с посещения лиц, указанных в списке данного мне Шульцем. Но боюсь, что разговор не получится. В таких маленьких городках как этот, народ настороженно относится к пришлым незнакомцам. Даже если те и представляют интересы их городской администрации. Чуть повременю с визитами, никуда это от меня не денется. Надо для начала понять, что за подвиг совершили брат с сестрой пятьдесят лет назад. А где об этом можно узнать? Не иначе как в городском архиве!».
Туда я незамедлительно и отправился, благо, что находился он в здании ратуши. Меня сопровождал клерк, специально выделенный для этой цели бургомистром, как только я заявил о своем желании.
Архив был расположен на цокольном этаже здания. Здесь было темно, но не сыро, как ожидалось. Видимо хорошо работала система вентиляции.

Освещение было скудным, само помещение гулким, и совершенно безлюдным.

Клерк представил меня старому седому архивариусу, единственной живой душе, обитающей здесь под землей. Мы пожали друг другу руки, и я попросил выдать все документальные свидетельства подвига Гензеля и Гретель хранящиеся в учреждении им возглавляемом. На удивление их, документов, оказалось немного, всего несколько листков, на которых были выписаны сведения из летописи событий пятидесятилетней давности.
Я удобно расположился за любезно предоставленное мне (единственное освещенное) место. А именно за рабочим столом архивариуса и углубился в изучение свидетельств когда-то случившегося подвига.
В документах рассказывалось о чудовищной засухе, поразившей данную местность, вследствие которой весь урожай погиб. Начался голод и мор. Человеческие потери в то время были в каждой семье. Помощи ждать жителям не приходилось, так как кроме вышеуказанных бед, поселение оказалось очагом доселе неведомой эпидемии. Неизлечимая болезнь «косила» жителей не разбирая, кто перед ней, дети или старики. Страшным было то, что ни один врач, не мог предложить лечения, ведь до той поры подобной хвори они не встречали.
«Не иначе, отсутствие воды спровоцировало среди населения кишечные болезни, с которыми не мог справиться ослабленный от голода организм» - резюмировал я про себя.

Если в самом начале, когда местные жители, отправлялись за подмогой в соседние районы, и возвращались с небольшим запасом продуктов, то во время эпидемии все изменилось.

Прознав о повальной хвори, косящей безжалостно несчастных, все соседи, боясь за собственное здоровье, приняли решение о недопустимости появления на их территории никого из жителей «чумного» города. Так и постановили:

«Во избежание распространения заразы, отгородиться от «Богом проклятых» соседей запертыми воротами и спрятаться за высокими городскими стенами».

Вот и остались люди один на один со своей бедой.

Не зная, как выживать в таких условиях они обратились к местному священнику, вопрошая, за что несут такие наказания?

Он же, ссылаясь на некий древний церковный фолиант, отвечал, что подобная история подробно описана в нём. Когда одно за другим на людей навалились несчастья: засуха-голод-странная болезнь-мор!
И как оказалось, об этом как раз и написано в старинной рукописи, цитируемой священником! В то время был найден виновник всех бед! Жители поголовно пострадали от действий одного из своих соплеменников, который не почитал Бога, колдовал и служил Сатане.

- И сейчас происходит в точности так же, как описывается в древней книге! Природные аномалии, поголовный мор ничто иное, как проклятие! Опять! Во второй раз Бог через страдания и потери призывает внимательно посмотреть по сторонам. Не иначе среди нас и есть нечестивец, кто навлек на головы наши страдания и смерть! До тех пор, пока этот богоотступник находится рядом, беды будут и дальше преследовать всех и каждого в нашем многострадальном городе! - возвестил священнослужитель грозно.

Отчаявшиеся люди стали озираться друг на друга с большим подозрением, не зная, кого конкретно имеет в виду священник.

И именно в этот момент, когда были произнесены слова пророчества; когда все были готовы растерзать любого, кто покажется подозрительным; когда желание принести в жертву злодея достигла высшей точки - к собравшимся вышли маленькие мальчик с девочкой.

Были они усталыми, грязными и ободранными, но здоровыми и сытыми.

Сказали, что они брат с сестрой. После смерти родителей, спасаясь от повального мора, решили уйти за городские стены и направились в дремучий лес, в котором никто и никогда не жил, кроме диких животных.

Было это несколько дней назад, сколько именно не помнят, но точно не так давно. Дойдя до самой чащи, наткнулись на «пряничный домик», в котором обитала древняя старуха. Оголодавшие дети попросили накормить их, на что та ответила согласием. Сама же, вероломно заманив бедняжек внутрь дома заперла дверь на засов и сообщила, что живыми из избушки не выпустит, так как собирается их съесть. Дети чудом умудрились избежать горькой участи!

Хозяйка дома, не ожидавшая от полумертвых от недоедания маленьких детей подвоха, неосторожно повернулась к ним спиной, раздувая огонь в печи, а девочка, бывшая несколькими годами старше брата, в этот момент ухватила тяжелый топор злой старухи и ударила ее по голове. Ведьма (а иначе как ее душегубку назвать?) тотчас упала бездыханная. Дети хотели сразу убежать из страшного дома, но присмотревшись, увидели: в жилище было много съестных припасов.

Брат с сестрой подкрепились, какое-то время пробыли в проклятом доме и отправились в обратный путь.

Толпа в полном молчании слушала рассказ маленьких брата и сестры, и как только они замолчали, окончив повествование, произошло чудо! Вот как оно описано в летописи:
«… в ту же минуту раздался раскат грома, и на землю упали первые капли дождя, которого в этой местности не было уже долгое время».

Очищающий дождь лил несколько дней, смывая с тех, кто остался в живых остатки страшной болезни, напитывая почву и наполняя пересохшие водоемы!

А потом к стенам города подошел караван с продовольствием из сопредельного государства, в котором не знали об эпидемии.

Позже был собран отряд во главе со священником, который отправился к месту, о котором рассказывали брат с сестрой. Там действительно стоял дом, но не пряничный, а самый что ни на есть обыкновенный. Видимо яркая раскраска стен показалась оголодавшим детям чем-то напоминающие когда-то виданные ими лакомства. Внутри, посреди комнаты, валялась людоедка с пробитой головой. В доме и действительно были припасы съестного, что было для тех мест, в ту страшную пору, немыслимой роскошью.

Получается, дети рассказали абсолютную правду! Значит и про то, что злодейка хотела невинных деток съесть – тоже не выдумка. А кто поедает младенцев? То-то же! Вот и выходит, что, уничтожив дьявольское отродье, дети избавили город от проклятья, тем самым спася его жителей от неминуемой гибели!

Недолго думая, жилище вместе с мертвой хозяйкой спалили, «плохое» место служитель церкви обильно окропил святой водой, прочел все необходимые в таких случаях молитвы, и провозгласил, что этот случай следует занести в летопись города, как явления Божьей милости и великодушия.

Детей же безоговорочно окрестили «спасателями» и воздвигли на центральной площади, по единогласному решению горожан, памятник, в знак признания и благодарности.

Вот такая история была описана на старых листках древней летописи.

Возвращая их, поблагодарил старого служителя архива, и уже намеревался открыть дверь, уходя, как тот остановил меня, задав вопрос:

- А вы раньше никогда не слышали эту историю?

- Нет, признаться ни разу ее не слышал.

- Но теперь о ней точно все узнают! – убежденно заявил старик. - Не так давно, буквально несколько дней назад, в город наш приехали столичные писатели - собиратели народных преданий.

Они, также как и Вы пришли ко мне, и запросили сведения о каких-нибудь необыкновенных событиях, коими славится наш край. Конечно, я дал им ознакомиться с нашей легендарной историей про детей, спасших жителей целого города, что читали и Вы.

Так эти писатели, как прочли ее, а тем более, когда узнали, что непосредственные участники описанных событий живы и здоровы, очень обрадовались.

Узнали, как найти Гензеля и Гретель, и, не мешкая отправились к ним. Те, кто знал об их желании познакомиться братом и сестрой, говорят, что они очень долго общались, и были настолько очарованы беседой, что в конце встречи пообещали, что увековечат это происшествие в виде сказки и включат в свой сборник.

- Да что Вы говорите! – изобразил искреннее удивление я. – Значит они, эти подросшие герои, легко шли на контакт с посторонними? А остальные жители города насколько расположены к общению с незнакомцами? Мне это важно знать. Сейчас объясню почему. Видите ли, ваш бургомистр, господин Шульц, привлекая меня к расследованию, настоятельно рекомендовал поговорить с некоторыми жителями города, а я не знаю, как заслужить их доверие. Как это получилось у столичных гостей, не знаете?

- Да что тут знать! – уверенно заявил собеседник. – Каждый в городе считает себя сопричастным к истории, которая произошла 50 лет назад. Ведь полвека, не такой большой срок. У кого-то родня жила в то время, и всё помнит, кто-то близко знаком с семьями героев. Отблеск былого подвига, греет всех, кто живет в нашем городке, кого больше, кого меньше, но нет никого, кто бы ни купался в его лучах. Вот и я, благодаря ему, имею возможность беседовать с разными людьми, интересующимися историей. Как Вы, или те же заезжие писатели из столицы.

В противном случае, сидеть мне в темном архиве в полнейшем одиночестве. Ведь кому сегодня интересны старые документы?
Поэтому смело задавайте свои вопросы. Сейчас, когда произошло это страшное преступление, каждый сочтет своим долгом внести лепту в его разгадку.

Так что, не сомневайтесь, Herr Нойман, любой примет за честь оказать Вам посильную помощь в расследовании причин, толкнувших нашего Гензеля на путь душегубства. Да и в память о всеми уважаемой Гретель, будут стараться быть полезными Вам.

Я поблагодарил обнадежившего своей уверенностью архивариуса и вышел на улицу, уже зная, чем займусь немедленно.

Встречусь для бесед с первым человеком, указанным в списке: Томасом Шмидтом – вдовцом Гретель.

Так как любезный бургомистр дал точные координаты, то найти дом вдовца не составила особых трудностей.

Да и без шпаргалки, думаю, что справился бы самостоятельно, ведь жилище, где еще два дня назад жила убиенная Гретель, было расположено на центральной площади города, рядом с пресловутым памятником.

Был он, дом, хоть и небольшой, но с резными ставнями и стенами, выкрашенными в непривычно непрактичный желтый цвет.
Сторона дома, выходящая своими окнами непосредственно на площадь, была украшена яркой вывеской, сообщающей, что здесь расположена: «Пекарня - кондитерская Гензеля и Гретель».

Я зашел внутрь. Пахло свежей выпечкой, люди с большим энтузиазмом скупали выставленные на полках пряники и другую сдобу. За прилавками сновало три продавца, но и этого количества рабочих рук, казалось, не хватало, чтобы обслужить всех желающих приобрести хлебобулочную продукцию.
Хоть ароматы дразнили, настойчиво предлагая побаловать себя чем-то, представленным в огромном ассортименте на прилавке, я не поддался соблазну и решительно вышел из кондитерской.
Как и предполагал, жилые помещения, в котором проживала Гретель с супругом, размещались в этом же здании с противоположной стороны.

На стук, дверь открыл уже немолодой, высоченный мужчина, грозного вида и с огромными кулачищами.

- Добрый день, Herr Шмидт. Разрешите представиться, Уве Нойман. По поручению бургомистра провожу расследование преступления, совершенного против Вашей супруги. Для этого опрашиваю всех, кто знал погибшую и преступника. Уделите мне немного времени?

Хозяин покорно пустил меня в дом. Даже не спросив хоть каких-то документальных доказательств, удостоверяющих мои полномочия.

Мы расположились в большой светлой комнате, обставленной добротной мебелью. Все убранство говорило, что здесь живут люди, стремящиеся к комфорту, и которым не особенно важен внешний вид вещей, его дарящих.

- Herr Шмидт, я уже ознакомился с историей героического подвига пятидесятилетней давности, но этого недостаточно, чтобы понять характер его участников. А мне, для выполнения порученного задания, просто необходимо лучше узнать про людей, имена, которые сегодня опять у всех на устах. Но в отличие от предыдущего случая – в связи со страшной трагедией. Я искренне прошу Вас принять мои соболезнования! Такая утрата! Но чтобы выяснить мотив преступления, и поставить точку в этом деле, нужно знать все о брате и сестре. Поможете ли Вы мне?

Шмидт коротко кивнул головой, и (как мне показалось) с большим удовольствием начал вспоминать историю своей жизни с покойной.

- Мы с Гретель прожили вместе более тридцати лет. В этом году готовились отпраздновать 35 лет со дня, когда нас объявили мужем и женой в местной ратуше.

Я ее знал еще совсем девочкой. Но это и неудивительно, городок у нас маленький, а после Великого мора, так и вовсе никого не осталось, кого бы мы в лицо не знали.

С ней и ее братом мы жили в одном приюте для сирот, ходили на занятия к одному преподавателю. Детей в то время было настолько мало, что по возрасту нас не делили, а всех собирали в одной комнате. Учили различным ученым премудростям, мальчиков и девочек, всех вместе.

Гензель и Гретель были на особом счету. Шутка ли, те самые «дети-спасатели»! Дня не проходило, чтобы их не просили рассказать о том судьбоносном для нас – жителей города, мгновении, перевернувшем ход истории. Том самом, когда были сняты чары злой ведьмы.

Но они нехотя делились пережитым, и если и говорили о происшедшем, то сухо и скупо, ровно столько, сколько и было изложено в городских летописях. Это и понятно! Кому интересно повторять одну и ту историю по многу раз. Надоест же!

Они и в свободное от учебы время, когда нам разрешалось предаваться своим детским забавам, не участвовали в играх, предпочитая общество друг друга.

Сестра хоть и была старше всего на два года, очень бережно относилась к своему братишке. Опекала его, заботилась, следила за тем, что и как он ест. Маленькая мамочка, ни дать ни взять.

Покинув стены приюта, каждый из нас, сирот, пошел своим путем. Меня к себе в качестве подмастерья взял кузнец. У него же в доме на окраине города я жил и профессию осваивал. А так как свободного времени на гулянки не было вовсе, то встретились с Гретель в следующий раз мы уже, будучи взрослыми людьми. Мне на тот момент было двадцать два, ей двадцать лет.

Она за это время выучилась на пекаря и даже смогла на пару с братом открыть на площади маленькую пекарню - кондитерскую, в которой продавались испеченные здесь же свежий хлеб, выпечка и различные сладости. Особенной популярностью пользовались у покупателей прянички, сделанные в форме домиков.

Дела у них шли очень хорошо! Почти каждый, кто оказывался рядом с пекарней и привлеченный раздававшимися оттуда ароматами хотел лакомиться вкусной (а Гретель оказалась стряпухой отменной) сдобой и любоваться на детей-героев, хоть и повзрослевших, но до сих пор почитаемых.

Когда я зашел в помещение кондитерской, Гретель сразу меня вспомнила, стала расспрашивать о жизни и даже пригласила в гости, чтобы вместе поужинать. Я не стал отказываться.

Жили они с братом вдвоем здесь же, только в пристройке. Когда тем же вечером я пришел к ним, то был поражен, насколько уютно и красиво обустроило жилище Гретель. С такой любовью, изяществом. В доме кузница, а тем более в приюте я никогда не ходил по самотканым половицам, не видел на окнах кружевных занавесок и стол там никогда не покрывала белоснежная скатерть.

Я понял, что не хочу отсюда никуда уходить, так мне здесь было мирно, и покойно! И не ушел.

Свадьбу мы сыграли спустя положенное после помолвки время и зажили дружной семьей. Я с Гретель в столовой, которая на ночь превращалась в спальню, Гензель в соседней комнатке.

С помощью супруги я смог выкупить кузницу своего наставника, дав ему за нее сумму, позволяющею тому не раздувать больше огонь в горне и не махать тяжелым молотом над наковальней. Жена с братом продолжали трудиться в пекарне и кондитерской.

Как же хорошо мы жили: славно, дружно, ладно.

Детей у нас родить никак не получалось, но Гретель вроде, как и не очень-то и расстраивалась, ведь у нее был ее ненаглядный Гензель! Она, как и в те годы, что я помнил её по приюту, продолжала его опекать, как ни одна мать свое дите не пестует.

Вдовец замолчал. А я смотрел на этого пожилого человека и отмечал про себя, как часто и с какой любовью он называл имя своей покойной супруги.

И даже если предположить, что изначально его решение жениться на ней было вызвано уютной обстановкой дома, которой он был всю жизнь лишен, то впоследствии чувства к жене пересилили любовь к комфорту, и он уже искренне полюбил эту женщину. Видимо было за что.

Пауза затягивалась.

- Простите, Herr Шмидт, но не могу не спросить: почему вы всегда называете свою супругу Гретель? Ведь это детское имя, производное от Маргарет? Взрослых женщин так звать не очень-то принято?

Собеседник встрепенулся, будто приходя в себя.

- Она меня тоже часто спрашивала об этом. Говорила: «Люди скоро смеяться будут над нами! Волосы уже седые, а меня все детским именем зовешь! Непонятно, кто я тогда: бабулька ли, или девчулька»

Но у меня язык не поворачивался назвать ее Маргарет, в ней столько было наивности, доброты, доверия к людям, свойственных лишь детям малым, которые не успели столкнуться с лишениями. А учитывая, что именно пережила Гретель будучи совсем еще малышкой, тем ценней становились эти качества ее характера.

Он горестно вздохнул, но не дал переживаниям опять заставить себя надолго «выпасть» из беседы и продолжил свой рассказ:

- Я часто спрашивал ее, почему она раньше не вышла замуж, ведь когда мы сошлись, ей было уже двадцать лет, возраст о котором говорят «один шаг до старо девичества». Неужели не нашлось охотников до такого сокровища? Она, смеясь, говорила, что меня ждала! Лишь однажды проговорилась, что все, кто приходил к ней свататься, плохо относились к ее младшему брату. Один шикнул на него, когда тот озоровать стал, другой по ручке ударил, когда Гензель без спроса потянулся за яблоком, третий предложил отдать его на обучение к монахам, чтобы без дела не мотался.

Всех этих ухажеров любящая сестра выгоняла взашей, не желая продолжать общение далее. Лишь я отнесся к Гензелю которому, на момент нашей помолвки было уже 18 лет, с открытым сердцем и не пытался влезть в их с сестрой отношения.

Когда пришло время ему жениться, и он привел в дом свою избранницу, то я во всем помогал Гретель в организации пышной свадьбы. Немного пожурил, конечно, когда она все сбережения наши спустила на покупку дома молодым, но она объяснила, что мальчик, итак, всего был лишен, пусть хоть его семья начнет жизнь, ни в чем не нуждаясь.

Теперь у нас появились новые родственники молодой супруги Гензеля, а потом и их дети, которых жена моя обожала. Мы к тому времени смирились, что нам родителям не стать, зато старались племянников своих баловать и ласкать с утроенным усердием. Жена брата нам в этом всячески способствовала, принося приплод с завидным постоянством. Семерых родила. Дом всегда был полон детей, иногда я просто прятался в своей кузнице, устав от шумного гомона детворы. А Гретель нашествие маленьких детей брата, казалось бы, нисколько не утруждало, она умудрялась и им внимание уделить, и кондитерскую с пекарней в порядке содержать и быть при этом со всеми приветливой, веселой и доброжелательной.

А теперь дома тихо. Жена умерла, брат ее в тюрьме, племянников невестка ко мне под угрозами лишения материнского благословения не пускает. Объявила, что ничего общего с мужем, который оказался душегубом иметь не желает, и детей против отца настраивает. Настоял я на встрече с Гензелем, пришел к нему в камеру, где его держат до завершения разбирательства всех обстоятельств произошедшего. Да только говорить он со мной не стал. Ни слова не произнес, ни слезинки не проронил, ничего не объяснил. Как чужой сидел, да в стену смотрел.

Не иначе разум его помутился, раз сотворил такое. Другого объяснения его поступку у меня нет.

Сам теперь не знаю, как жить. Кондитерскую хотел закрыть, так от людей отбоя нет. Всё заходят, вопросы задают, на которые я ответить им не могу. И с еще большим энтузиазмом скупают «пряничные домики».

Да и как закрыть, когда людей здесь сейчас работает много, ведь за годы, предприятие разрослось значительно. Сейчас тут располагается лишь лавка по продаже готовой продукции, а пекарню перенесли в более подходящее место, вмещающие несколько печей сразу.

Вот и представьте, это же целое производство, на котором задействовано множество сотрудников. Гретель с этими объемами справлялась легко, а я вряд ли смогу разобраться во всех тонкостях процесса. И спросить некого. Гензель, правая рука жены во всех делах – под замком. Может кто-то из племянников поможет? Как думаете, Herr Нойман?

Пришлось признаться, что понятия не имею, как следует поступить в этой затруднительной ситуации. И чтобы вернуть в нужное мне русло тональность беседы, постарался отвлечь пожилого человека, не справляющегося с навалившимися на него проблемами.

- А жена когда-нибудь рассказывала о том давнем происшествии в лесу, участниками которого они с братом стали?

- Никогда. Уж на что женщина была покладистая, но, если пытался расспросить ее о той истории, возмущалась. Говорила, что всеми силами пытается забыть о ней, а мои расспросы только мешают в этом. Всегда добавляла: «Сходи в архив, про тот случай там найдешь информацию! Уж давно все написано, ничего нового не прибавится!».

Вот только, когда к нам в город приехали столичные писатели и, заинтересовавшись легендой, попросили Гретель и Гензеля рассказать о ней, она уступила их просьбе.

Они были насколько убедительны в своем желании услышать все «из первых уст», а не опираться лишь на сухие сведения, изложенные в летописи, что она сделала исключение. Вот как Вы сейчас, гости пришли в дом наш и долго говорили с женой и братом ее. Но о чем именно я сказать не могу. Ушел в кузницу, чтобы не мешать и не смущать никого.

И он опять горестно вздохнул. Я еще немного посидел с ним, но так как ничего значимого добавить собеседник больше не мог, то сославшись на дела, откланялся. Поблагодарил вдовца, горе которого было вполне искренним, и вышел на улицу.

Пряников мне точно не хотелось, поэтому не стал заходить в лавку процветающей пекарни, но век которой, судя по всему, подошел к концу, и огляделся в поисках какого-нибудь трактира, где можно пообедать и поразмышлять.

Нашел такое очень скоро. Несмотря на небольшие размеры городка, здесь было множество предприятий, предлагающих сытно поесть всякому.
Будто намучившись голодом в те далекие времена, о которых написано в летописях, жители стараются наверстать упущенное, и много и охотно едят. Или впрок, или заглушая голод предков.

Сделал заказ споро подбежавшему официанту, и в ожидании еды погрузился в раздумья.

Удивительный все-таки человек, этот господин Шмидт. Вырос в приюте, тяжело трудился, а не растерял по-детски наивного восприятия мира. Ведь, если отбросить сантименты, что получается в сухом остатке?

Мальчишка-сирота попал в семью кузнеца, где его держали в качестве бесплатной рабочей силы. Отношения, судя по всему, мало напоминали теплые (иначе бы он хоть несколько слов, но сказал про людей, с которым жил до двадцати двух лет).

Встретив знакомую по сиротскому приюту женщину, не раздумывая повел ее под венец. И причиной столь скорого решения стала не взаимная любовь, а стремление к уюту с его стороны, и отсутствие требований к младшему брату, со стороны избранницы.

Вот на такой зыбкой почве они стали строить дом, который называется «семья». И несмотря за непрочность «фундамента», строение прошло испытание временем и достатком. И весьма значительным! Судите сами: выкупленная кузница и пекарня с кондитерской, расположенные не где-то на окраине, а непосредственно около ратуши в центре городской площади имеют определенно немалую стоимость.

Отсутствие наследников также не смогло подточить крепкий брак, лишь нашествие многочисленных племянников чуть утомляло Шмидта, но не до такой степени, чтобы решиться на внесение каких-либо изменений в укладе жизни. Он просто стал прятаться от шумных родственников в кузнице, и этого оказалось достаточно для сохранения мира в семье.

Эта покладистость и то, с какой теплотой он говорил о своей погибшей супруге, не выражая негодования по отношению к виновнику трагедии, вызывало у меня огромную симпатию.

Я и сам вырос без родительского участия, ведь меня новорожденным просто подбросили на крыльцо приюта. Спасибо хоть в живых оставили! И это обстоятельство жизни привнесли некоторые изменения в мой характер. Думаю, осторожность в общении с людьми, абсолютная недоверчивость и желание разбогатеть любой ценой, являются отголосками сиротского голодного прошлого. В то время я ничего хорошего не видел ни вокруг, ни по отношению к себе.

А мой недавний собеседник не очерствел сердцем, радовался малому и умел видеть доброе во всем.

Но все это лирика, никак к разгадке причин убийства меня не приближающая. Пока я имею только следующее: двое сирот (ей пять, ему три года от роду) стали участниками странного события. В результате действий, или обоих, или одного из них - был убит человек.

Пообедав, суммировав то немногое, что мне стало известно, решил, что самое время навестить следующую в списке: Барбару Ланге – жену сидящего в тюрьме Гензеля.

Пока шел, подумал вот еще о чем.
Покойная тетка, судя по словам вдовца, в племянниках души не чаяла, но как только произошла трагедия, они, потакая приказу матери ни разу не навестили его.
А ведь именно сейчас, родной человек, принимающий непосредственное участие в их жизни, особенно нуждается в добром слове, искреннем сострадании и всяческой поддержке.
Со мной, совершенно посторонним человеком говорил без утаек, не иначе желая выговорится и получить ответ, на главные вопросы сегодняшнего дня. Как объяснить событие, которое разделило его жизнь на до и после? Где искать ответы? Как жить дальше?
А вокруг никого.
Почему племянники бросили своего родственника?
За раздумьями я достаточно легко нашел дом, по указанному бургомистром адресу.
Это было большое, добротное здание причудливой расцветки, с огромными витражными окнами и большим палисадником.
Я постучал специальным молоточком в резную входную дверь, и заранее, не дожидаясь, когда она откроется, широко улыбнулся. Но эта уловка не сработала.

В дом меня пустили неохотно.

Открывший дверь юноша, видимо один из семи детей плодовитой четы Ланге, недоуменно смотрел на меня. Пришлось лезть в карман, доставать письмо, требующее: «… В связи с объявленной необходимостью, призываю оказать посильное содействие! А именно: всем и каждому к кому проявит интерес и обратится предъявитель сего документа, не чиня препятствий, сей момент его интерес удовлетворять, на все вопросы без утайки отвечать и ничего не скрывать…».

Но, даже прочтя все написанное, где, казалось бы, доходчиво объяснялась причина моего прихода сюда, юноша не торопился приглашать войти внутрь. Оставил ждать на пороге, закрыв дверь перед моим любопытным носом. И судя по тому, что через непродолжительное время мне было позволено зайти, и быть представленным матери, ждавшей меня посреди большой комнаты, которая служила столовой многочисленному семейству, именно грозный призыв письма, тому посодействовал.

Домочадцы деликатно вышли из помещения, оставив нас наедине.

Барбара Ланге смотрела на меня, плотно сжав губы, всем своим видом давая понять, что гость я нежеланный. Все в ее облике «кричало»: что лишь хорошее воспитание хозяйки дома, христианское смирение, и необходимость подчиняться распоряжению правительственного чиновника позволило мне переступить порог ее дома и топтать ковер гостиной.

Я не торопился начать разговор, решил своим молчанием немного сбить спесь с негостеприимной Frau.Пусть пока ломает голову, решая, для чего конкретно к ней в дом явился чужак. В это время я, чтобы не так скучно было держать паузу, с интересом рассматривал обстановку помещения.

Не хоромы кайзера, конечно, но стремление к роскоши явно просматривалось в убранстве помещения. «Кичливо, помпезно и безвкусно» - так я оценил убранство жилища.

Frau Ланге, всеми силами пыталась выглядеть дамой светской. Чего только стоил ее наряд! Платье хоть и модное, но совершенно не подходящее ни по фигуре, ни по возрасту, ни по статусу. Ну и в домашней обстановке вряд ли уместно так вычурно разряжаться.

Смешно смотрелась жена лавочника в шелках и украшениях, более уместных на балу, нежели в гостиной провинциального дома.

Вдоволь намолчавшись, первой не выдержала сидящая передо мной женщина:

- Herr Шульц в своем письме просит оказывать Вам, господин Нойман всестороннее содействие по делу, которое Вами расследуется. Хоть и не понимаю, чем могу я, человек, посещающий все церковные службы, помочь в вопросе, связанном со смертоубийством?! Но мой долг выполнять поручения главы городского совета, так что давайте приступим и закончим с этим неприятным занятием как можно скорее.

- Спасибо, Frau Ланге. Дело, расследовать которое поручил мне бургомистр как раз и состоит в том, чтобы, побеседовав с каждым, кто тесно был знаком со знаменитыми Гензелем и Гретель, выявить мотивы преступления…

- Сразу скажу, - перебила меня нетерпеливая хозяйка дома, - что никаких сведений, проливающих свет на причину, побудившую Иоганнеса Ланге поступить, так как он поступил, мне не известны.

- Иоганнеса?

- А как, по-вашему, следует именовать мужчину, переступившего порог пятидесятилетия?

Гензелем он был до той поры, пока не вырвался из удушающих объятий своей сестры. Смешно же, женатый человек, отец многочисленного семейства, а вынужден откликаться на имя, которое впору лишь ребенку неразумному.

- А я думал, что брат с сестрой осознанно оставили себе имена, которыми их звали в детстве, чтобы люди не забывали, что они сделали для них и для города!

- Маргарет может и специально! Она никогда не давала забыть о себе! Все делала для того, что каждый, видя ее, чувствовал себя обязанным поклониться да уважение высказать! Да и как забыть - то?! Лавка эта с пряниками так стоит, что обойти ее нет никакой возможности! Любой вынужден туда заглянуть куда-бы не шел, хоть в ратушу, хоть в другое какое общественное место. Везде на нее натыкаешься! Как бельмо на глазу, честное слово. Будто других торговых заведений в городе нет хороших. Взять хотя бы швейное ателье Frau Урсулы Шнайдер! Оно единственное в нашем городе, но расположено сбоку от основной улицы. Хотя людей тех, кто не только о брюхе своем, но и о внешней приглядности пекутся, туда никак не меньше ходит. Но куда там хозяйке ателье выбить разрешение на право перенести свое заведение в центр города. Она же ведьм не убивала!

- Я думал, что пекарня и кондитерская — это совместное предприятие Ваших семей?!

- Все так думают, а я вот что Вам, молодой человек, скажу. Единоличной хозяйкой там была Маргарет. Как паучиха сидела, и никого к управлению, к продажам и к кассе не подпускала. Все контролировала, везде нос совала, во все вникала. Поверите ли, за все годы, что я знакома с ней, она ни одного дня не провела, чтобы не посетить свою лавку. Даже когда свалилась с жесточайшим приступом подагры, и то требовала, чтобы муж туповатый, этот кузнец Шмидт, соорудил кресло на колесиках и возил ее ежедневно туда. Как будто без нее не справятся! А между тем, сотрудников на нее работало, нечета другим предприятиям! Вон, Frau Шнайдер спокойно сама справляется, никого в подмастерья не берет, а какие туалеты дамам нашим шьет, загляденье.

А этой надо было, чтобы не только за былые заслуги ее ценили. Нанимая людей к себе в пекарню, она будто милость им оказывала. Чтобы они тем деньгам мизерным, что им платили, благодарны были.

И Иоганнес пропадал там целыми днями, и дети с малых лет были вынуждены батрачить для теткиного обогащения. Родных-то детей они с мужем-нахлебником не нажили, вот моими и пользовалась беззастенчиво.

- А разве брат с сестрой не полноправными владельцами были предприятия?

- По документам так и оформлено, а по совести, мы полностью зависели от тех денег, которые она нам давала. А как знать, сколько на самом деле приносила пекарня? Ведь всю документацию она из рук своих цепких ни на минуту не выпускала. Однажды хотела посвятить брата своего в тонкости учета доходов и расходов, но там все так мудрено оказалось, что разобраться никакой возможности не было. Видимо, специально, чтобы никто кроме нее реальное положение дел не знал! Так я думаю.

- Frau Ланге, мне кажется, вы немного преувеличиваете! У вас шикарный дом, очень красивая обстановка, наряды на вас такие, которые только весьма состоятельным дамам по карману. Может и не обманывала Гретель брата своего, а честно делила доход?

- А откуда вы знаете, что честно? Вы разбираетесь в пекарном деле? Знаете, какой оборот пряников ежедневный и сколько остается чистоганом у владельца бизнеса?! Так что и не судите тогда!

Она, Маргарет, никогда не была честной. Все время юлила, недоговаривала, скрытничала. Мы за все года, что я с ней породнилась, ни разу по душам не поговорили. Она избегала общения со мной. Откупалась подарками. Даже в гости не звала никогда. Зато деток моих приваживала, не иначе, чтобы против меня настраивать!

- А с чего такие мысли?

- Да с того, что не любила меня Маргарет. За то, что братца ее ненаглядного из дома увела; за то, что возрастом не юна; за то, что не оказалась пустоцветом как она; за то, что понимаю толк в роскоши и умею ею пользоваться; за то, что помимо членов семьи имею дружеские отношения со многими достойными людьми и разговариваю с ними на одном языке и на разные темы, а не только о том, сколько нынче мука стоит, и каковы перспективы расширения пекарни еще на одну печь. И за то, что муж любит меня, ценит и уважает, а с ней отношения поддерживает лишь из-за одной выгоды.

- Я слышал, что Вы хотите аннулировать ваш брак с Гензелем, простите, с Иоганнесом Ланге. Почему?

- Потому что я глубоко верующая женщина, и не могу иметь ничего общего с душегубом.

- Ну он же в первую очередь Ваш муж, отец детей Ваших! Вы же клялись перед алтарем ему в вечной любви и в горе, и в радости?

- В первую очередь, он человек, который годами скрывал от семьи свою истинную сущность! Обманывал и притворялся. И я не позволю теперь, когда его искусно замаскированная преступная личность вышла наружу, лишить меня и детей всего, чего мы достойны. А именно доли в предприятии, пожизненного финансирования, обещанного городской управой как наследникам героя и статуса порядочной женщины!

- Frau Ланге, и все-таки не сочтите за труд, расскажите о тех годах, что вы провели вместе с мужем, до того еще, как он обнажил свою «преступную личность».

- Рассказывать особо не о чем. Я родилась в семье священнослужителя, хоть и малообеспеченной, и многодетной, зато дружной и высоконравственной. Когда Иоганнес посватался ко мне, все мои сестры и братья обзавелись к тому времени собственными семьями. Но факт этот никак меня не тревожил, я всегда знала, что добродетель найдет своего почитателя. Так и вышло! И хоть приданного за мной не было никакого, и я была немногим младше жениха, это не стало препятствием для бракосочетания.

Жить мы стали здесь, в доме, который подарила нам сестрица мужа. Подарок, конечно, дорогой, но она на тот момент была уже вполне богатой и могла это себе позволить не в ущерб собственным интересам.

Детки несмотря на то, что возраст мой был, как говорили злопыхатели, далек от «нежного», радовали нас своим появлением с завидным постоянством. Семерых я родила. Один другого краше!

Маргарет, надо отдать ей должное, каждого привечала душевно! Всех баловала (даже вопреки моим требованиям), настаивала, чтобы они наукам учились, у себя в доме оставляла, когда мне отдых от каждодневных трудов требовался.

При этом нет-нет, да попрекнет меня, да подначит.

«Ты бы Барбара, показала младшенького врачу, он кушает плоховато у тебя уже месяц, как бы ничего страшного не приключилось»;

«Барбара, присмотри за Гензелем, он что-то в последнее время часто на головокружение жалуется. Может, переутомился? Может, вам куда поехать семьей отдохнуть?»;

«Милая, позволь сегодня старшенькому мне в кондитерской помочь ненадолго»;

«Барбара, не могла бы ты в разговоре с Урсулой Шнайдер не называть моего Томаса тугодумом? Она потом всем эти слова передает, не ровен час, до него дойдет. Расстроится же».

И все приветливо, с улыбочкой ехидной, знает же, что и в просьбе не откажу, и старшего коробки тяжеленные таскать отправлю, и не посоветую не лезть в чужую семью со своими советами неуместными.

Иоганнесу сколько раз говорила, что сестра его обманывает, на голодном пайке держит, не уважает совсем, он все отмахивался:

- Она как мать мне. Не наговаривай. А в делах ее финансовых я совсем не смыслю, зачем лезть туда буду.

Но правду-то не спрячешь, льстивыми речами не замылишь! Начал он и сам уже догадываться, что Гретель его ненаглядная, не так хороша, как хочет казаться.

В дом к ней реже стал заглядывать, деньги тщательней пересчитывать, которые вечером она ему давала, детям не так восторженно о тетушке рассказывать.

Ну не зря же говорят, что вода камень точит, вот и мне удалось ему открыть глаза на двуличную сущность сестрицы его. Да только поделать он уже не мог ничего, уж больно крепко были повязаны они делом общим. Он бы и рад перестать с ней общаться, но как деньги тогда делить?

А тут еще нагрянули писатели эти столичные, и давай ворошить дело то давнее, забыть которое пора бы уже по-хорошему.

У нас в семье строго-настрого было запрещено любое упоминание о событиях полувековой давности. Дети, конечно, знали, что отец был их непосредственным участником (еще бы не знать, когда памятник этот проклятущий стоит как живое тому напоминание), но понимали, что за любые расспросы я выпорю каждого, ибо незачем детям слушать про колдовство и ведьм.

О чем писатели эти расспрашивали у Маргарет и Иоганнеса не знаю, меня в дом не пустили, сказав, что интересно не будет, но вернулся муж воодушевленный. Говорил:

- Представляешь, писатели эти ужас до чего популярные! Они ездят по стране, собирают сказки и легенды, которые после выпускают в виде книжек! Говорят, что книг этих у них уже много, и нашу историю они обязательно в одной такой напечатают! Расскажут о нас с Гретель!
Но я не из тех, кого обдурить легко, потому и ответила:

- Как же, расскажут. Делать им больше нечего, как старые неинтересные байки пересказывать!

- Говорят, что очень интересной им наша история показалась. Самобытной. Думают, читателей у нее будет много.

- Может и будет, ты-то чему радуешься? Про тебя-то как раз ничего и не напишут. Ведь, наверняка, сестра твоя все лавры спасателя себе приплела, а тебе лишь останется роль наблюдателя. Так и напишут в книжке своей писатели, что это она всех от злой ведьмы избавила, а ты просто рядом стоял, да штаны обмочил от страха! Так и будет, вот увидишь!

Разозлился он тогда страшно. Даже кулаком по столу стукнул. Негромко, но и того достаточно для тюфяка, каким он есть.

Дверью хлопнул и на улицу выскочил.

А уже наутро мне сообщили, что сидит он в тюрьме местной, в убийстве обвиняемый. Ни с кем не разговаривает, и видеть никого не желает. Да мне это и не нужно, потому что идти к нему я не собираюсь, и детей не пущу. Лучше никакого отца, чем душегуба.

Проклятая это семейка, вот что я Вам скажу, Herr Нойман. И нечего здесь расследовать.

Тот же юноша, что открыл мне дверь несколькими минутами раньше, сейчас закрывал ее за мной.
Пообщавшись с его матушкой у меня уже, не удивляло, отчего дети не навещают овдовевшего Томаса Шмидта.

«Зависть порождает злость» - сказал мне один мудрый человек.

Беседа с Барбарой Ланге не оставила сомнений в правильности данного изречения.

Вся речь была настолько пропитана таким количеством желчи, что ее с лихвой хватило, чтобы затопить небольшой населенный пункт.

***

Когда меня пятилетнего забрала из приюта вдова отставного майора, я был несказанно рад этому обстоятельству. В уме рисовалась картина мирной семейной жизни с доброй матушкой, жарким камином и достаточным количеством вкусной пищи.

Камин и еда были, но только «матушкой», женщина, которая за руку привела меня в свой дом, не стала. Наверное, потому что у нее уже был сынок, несколькими годами старше меня. Но скорее всего оттого, что у нее в планах не входило становиться какому-то пришлому сироте родным человеком. Просто она таким нехитрым образом приобрела своему отпрыску игрушку, с которой тому будет не скучно.

Уж не знаю, почему такой сложный путь выбрала вдова для организации веселого времяпрепровождения единственного наследника, почему не позволила тому завести в качестве питомца собаку, но факт таков - меня отдали в полное распоряжение глупому, избалованному, жестокому ребенку.

Я был слишком мал и другого опыта проживания в рамках семьи не имел. От того считал, положение дел, когда один верховодит над другим, унижая и оскорбляя, естественно, и мне стоит радоваться тому, что: «Живу я в довольствии и чистоте!». Это мне внушали и сама вдова, и домашняя прислуга.

Тем ни менее тень сомнения в истинности этого высказывания все-таки иногда омрачала «радость» от нахождения в доме новообретенной «семьи».

И тому были все основания. Судите сами: ел я только тогда, когда был голоден Кока. Именно это домашнее прозвище имел мальчик, в качестве живой игрушки которому я был подарен. Спал лишь, когда он засыпал, играл, гулял и развлекался только тогда и тем, что было интересно ему.

Таковы были условия моего пребывания в этом роскошном (по сравнению с приютом) доме.

Мне было велено сидеть в учебной комнате, когда приходящий студент вдалбливал в чугунную голову Коки азбучные истины и благодаря этому научился чтению, письму и азам арифметики.

Развлечения Коки были довольно-таки примитивные и однообразные, утомлялся он достаточно быстро. А так как в мои обязанности входило лишь не давать скучать взбалмошному ребенку, то благодаря его лени и умению спать большую часть дня, свободного времени у меня было много, и его я проводил в библиотеке, где читал все подряд.

Занятие это, на удивление, оказалось приятным. Может, конечно, в сравнении с играми, навязываемыми хозяином? Ведь его радовали развлечения такие как:

- надувать через соломинку беззащитных лягушек;

- стрельба из маленького, но заряженного металлическими пульками, ружья по воробьям и сойкам;

- или игры в войну, где мне, как побежденному противнику предстояло унизительно просить снисхождения у победителя и после в качестве альтернативы смертной казни, несколько часов сидеть в холодном погребе.

Вот так и вышло, что чтению я предавался с большей охотой, чем времяпрепровождению в компании Коки. А большой и разнообразный выбор книг в домашней библиотеке, радовал безмерно.

Когда, всласть наигравшись Кока укладывался на боковую, я стремглав бежал в библиотеку, где предавался до сей поры незнакомому, но столь захватывающему делу – познанию нового и неизведанного.

Не знаю, сколько бы продолжался Кокин интерес ко мне в качестве партнера по играм, но случай все расставил по своим местам.

Вдова однажды подслушала нашу беседу с очередным учителем. (Да, педагоги, призванные поднять интеллектуальный уровень своего ученика, менялись у них в доме часто, так как никому пока не удалось добиться того, что его не стыдно было представить обществу).

Она была неприятно удивлена, что оказывается тот, кого учить не было запланировано, оказался неплохо эрудирован по многим вопросам.

Чего тут было больше не берусь судить.

Может чувств оскорбленной матери, дите которой, несмотря на все усилия до настоящего момента невнятно изъяснялось на родном языке?

Или зависть, помноженная на материнскую уверенность в исключительности собственного отпрыска, к успехам приблудного, безродного приживалки?

Ну, или уязвленное чувство женщины, умудрившейся произвести на свет единственного, но малость придурковатого отпрыска и нежелание признаваться себе в его умственной несостоятельности?

Что сейчас об этом гадать! Только я убежден, что именно зависть сподвигла незлую в принципе женщину, отдать распоряжение выпороть меня нещадно. Приказ с большой охотой и усердием выполнил один из слуг, вымещая на мне всю злость на Коку, который не единожды совершал по отношению к нему мелкие, но отнюдь не безобидные пакости.

Меня сильно огорчила выбранная мера воздействия за, не к месту и не ко времени проявленные интеллектуальные способности! Да настолько, что я, немного окрепнув после проведенной экзекуции, нисколько не терзаясь чувством вины, взял (хоть это и похоже было больше на кражу с взломом) из сейфа вдовы, любовно припрятанные денежные средства. А также документы, подтверждающие, что «…такой-то был взят из приюта под опеку такого-то числа такого-то года». И хотя с тех пор уже прошло шесть лет, но никаких иных других документов, подтверждающих мою личность, вдова не сочла нужным оформлять.

Вот с этими трофеями я сбежал, не оставив людям, дом которых в спешке покидал, координат своего дальнейшего пребывания. Мне было на тот момент одиннадцать лет.

***

Не к месту нахлынувшие воспоминания чуть отвлекли от дел насущных, а тем временем сроки, поставленные бургомистром жесткие. Мною же опрошено только два человека, рассказы которых мало приблизили меня к объяснению причин события, всколыхнувшего город.

Что я имею сейчас в своем распоряжении? Мужа, который многого лишился с потерей жены. Вряд ли он сможет разумно управлять созданным ею предприятием грамотно. Нет у него для этого ни опыта, ни навыка, ни возможности. Слишком он мягок и мало предприимчив. Помощников у него тоже нет. Вряд ли жена Гензеля позволит своим, хоть и взрослым, но также мало разбирающимся в тайнах ведения данного бизнеса детям, общаться с овдовевшим дядькой. Ее ненависть к Гретель перекинулась и на Томаса Шмидта. Она и раньше его не чествовала, а сейчас и подавно.

Зависть, превращенная в злобу, застилает глаза, и не позволяет видеть мир в реальном свете. Это и помешало Барбаре Ланге получить выгоду от столь удачного родства с предприимчивой сестрой мужа.

Мало того, что она бы могла при желании войти в управление предприятием, чтобы не только зависеть от щедрот хозяйки, но самой регулировать финансовые потоки, и детей приобщить к этому доходному делу. А всего-то и надо было, подружиться! Постараться принять как родную сестру мужа, которая, судя по услышанным мною рассказам, была женщиной не жадной, брата и детей его обожающей и ничего для них не жалеющей. Им бы взять и объединить усилия в деле укрепления благосостояния семейного, ей и Барбаре, они бы вдвое больше могли бы сделать! Гензель, чувствуя поддержку двух любящих женщин, вполне бы мог сам много добиться, наверное. А так его раздирали каждая в свою сторону, и он метался от любимой, вырастившей и вложившей в него всю душу сестры, к другой, тоже любимой, выбранной им в качестве спутницы жизни, женщине, которая делила с ним кров и рожала от него детей.

Впервые я почувствовал к преступнику хоть какое-то чувство.

Мне было его очень жаль.

Тем не менее, перед тем как отправиться к следующему с кем мне хотелось бы побеседовать в рамках расследуемого преступления, надо систематизировать уже полученные сведенья, отбросив эмоциональный окрас, коим щедро снабдили их мои предыдущие собеседники.

Для этого, зайдя в свой гостиничный номер, взял чистый лист бумаги из стоявшего около окна бюро, сел за стол и принялся записывать все, что узнал за сегодняшний день.

Решил для себя именовать главных героев их детскими именами, чтобы не путаться.

Суммировав все полученные сведения, у меня получилась вот какая картина.

Маленькие дети, брат и сестра, стали непосредственными участниками некоего события, перевернувшего уклад жизни в отдельно взятом городе. За это их всячески поощряли, и деяние не забывали. Горожане были благодарны сиротам. Администрация же города способствовала, когда дети подросли, открытию предприятия, приносившего стабильный доход, и скорее всего, участвовала в первоначальном его субсидировании.

Встав на ноги, окрепнув и проявив недюжинный предпринимательский талант, сестра взяла бразды правления бизнесом в свои руки, про брата при этом, не забывая, используя его в качестве помощника и доверенного лица.

Обзаведясь семьями, Гензель и Гретель продолжали начатое дело. Но если Томас Шмидт не проявил к семейному бизнесу ни малейшего интереса и довольствовался лишь ролью стороннего наблюдателя, то Барбара Ланге демонстрировала огромное желание видеть своего супруга полноправным участником приумножения семейного капитала. Она не мирилась с той ролью помощника, не принимающего ответственных решений, которая изначально была отведена ему. Но Гретель недовольство новоиспеченной родственницы игнорировала, брату прав больше не давала, не выпуская семейное дело из своих цепких рук, накаляя и без того напряженные отношения с семьёй брата. Как я понял, она и племянников своих не допускала к управлению, доверяя лишь выполнение грубой физической работы, что тоже вызывало протест их матери. Но ни одна не другая о своем недовольстве друг другу не сообщали, предпочитая молча «гнуть свою линию». Одна всячески препятствовала амбициозным планам невестки, та в свою очередь всячески настраивала мужа против несговорчивой золовки.

Одним словом, женщины этой семьи заняли принципиальную позицию и никак не планировали идти на уступки друг друга, делая заложником своих непримиримых отношений бедолагу Гензеля.

Существует очень много семей, женщины в которых не находят общего языка. Стремятся, во что бы то ни стало бороться за собственное главенство, но при этом их мужчины не лишают жизни ближайших родственников! Иначе полнаселения Европы поубивало бы друг друга. Значит не вражда женская, стало поводом для совершения преступления. Наверное.

Надо дальше разбираться. А тогда что? Если дело не в родственных перипетиях, то имеет смысл узнать, как выглядели семьи подросших «детей-спасателей» со стороны.

А кто может быть мне в этом полезен? Конечно же, некая Frau Шнайдер, бургомистр которую охарактеризовал следующим образом:

- Очень советую поговорить с Урсулой Шнайдер! Это своего рода, местная достопримечательность, знающая все обо всех. Ее ателье женского платья Вы легко найдете.

Во-первых, потому что оно у нас единственное. Во- вторых, любая дама, если обратитесь к ней с просьбой отвести туда, сделает это с большой радостью! Ведь это честь, быть клиенткой нашей портнихи, и лишний раз появиться на пороге ее ателье – показать всем, что она может себе позволить посещать это заведение просто так, по-приятельски!

Да и жена Гензеля во время нашей беседы несколько раз упоминала эту Frau, стало быть, знает ее хорошо, часто посещает ателье и наверняка делится своими семейными переживаниями. Уже давно заметил, что женщины, обычно все себя так ведут – рассказывают интимные вопросы людям, имеющим возможность до них дотрагиваться: завивать и укладывать волосы, помогать с туалетом, и тем более шить одежду! Видимо считая, что раз такой человек знает тайны твоих пропорций, то в принципе никакие секреты в отношениях уже не нужны.

Надеюсь, эта достойная дама сможет быть полезной в решении задачки, которую подбросил всему обществу Иоганнес Ланге и у нее найдется ответ на мучавший всех горожан вопрос: «Из-за чего пошел муж ее постоянной клиентки на столь страшное преступление»?

Я действительно очень легко нашел ателье, даже не пришлось никого просить о помощи. Небольшой особняк, с вывеской «Дамское платье» расположился на одной из боковых улочек, лучами, расходящимися от центральной площади.
Frau Ланге слишком драматизировала, говоря, что это заведение Урсулы Шнайдер находится в значительном отдалении от центра города. По ее словам, могло сложиться впечатление, что практически за городскими воротами. На самом деле, от площади ателье было расположено в нескольких шагах.
Я вообще заметил, что в маленьких городках, все значимые присутственные места концентрируются в предельной близости друг от друга.
Что весьма удобно для гостей города, каким здесь сегодня был я.
Ведь выйдя из гостиницы, я через незначительное время уже открывал дверь ателье. Колокольчик на двери сообщил о моем приходе. И на его звон вышла хозяйка.
Урсула Шнайдер оказалось маленькой, сухонькой женщиной, оставившей далеко позади годы своей женской привлекательности. Но при этом она была улыбчива, доброжелательна и элегантна, что весьма скрашивало факт откровенной зрелости.

Представившись и поведав причину своего прихода, был сразу приглашен в небольшую комнату в самом дальнем углу большого помещения. Видимо она служила хозяйке кабинетом.

Она усадила меня в удобное кресло и охотно принялась рассказывать все, что знает об интересующей меня теме. И настолько подробно и обстоятельно, что мне не пришлось задавать уточняющих вопросов.

- Когда я решила осесть в этом городке, слава «детей-спасателей» была самой обожаемой темой пересудов. Мои клиентки - дамы из высшего общества, обладающие массой свободного времени и желанием уплотнять его за счет обсуждений и сплетен. Так что недостатка в информации у меня нет никогда, а уж касательно истории, связанной с проявленным геройством ныне живущих соседей, то тут версий, умозаключений и всевозможных рассуждений было огромное количество.

Но давайте я пока поделюсь с Вами своими наблюдениями касательно взаимоотношений членов семьи, из-за которой Вы порадовали меня своим посещением.

Барбара Ланге - моя постоянная клиентка. Ее стремление выглядеть светской дамой весьма прибыльно для меня, но радости не приносит, так как в идеале, мне бы хотелось видеть своих клиенток, не только выряженных в наряды, мода на которые диктует условия, но и гармонично в них смотрящихся. А у нее как раз нет ни чувства меры, ни вкуса. И мне приходится повиноваться ей в желании, во что бы то ни стало одеваться модно, совершенно не рассматривая аспект целесообразности и актуальности той или иной модели. Она деспотична, мало образована и убеждена в собственной непогрешимости. Мужа рассматривает лишь как статусный атрибут, совершенно не заботясь им как личностью. Дети для нее являются инструментом, позволяющим демонстрировать собственную состоятельность в качестве семейной дамы.
Чувствуя это, все семь отпрысков Ланге – черствые, заносчивые и совершенно невоспитанные. К тетке относились потребительски, совершенно не скрывая свою в ней заинтересованность, лишь в качестве «кошелька».

Маргарет Шмидт, напротив, никогда не была моей клиенткой. Она всего несколько раз заказывала пошив нарядов для себя, когда ну никак этого было не избежать. В обычной жизни эта женщина одевалась весьма скромно. Беседовать с ней в приватной обстановке мне не пришлось и поэтому мнение свое я сложила в результате наблюдений.

Женщина это была предприимчивая, несговорчивая, жесткая и упрямая. По моему мнению, она любила в своей жизни только одного человека – своего брата Гензеля. Все остальные представляли для нее интерес весьма слабый. Он был для нее смыслом жизни, усладой для глаз и воплощением всевозможных человеческих добродетелей.

Представляете ее горе, когда он привел в дом невестку?! Да еще столь харизматичную, как Барбара? С фактом женитьбы брата госпожа Маргарет Шмидт, мне кажется, не смирилась до самой смерти. Она не понимала, почему вынуждена делить своего ненаглядного Гензеля с какой-то пришлой женщиной, которая мизинца его не стоит.

Надо отдать ей должное, она пыталась принять выбор брата, но удавалось ей это весьма слабо. Избранницу она всячески игнорировала, как, впрочем, и детей ее. Привечала только лишь в угоду брату, зная как тот трепетно к ним относится. Но душевного тепла к малюткам не испытывала и терпела лишь из боязни обидеть ненаглядного Иоганнеса.

Барбара, хоть и не семи пядей во лбу все это видела и отвечала родственнице слабо скрываемым презрением и при любом удобном случае подчеркивала их различия и невозможность мирного существования. Но глупо ее в этом винить, трудно сопротивляться столь яркому презрению и щедро демонстрируемой нелюбви, коими вдоволь кормила ее Гретель.

- Весьма своеобразные выводы, Frau Шнайдер, и слишком не совпадающие с тем, что я слышал от других собеседников.

- Охотно верю. Дело в том, что они – Ваши предыдущие собеседники (думаю, мы говорим о Томасе Шмидте и Барбаре Ланге) находятся внутри ситуации, я же вне ее. Как Вы думаете, кто лучше оценит обстановку, курица, сидящая в курятнике, или птичница, имеющая возможность наблюдать за всем этим сборищем в общем и каждую птицу в отдельности?

- Весьма образное сравнение, - не смог сдержать улыбку я.

- Спасибо! Поймите меня правильно, у меня и в мыслях нет опорочить или навести напраслину на одну из сторон! Просто я стараюсь объективно оценивать обстановку, а она такова, что в рамках одной взятой семьи кипели нешуточные страсти, в которых ни одна из сторон не считала возможным отбросить гордыню и, хотя бы попытаться понять позицию другого. Каждый стоял на своем и, в конце концов, это привело к катастрофе.

- А как Вы думаете, Frau Шнайдер, что стало катализатором для свершения столь страшного преступления?

- Я удивляюсь, что женщины этой семьи не поубивали друг дружку раньше, настолько крепка была между ними неприязнь, но что толкнуло тихого, робкого, послушного Гензеля взять в руки оружие и пойти с ним на сестру, которая хоть и хотела единоличного владения им, но, тем не менее, любила по-своему. Заботилась об его многочисленном потомстве. Да и немаловажный факт, который не сбросишь со счетов – была единственной кормилицей всего семейства.

- А что Вы знаете о столичных писателях, которые были в вашем городе и имели беседу с братом и сестрой, намереваясь рассказать их истории в своем произведении?

- Да, писатели эти наделали переполох в нашем сонном городишке. Шутка ли из самой столицы приехали! Таких гостей у здесь отродясь не было! Наши дамы наперебой старались заполучить к себе их в гости, да только они проявили интерес лишь к Маргарет Шмидт и Иоганнесу Ланге, точнее к истории полувековой давности, участниками которой они были.

Но о чем они беседовали во время встречи, никто не знает. И спросить теперь не у кого. Писатели сразу после общения отбыли восвояси. Сестра ждет захоронения в городском морге. А брат томится в тюрьме, и ни с кем на контакт не идет.

Вот такая страшная история. Боюсь, что мало оказалась Вам, Herr Нойман полезна, но это все, что я знаю об интересующих Вас людях.

Скорее всего, беседуя с теми, кто их окружал, правды не узнать. Никаких предпосылок для трагедии не было. Банальные бытовые распри, которые встречаются на каждом шагу. И не смотря на них, в семьях брата и сестры жила любовь. Гретель очень любил муж, она обожала младшего братишку, тот отвечал ей взаимностью, и души не чаял в детях, которых подарила ему женщина, выбранная им в супруги.

Получается, только Гензель, вернее Иоганнес – единственный человек, который знает, что произошло два дня назад.

Я поблагодарил Урсулу Шнайдер за потраченное на меня время и за наблюдения, которыми она так щедро со мной поделилась.

Несмотря на нелестное описание членов интересующей меня семьи, я не увидел ни капли злости в ее словах, лишь констатация фактов, которые совпали с моими наблюдениями.

Интересная женщина.

***

«Очень часто людей, которые предпочитают говорить правду, обвиняют в злословии. Это большая ошибка. Никому не хочется слышать про себя то, что так тщательно скрываешь, даже от самого себя. Поэтому, мой мальчик, когда человек говорит тебе правду, не обижайся, а прислушайся и сделай вывод», - так говорил один мудрый человек, благодаря стараниям которого я дожил до сегодняшнего времени.

А шансов умереть у одиннадцатилетнего бродяжки, в которого я превратился, уйдя от бедового Коки и его, не признающей чужого превосходства мамаши, было хоть отбавляй. Денег, позаимствованных из их сейфа, мне хватило, чтобы уехать подальше из города, в котором я был рожден женщиной, не пожелавшей становиться моей матерью и приемной семьи, в которой мне не суждено было стать родным. Одним словом, я ничего не терял!

Первое время на новом месте я рассчитывал на светлое будущее, прибившись к какому-нибудь цирку (в то время мне казалось, что кочевая жизнь артиста подходит мне весьма), но предложенная работа в качестве чистильщика клеток животных, очень скоро разочаровала. Постоянная вонь, подзатыльники, а иной раз и полноценные побои, которыми щедро делились члены цирковой труппы, охладили мой пыл.

Я стал бродяжничать, немного подворовывать и попрошайничать. Пока однажды не забрел, спасаясь от жуткого холода, в закуток, оказавшийся конторой старого еврея-ростовщика.

Варшавен Элиш. Этот человек дал мне нечто большее, чем кров и пищу - он научил меня основам жизни!

- Люди верят в чудеса, так дари им их, Уве! Взять, например мой бизнес, чем не волшебство? Человеку в какой-то момент очень нужны деньги, а где их взять? Конечно, у Варшавена Элиша, который никогда не откажет! А то, что отдавать их придется и непременно с процентами, так о том человек не думает, потому что это будет еще не скоро, может старый еврей к тому времени забудет или, не приведи Господь, помрет, а монетки, вот они! Прямо сейчас в руках можно держать! И все довольны. Я, потому что сумел порадовать клиента, он, от того, что стал обладателем желаемой суммы. Конечно, когда приходит срок расплачиваться по долгам, люди грустят и ругают себя за невыгодную сделку, ну а кто говорил, что сказки обязательно имеют благоприятный исход? И ведь всегда можно у меня же взять еще один кредит, чтобы со мной же и рассчитаться и на какое-то время опять стать счастливым!

Думаю, этот старый, недоверчивый и очень хитрый ростовщик позволил мне, грязному оборванцу остаться у него, оценив мою грамотность, смекалку и отсутствие родных, которые могли предъявить на меня свои права.

Я помогал ему в его нелегком, но прибыльном деле, он учил меня уму-разуму. В мои обязанности было узнавать сведенья о тех, кто обращался за ссудой в контору Варшавена Элиша. Это выглядело следующим образом. Приходил человек, и просил некую сумму. Хозяин выражал искреннюю заинтересованность в клиенте, но скорбно качая головой предупреждал:

- Как жаль, что вы обратились именно сейчас, ведь только что мною деньги отданы в рост одному знатному купцу. Если дело Ваше может подождать несколько дней, то я с большим удовольствием заключу сделку, и обменяюсь рукопожатием с таким порядочным человеком, как Вы.

Если клиент соглашался подождать, то я немедля отправлялся наводить о нем справки: кто такой, чем промышляет, какие есть родственники, и каково их благосостояние (смогут ли в случае неблагоприятного исхода дела перекупить долги нерадивого сородича). И только проанализировав собранную мной информацию, Варшавен Элиш принимал решение давать и под какие проценты запрошенную сумму. Ведь чем выше риск, тем и проценты больше.

В начале своей службы на еврея, я допустил несколько ошибок, оценивая статус потенциальных клиентов, и тогда получил самый главный урок:

- Никогда не слушай, что говорят тебе, мальчик, не верь словам. Они для того и придуманы, чтобы вводить в заблуждение! Учись видеть человека, накрепко закрыв уши! Смотри внимательно, учись замечать мелочи, делай выводы, не доверяй никому!

Я оказался талантливым учеником.

Эта наука помогала мне во многих ситуациях. Поможет ли сейчас?

***

До окончания установленных бургомистром сроков расследования времени осталось очень мало, а на руках у меня лишь воспоминания людей, так или иначе причастных к главным героям события. И эти рассказы столь разнятся по своему содержанию, что достоверность их под большим сомнением.

- Действительно ли Гретель была настолько одержима вопросами контроля? Насколько эта идея овладела ею, что позволила использовать малосимпатичный способ влияния на брата и все многочисленное семейство Ланге, а именно: держать в неведенье об истинном положении дел на их совместном предприятии, скрывать реальные доходы, и выплачивать только те суммы, которые не жалко?

- Неужели Гензель настолько недальновиден и безволен, что шел на поводу двух женщин, разрешая манипулировать собственным мнением? Действительно ли позволял навязывать не присущую ему точку зрения, разрушая при этом былые привязанности? Насколько любил Гретель, если смог уступить натиску не очень умной супруги, и занять ее позицию в отношении родной сестры?

- В какой мере откровенен вдовец Томас Шмидт, рассказывая о своем нежелании участвовать в семейных делах? Так ли прост и добросердечен как кажется?

- Можно ли доверять умозаключениям городской портнихи? Да, она хоть и обладает умением разбираться в человеческих взаимоотношениях, но ведь доподлинно не известно насколько они, эти умения, отражают действительность, а не относятся к категории стереотипного восприятия через призму собственных ценностей.

Вот и получается, что понять причины поступка Гензеля я смогу только лишь побеседовав с самим виновником переполоха. Вот только как осуществить это намерение? Ведь на беседу он не соглашается ни с кем.

Думаю, что разговорить его и помогут те сведенья, которыми щедро со мной поделились давешние собеседники. И навыки в искусстве разбираться в устройстве человеческой натуры, полученные во время работы на Варшавена Элиша.

Все равно других инструментов у меня на сегодняшний день нет, поэтому буду использовать те, что имеются в наличии.

Обо всем этом я думал, выйдя от портнихи. Не заходя в гостиницу, решил сразу идти на следующую встречу.

Составив предварительный план, как построить диалог с несговорчивым узником, я направился к зданию городской тюрьмы, в стенах которой содержался вчерашний герой и кумир городской детворы. А ныне преступник, от которого отвернулись самые близкие.

Несмотря на довольно позднее время я, начальник тюрьмы был на месте. Предъявив ему документ, подтверждающий мои широкие полномочия, настоял, чтобы меня немедленно провели в камеру, в которой уже третий день ждал своей участи Иоганнес Ланге. Гензель.

В одиночную камеру к заключенному меня проводил дежурный часовой, и когда он открыл дверь, я попросил его оставаться снаружи. Сам же зашел в темное помещение, волнуясь от предстоящей встречи с узником.

В маленькой камере, оснащенной узкой кроватью, на которой сидел непосредственно преступник, и стулом, для предполагаемых посетителей, было темно.
Она скудно освещалась одной керосиновой лампой, да светом уличного фонаря.

Но этого было вполне достаточно, чтобы рассмотреть здешнего обитателя.

Хоть о нем я слушал весь предыдущий день, внешность его представлялась слабо.

То ли это слабохарактерный, затюканный двумя женщинами стареющий мужичок. Или хитрый приспособленец, всю жизнь проживший, паразитируя на успехе родной сестры. А может и абсолютно равнодушный ко всему происходящему вокруг человек, не интересующийся ничем, и позволяющий плыть по жизни без особых целей и устремлений.

Но мои фантазии оказались совершенно несостоятельны. Действительность удивила, ведь передо мной сидел очень красивый мужчина, который перешагнув через полувековой юбилей, не растратил ни густых волос, ни гордой осанки, ни ровных крепких белых зубов.

Он совершенно не был похож на личность, сломленную судьбой. На бедолагу, которого обстоятельства толкнули на применение насилия. На слабака, который смог в порыве жалости к себе нанести удар, убивший человека.

Гензель внимательно и совершено спокойно смотрел на меня. Несмотря на тяжесть совершенного им преступления, он не был закован в железо и содержался в камере вольно. По всей видимости начальник тюрьмы не усмотрел в его поведении признаков агрессии, несмотря на причины его нахождения под стражей.

- Приветствую Вас, Herr Ланге, - произнес я. - Мое имя - Уве Нойман и бургомистром этого города, господином Шульцем мне поручено провести расследование преступления, совершенного в отношении Вашей сестры Frau Маргарет Шмидт…

Но, не успев окончить фразу, был вынужден замолчать, так как узник произнес низким красивым голосом высокомерно:

- Давайте начнем с того, что я крайне возмущен фактом Вашего здесь нахождения. Я ясно дал понять, что никого принимать, на вопросы отвечать, разъяснений случившегося давать не намерен. Наличие полномочий, кем бы они ни были выданы, не делает для Вас исключения. Поэтому, считаю нашу встречу оконченной. Попрошу покинуть помещение и впредь не обременять меня своими посещениями.

Он встал, явно намереваясь попросить конвоира вывести меня за дверь.

Но такой вариант событий был мне не интересен, поэтому, я, не обращая внимание на его слова, продолжил:

- Я наслышан о Вашем нежелании принимать посетителей и отвечать на вопросы. Но я пришел сюда ни с тем, чтобы что-то узнавать. Все что нужно для завершения расследования мне и так известно.

Сейчас же я нахожусь здесь лишь для того, чтобы предложить Вам достойный выход из сложившейся ситуации.

- Какой? Достойный? Очень смешно! - и Гензель действительно рассмеялся. - В свершённом деянии я не раскаиваюсь, придумывать уловки, позволяющие свалить вину на кого-то другого, чтобы избежать наказания - не собираюсь. В чем эта позиция кажется вам недостойной?

- Давайте сразу объясню свою позицию, Herr Ланге, я пришел к Вам не судить. Не обвинять. Причина банальна – в желании выслушать.
Своим упрямым молчанием Вы, в сущности, демонстрируете всем, что являетесь простым обывателем, склонным к необдуманным действиям. А это никак не «вяжется» с образом героя, который сопровождает вас полвека. Получается, что своими собственными руками отталкиваете всех, кто верил в Вас, брал пример, вдохновлялся Вашей доблестной историей! И попутно лишаете людей веры в чудеса и в возможность сотворения подвига. Именно это и является причиной для нашей встречи. Я искренне верю, что повод у поступка Вашего был убедительный. Иначе никак. И у меня есть объяснение ему. Выпроводить меня отсюда не удастся до того момента, как я сам не решу уйти, поэтому выбора у Вас нет, только как выслушать.

Видимо это заявление было произнесено достаточно убедительно, ведь повзрослевший Гензель не стал звать, стоявшего за дверью конвоира. Не требовал выпроводить посетителя, а сел на свое место. И хотя весь его внешний вид ярко демонстрировал, что интереса ни ко мне, ни к моим рассуждениям он не испытывает и терпит присутствие лишь под давлением предложенных обстоятельств — это ничуть не смущало.
Самое главное сейчас дать ему понять, что в моем лице он не встретит того, кто будет корить и осуждать.

Я сел напротив и продолжил:

- «Жили-были…», - ведь сказки всегда так начинаются, а Ваша история, весьма похожа именно на сказку, - «…малютки, брат с сестрой, которые очень рано осиротели, и остались лицом к лицу с жестоким миром, без какой-бы то не было поддержки и заботы. Жизнь их была не сладкая, а тут еще приключился великий голод! Так бы, наверное, и закончилась жизнь крох, не начавшись (ведь вряд ли бы кто-то стал в это страшное время заботиться о пропитании чужих детей), но они нашли женщину, которая накормила их. В ответ за ее доброту, дети убили старушку, объявили ее ведьмой и тем самым завоевали почет и уважение всего населения городка. Жители были настолько рады наступившим переменам в их нелегкой участи, что с легкостью поверили в высшие силы, которые руководили действиями двух малолетних убийц. В знак благодарности горожане нарекли их «детьми-спасателями», и позволили быть почитаемыми героями на протяжении полувека. Но тут явились столичные писатели, охотники за сказками и легендами! Побеседовав с повзрослевшими «детьми-спасателями», увидели великое множество нестыковок в их истории, например, таких как:

- почему в летописях не сохранилось никаких сведений о том, откуда эти дети появились в городе в разгар тяжелой эпидемии, кто их родители?

- каким образом малюткам удалось выжить в глухом лесу, в котором они бродили в поисках пропитания?

- что это за таинственный «пряничный домик», который преспокойно стоял, пусть и в лесу, но рядом с городом, и не одна живая душа о нем и слыхом не слыхивала до того памятного дня?

- как смогли дети, старшей из которых было на момент случившегося всего-то пять лет, победить, пусть старую, но бодрую женщину (бодрую, потому что могла себя самостоятельно обеспечивать пропитанием среди чащи)?

- после совершенного убийства, как дети не заблудились и нашли дорогу обратно?

- как смогли убедить взрослых людей в нелепой версии случившегося?

- отчего их слава, и сопутствующее ей процветание не растеряла своей актуальности и через пятьдесят лет после свершенного события?

Вот примерно такие вопросы задали брату с сестрой заезжие собиратели сказок. Не знаю, какие ответы прозвучали, но видимо их они вполне удовлетворили. Иначе писатели бы не пообещали включить эту историю в свой сборник.

Вот только эта беседа внесла сумятицу в душу брата. Он посмотрел на пережитое им приключение с другой стороны, задумываясь: а соответствует ли история, которую он не может помнить отчетливо, так как на тот момент был совсем еще мал, тому, что он привык слышать с раннего детства.

Спросил сестру. И получил ответ, который вывел его из равновесия».

Вот такая сказка.

Я замолчал.

Иоганнес за все то время, что я говорил, ни разу не посмотрел в мою сторону. Не проявлял ни малейшего интереса к рассказываемой истории, не проронил ни звука.

Волнение мое возрастало пропорционально минутам молчания. Неужели моя тактика «аргументированных доказательств» здесь оказалась неэффективной?

От неожиданности вздрогнул, когда услышал:

- Сказки рассказывать – это не ваше. Зачем для этого легкого жанра столько подробностей, которые Вы, Herr Нойман назвали нестыковками.

Узнав ответы на свои вопросы, Вы никак не приблизитесь к обещанному бургомистру результату. Мне даже Вас жаль. В благодарность за потраченное время, которое Вы уделили той давней истории я дам ответы на волнующие вопросы. Тем более они никак не относятся ко дню сегодняшнему. Да и устал я молчать за дни заключения. Разъясняю по пунктам.

Во времена пятидесятилетней давности, когда и произошла данная история, учет жителей города и их родословной велся церковными служителями. Именно они заносили все сведенья о семьях, о вновь родившихся, о ново преставившихся. Но во время эпидемии, когда мор свирепствовал чудовищно, все что могло служить источником огня шло в ход. Ведь дома и все имущество зараженных сжигалось, и видимо по этой причине, никаких церковных книг найдено не было, и перепись составлялась потом со слов выживших. Мы же, в силу возраста, ничего рассказать о своих родителях не были в состоянии, а людей, знавших нашу семью, среди горожан, переживших свирепую эпидемию, не оказалось.

Отчего мы оказались в лесу одни, думаю глупо объяснять. Оставшись без родителей, которые умерли (видимо все съестное доставалось нам с сестрой, иначе как бы мы выжили?), мы бродили неприкаянные в поисках еды. Волноваться о нашем отсутствии и пускаться на поиски было некому, так мы и оказались в чаще. Одни.

Но думаю, бродили недолго, иначе я бы с вами сейчас не беседовал. Домик стоял недалеко от края леса, а почему никто не знал о его существовании, то опять вынужден напомнить об обстоятельствах того периода. Очень много людей умерло, а те, кто выжил, не рискнул потом рассказать, что знал о знахарке (а иначе кто поселится в одиночестве, как не травница-знахарка). Ведь теперь, после рассказанного нами, она уже приобрела статус ведьмы. А до этого, как мне думается, многие обращались к ней и за снадобьями, и за другими услугами, которыми обычно промышляют подобные личности.

Накормить то она нас накормила, но выпускать не собиралась. На тот момент старуха была совсем не в себе! Умом совершенно повернулась. Кидалась с ножом, кричала и билась в конвульсиях. Жуткое зрелище! Оттолкнув ее, мы выскочили из дома и кинулись в обратный путь, который с легкостью нашли по камушкам, которые я разбрасывал по пути сюда. Была у меня такая привычка. Я всегда отмечал свой путь камешками.

Когда мы вошли в город, то увидели собравшихся около церкви людей, которым и рассказали о произошедшем, и тут пошел такой долгожданный дождь. Не чудо ли? Многие, до сих пор считают, что именно он спас малочисленных оставшихся в живых от неминуемой гибели.

А тот факт, что нас стали после этого называть «детьми-спасателями», то это не наша инициатива. Ведь обстоятельства сложились таким образом, что именно после смерти жуткой старухи, отступила беда от жителей города. А расправились с ней мы! Вот и получается, что наше участие в спасении целого города, было хоть и неочевидно, но весьма своевременно.

Никаких особых благ мы от этого статуса не получили, кроме любопытных. Да, они были докучливы и бесцеремонны, но зато делали основную выручку кондитерской.

Так что все Ваши измышления не имеют никакой подоплеки. Мне очень жаль. Но я удовлетворил Ваше любопытство? На заданные вопросы ответил? Будьте добры, покиньте помещение.

Я запротестовал:

- Но сестру же Вы убили! И я уверен, что знаю, по какой причине!

Иоганнес удивленно вскинул брови.

- Действительно знаете? Как интересно! Правильно понимаю, что пока не поделитесь своими измышлениями, меня в покое не оставите?

- Нет, не оставлю. Уж слишком глубоко я погрузился в эту историю, она меня захватила, и я не могу держать в себе мысли о ней.

- Ну, я же не изверг какой-то, чтобы не дать возможность кому-то излить посильно свои мысли. Тем более, нахожусь в зависимом положении и не могу просто встать и уйти, так что извольте – делитесь.

- С огромным удовольствием. Попробую, как и в предыдущий раз, выложить свою версию в виде сказочного повествования.

Так вот. «Жили-были брат и сестра, которые осиротели в раннем возрасте, и никого роднее и ближе друг друга у них не было. Так как девочка была двумя годами старше, то всю ответственность за обоих взяла на себя. Несмотря на малые лета, она смогла не только уберечь своего брата от неминуемой гибели во время ужасной эпидемии, бушевавшей в родном городе, но и прославить. Именно благодаря сестре его в течение всей жизни величали «спасателем».

Не стану повторять ту давнюю историю еще раз, она полностью совпадает с рассказанной ранее.

Перейду сразу к событиям более поздним.

Повзрослев, именно сестра взвалила на себя обязанности по обеспечению им безбедного существования. Отказывала себе во всем, не выходила замуж, не позволяла радостей, столь желанных для молодых девушек.

И добилась- таки своего! Именно благодаря ее усилиям они могли себе позволить жить припеваючи.

Единственное что огорчало заботливую сестру – спутница жизни своего единственного родного человека, ибо выбрал он себе женщину, мало того, что малопривлекательную внешне, так еще и строптивую, склонную к скандалам и злословию.

Но и тут она пошла на поводу любящего сердца! Как могла, терпела присутствие в своей жизни нелюбимой невестки и целой оравы племянников. К слову, сама она так и не родила ребенка, по-видимому, понимая, что не может себе позволить такую роскошь, настолько семья братца занимала все ее время и помыслы.

А что брат? Да он даже палец о палец не ударял, чтобы помочь человеку, который заменил ему семью, в ее непростом бизнесе. Числился лишь номинально, чтобы общество не шушукалось за спиной, и не называло нахлебником. И мало того, стал еще высказывать своей благодетельнице претензии и недовольство в «плохом отношении» к той, что родила ему детей; подозревать в финансовой нечистоплотности; обвинять в стяжательстве.

Но святая женщина все терпела, на претензии отвечая любовью и терпением. До той поры, пока не прошла злосчастная встреча со столичными писателями.

Взвинченный язвительными замечаниями супруги, брат явился к сестре и потребовал, чтобы вся слава события произошедшего полвека назад та объявила исключительно его заслугой, и когда женщина (сочтя предложение шуткой) рассмеялась, убил ее в приступе ненависти».

Довольный собой я с вызовом посмотрел на собеседника. И действительно, вряд ли кто-то осмеливался столь дерзко, пусть и иносказательно, когда-то высказывать свое мнение о нем и его семье. Если не считать супруги - «очаровательной» Frau Ланге.

Удивился, что Иоганнес не только не рассердился, а даже несколько развеселился (если можно признать наличие улыбки на красивом лице признаком веселья).

- А я, грешным делом, даже решил, что Вы не столь примитивны, Herr Нойман. Разочарован. На какую-то секунду показалось, что имею дело с умным человеком, который не довольствуется поверхностными суждениями, и обладающим пытливым умом. И что я слышу?! Банальная точка зрения обывателя!

Каждый считает своим долгом поразиться благородством женщины, которая положила на алтарь собственного счастья интересы другого. А что делать, если у бедняжки не было своей жизни. Вернее, вся ее жизнь сосредоточилась вокруг конкретного человека (который, кстати, выйдя из детского возраста, совершенно перестал в этой опеке нуждаться и терпел ее исключительно из любви к сестре). Гретель банально никому не была нужна! Никто не толпился у ее дверей с предложением руки и сердца. И только по этой причине она вцепилась мертвой хваткой в кузнеца, который имел неосторожность однажды зайти на ужин. Но надо отдать должное, он оказался вполне порядочным человеком и даже испытывал к моей сестре нечто, похожее на любовь.

Я, кстати, весьма ему благодарен! Ведь если бы он не согласился жениться на Маргарет, неизвестно, сколько мне бы пришлось выполнять при ней роль малыша - объекта заботы и тотального контроля.

Моя женитьба, также является бесконечной темой для пересудов местных дам. Не обладающая очаровательной внешностью и большим преданным, тем не менее, супруга моя в отличие от сестры не имеет слабостей! Даже дети не будут причиной, ради которых она будет чем-то жертвовать. В противоположность той, с которой прожил первую половину жизни - женщиной, выбравшей свой стиль жизни в виде бесконечной жертвы. И эти качества жены, как непоколебимость, твердость суждений и абсолютная несговорчивость, до сих пор заставляют меня волноваться при общении с ней. А насчет внешности, то Вам ли не знать, что дамы наших широт, редко славятся привлекательностью. Так что этот аспект не играл решающей роли.

Тот факт, что самые близкие мне женщины моментально невзлюбили друг друга, также никак не мешало мне жить в ладу с собой. А кого им еще делить и за чье внимание бороться? Уж не Томаса ли? Не смешите!

Пекарня с кондитерской была в полном владении Маргарет и это вполне устраивало всех участников бизнеса. Все эти бумажки, подсчеты, общение с работниками, заключение сделок с продавцами – меня нисколько не интересуют! Считаю, что тот объем работы, который выполнялся в качестве помощника и доверенного лица при сестрице, вполне достаточен. Для нее было главным держать меня при себе, а нужды в моих знаниях и умениях она не испытывала. Сама отлично справлялась.

А с другой стороны, популярность кондитерской, моя прямая заслуга, так почему я должен делать что-то сверх того, что уже сделал пятьдесят лет назад?

Мне скучно слушать Вас, Herr Нойман, поэтому не сочтите за грубость, но я вынужден снова попросить оставить меня в покое.

Он двинулся к двери, с явным намереньем вызвать караульного.

Но я остановил его, выкрикнув:

- Но Гретель же Вы убили! И теперь я точно знаю, по какой причине!

С удивлением Гензель, который из маленького мальчика бывшего когда-то, превратился в циничного Иоганнеса, с удивлением посмотрел на меня.

- Ну давайте, удивите меня!

- Деньги! Ваша сестра узнала, что смертельно больна, и чтобы загладить злодеяние, свершенное в далеком детстве, она решила все свои сбережения отдать на содержание сиротского приюта, который заменил вам обоим отчий дом!

Он покачал головой.

- Herr Нойман, Вы вынуждаете меня повторяться. Хоть и не в моих правилах цитировать себя же, но Вы не оставили мне выбора. Вы меня разочаровываете!

Откуда такая сентиментальная ересь? «Сиротский приют, который заменил отчий дом!» - он громко рассмеялся. - Так сказать могла только наставница, которая лупила нас, сирот, оказавшихся на ее попечении за любую шалость и непослушание настолько радостно и самозабвенно, что у меня закрадываются сомнения в ее вменяемости. Вот она искренне считала, что только благодаря ее стараниям «питомцы» выросли достойными членами общества.

Но в отличие от нее, Маргарет обладала крепким рассудком, и сантименты были ей не свойственны. Она ненавидела эту деспотичную женщину, и время, проведенное в стенах приюта, да и сам приют, не меньше моего, и никогда, ни за что, ни одной монеты на него бы не потратила.

Опять Ваша догадка оказалась несостоятельной. Прощайте.

- Иоганнес, - громко вскрикнул я, схватив собеседника за руку, - не торопитесь меня выпроваживать! Уже столько времени Вами потрачено на выслушивание моих бредовых догадок, что еще одна история никак не сможет повлиять ни на Ваше настроение, ни на отношение ко мне. Чем Вы рискуете? Как насчет еще одной сказки, на этот раз не банальной, а с непредсказуемым финалом?

Как это часто бывает, коктейль, состоящий из громкого голоса, прикосновения, панибратского обращения, приглашающего к близости и обещание чего-то нового, дал вполне ожидаемый результат: секунду назад решительно настроенный мужчина весь обратился в слух и позволил мне полностью завладеть его вниманием.

- Начну, по уже сложившейся традиции словами сказки: «Жил был мальчик… Хороший, мечтательный, доверчивый.

Как у любого человека, у него была уникальная особенность. Он верил всему, о чем бы ему ни говорили. Вы мне возразите, сказав: «А что здесь уникального?! Всем известно, что дети подобно ангелам – чисты и доверчивы!». Так-то оно так, но вера нашего мальчика в то, о чем ему рассказывали, была настолько велика, что он никогда не пытался усомниться в услышанном, даже если некоторые моменты и казались ему недостоверными!

Сразу хочу заметить, что данное качество весьма редко встречается, даже самые набожные христиане, и то в некоторых случаях обращаются к Всевышнему со словами: «За что, Отче?!», сомневаясь в справедливости событий, случающихся с ними или с близкими.

А наш герой верил безгранично, без раздумий, без колебаний. Правда не Богу, отцу нашему, а сестре своей, которая заменила ему всех.

И так продолжалось бы и по сию пору, пока не произошла кража.

У мальчика, который за то время, что я рассказываю свою сказку, превратился в мужчину, не растеряв при этом своего уникального Дара, пропало самое дорогое.

«Что именно?!» - спросит меня нетерпеливый слушатель. А я отвечу:

- То, чем подросший мальчик дорожил больше всего на свете!

«А что это за драгоценность?» – не сдается слушатель.

А вот тут и начинается самое запутанное для меня. Я уже и так, и так прикидывал, чего лишился мой герой такого, что не смог пережить потерю и, не боясь за свою бессмертную душу, решился на такое страшное преступление, как убийство человека. Сестры. Компаньона. Источника финансовой стабильности.

Давайте расскажу, как я рассуждал.

Что этот человек любит больше всего и потеря чего для него невозможна?

Роль «спасателя», который умудрился защитить от неминуемой гибели большое количество человек пятьдесят лет назад? Не думаю. Он слишком умен, чтобы не понимать, что эта история уже настолько прочно въелась в умы горожан, что для них он, Иоганнес Ланге и «мальчик-спасатель» совершенно не связанные между собой персонажи. А если это так, то смысл переживать о той роли, которую кто-то когда-то играл? Тем более бороться за первенство?

Страх потерять семью из-за бесконечных скандалов и склок самых близких его женщин? Тоже сомнительно. Если бы его как-то тревожила эта ситуация, он бы сумел приструнить этих своенравных, непримиримых соперниц. Ведь они так любили своего брата и мужа, что ради его спокойствия стали бы лучшими подружками, если бы это ему этого вдруг захотелось. Но он был абсолютно равнодушен к этим «бабьим склокам», предпочитая не вмешиваться и наблюдать за всем происходящим со стороны.

Страх потерять денежное благополучие? Нет. К богатству наш герой равнодушен, к стяжательству не склонен, к роскоши безразличен.

Тогда что он любил так сильно? Ответ только один – себя. Гретель, украла у Гензеля его самого. И вот это и стало причиной убийства.

Вы ведь не Гензель?

Утром следующего дня я постучал в кабинет к бургомистру. Тот принял меня незамедлительно, усадил в кресло и потребовал подробно отчитаться о том, что удалось выяснить о причинах страшного события, всколыхнувшего весь город.

Я не стал утомлять занятого человека, вдаваясь в подробности. Не пересказывал все, что услышал накануне от своих собеседников, а сразу заявил:

- Месть старой ведьмы настигла «детей-спасателей» ровно через полвека. Дух злой старухи не смирился с тем, что ее злодеяния были пресечены двумя маленькими детьми, и поквитался с обидчиками! Именно оно (проклятье) повредило рассудок Гензеля и он, будучи сам не свой, умертвил родную сестру. А в дальнейшем, не в силах противостоять наложенным заклятьям и себя лишил жизни в камере сегодня ночью. Каким-то удивительным образом у него оказалось в руках шило, которым заключенный и нанес себе смертельный удар, пробив сонную артерию. Тело обнаружил конвоир лишь под утро, когда несчастный скончался от потери крови. Когда я навестил Гензеля накануне, то был поражен безумию, поселившемуся в его глазах. Сопоставляя все сведения, которые я собрал от всех, знавших его до случившегося несчастья и тот, кто сидел напротив меня в камере, ни в коем случае не могли быть одним и тем же человеком. По всей видимости, проклятье убило душу бедняги, оставив бренную оболочку! И лишь сила воли да огромное желание уничтожить чары злой ведьмы, на какое-то мгновение вернули прежнего Гензеля.
Я уже собирался уходить, понимая, что ничего внятного от сидящего передо мной безумца услышать не смогу, как тот вдруг встрепенулся, будто ото сна.

Он посмотрел на меня вдруг очень внимательно и произнес:

- Мы знакомы? Почему я нахожусь здесь? Неужели правда то, что я слышу последние дни? Я убил свою сестру Гретель?

Мне пришлось подтвердить, что это истинная правда.

Он заплакал, не стесняясь моего присутствия.

- Ничего не помню! – повторял и повторял он сквозь слезы. – Совсем ничего! Будто в черную пропасть провалился. Когда очнулся, увидел тело сестры, то не понял, что случилось, так и сидел около него, пока не пришли какие-то люди и не увели меня.

И опять ничего не помню. Темнота. Будто слышал голоса, говорящие со мной, но словно происходит все не здесь, ни со мной, а в какой-то иной реальности. А сейчас будто очнулся и оказался здесь и вижу Вас перед собой. Вы подтверждаете, что я убийца? Как такое может быть?

Неужели проклятие, о котором говорила старуха, свершилось?!

Узник продолжал и продолжал говорить. Я его не перебивал.

- Знаете, я ведь был слишком мал, когда произошло то злосчастное событие, разделившее нашу жизнь на до и после. Но тем ни менее помню, что, когда Гретель толкнула старуху и та, упав, разбила голову, не сразу умерла. Перед тем как испустить дух, произнесла глядя прямо мне в глаза: «Не прощу! Отомщу!».

Когда я поделился услышанным с сестрой, она меня успокоила, сказав, что все это просто почудилось. Я казалось бы забыл услышанное, но сейчас постоянно звучат эти слова в голове:

«Не прощу! Отомщу!». «Не прощу! Отомщу!». «Не прощу! Отомщу!». «Не прощу! Отомщу!».

Может ли такое быть, как считаете? А иначе, как объяснить произошедшее?

Я не знал, что ответить заключенному и просто продолжал сидеть рядом. Конвоир может подтвердить, что я пробыл достаточное количество времени в камере беседуя и утешая несчастного.

Когда увидел, что тот очень устал, предложил ему отдохнуть, а утором обо всем рассказать и Вам, и священнику, и врачу, чтобы принять совместное решение, как быть в сложившейся ситуации дальше.

Закрывая за собой дверь уходя, я обернулся, и увидел, что Гензель крепко спит.

Когда же пришел утром в тюрьму, как и было уговорено накануне и мы вошли в камеру с начальником, то увидели уже остывшее тело запертого на засов заключенного с раной на шее. Конвоир клянется, что ночью все было спокойно, никаких звуков изнутри не раздавалось.

Скорее всего, после моего ухода, Гензель проснулся и не справившись с ненавистью к себе и проклиная за преступление им совершенное, мужчина принял решение уничтожить зловещую сущность, завладевшую телом.

Думаю, это единственное разумное объяснение произошедшему!

Господин Шульц выслушал меня очень внимательно.

- Нечто подобное я и предполагал. Получается, что брат с сестрой пали жертвой собственного подвига спустя полвека? Какая страшная участь! Эта версия весьма убедительна, и думаю, придется по душе горожанам.

Ведь это прямое доказательство, что «дети-спасатели» действительно защитили их от ужасной ведьмы, а почести и любовь – были заслуженными. Как и памятник!

Конечно, придется опросить и конвоира, и начальника тюрьмы, чтобы они подтвердили истинность Вашего рассказа, но думаю, что с этим проблем не возникнет. Так ведь?

- Не вижу, что могло бы стать причиной для заявлений иного толка от этих двух людей.
Молодой человек, приведший меня накануне в камеру Гензеля, хоть и оставался за дверью во время нашей беседы, тем ни менее подтвердит, что я был там достаточное количество времени. Вполне которого хватило и для исповеди, и для выработки совместной стратегии поведения в дальнейшем.
Уходя, он убедился, что пленник жив и крепко спит.
Конечно мы зашли к начальнику тюрьмы и доложили, что беседа состоялась и завтра с утра я приду вновь.
Дальше Вы знаете.
Увидев труп в камере, я дал распоряжение ничего не трогать, позвать врача, и сразу отправился к Вам.
Так что Вашим подчиненным даже в некотором роде выгодно подтвердить версию с проклятьем, чем расписаться в собственной профнепригодности.
Ведь происшествие произошло из-за их невнимательности. Иначе как объяснить наличие колющего предмета в камере?
А если учесть факт признания заключенного во вмешательство колдовских чар, то этот факт легко вкладывается в общую картину произошедшего.
Острое шило всегда было у Гензеля, но одержимый безумием он его настолько тщательно скрывал, что человеку мыслящему не как сумасшедший, не под силам его обнаружить.
Еще огромная удача, что наш герой, попавший под проклятье не воспользовался им в то время, когда к нему приходили посетители.
Страшно представить, каких бед он мог в том состоянии сотворить!
И хоть я человек рационалистического настроя, но не могу не признать: познакомившись с историей города и особенно увидев последствия подвига двух героев, убедился – зло существует. И борьба с ним тяжела и непредсказуема.
Ваша история двух героев, сумевших ему противостоять, даже ценой собственной жизни, яркое тому доказательство.
И пусть о них никто никогда не забывает! Ведь столичные писатели распространят эту легенду по всей стране, а может она и за ее пределами станет известной!
Пусть в виде сказки, но Вы, горожане, знаете, что живете в месте, где все возможно! Вспомните, об этом писалось в древнем фолианте священника.
И сегодня Вы, жители опять столкнулись с доказательством необъяснимого.
Это можно очень выгодно использовать для привлечения туристов, как думаете?
Только представьте, здесь, на этой земле жила настоящая ведьма! Злая, мстительная, могущественная. Но и ее победили герои, горожане, жившие во время Вашего правления.

Бургомистр слушал меня очень внимательно, не перебивая, не задавая дополнительных вопросов.
После достал из ящика стола мое рекомендательное письмо, и протягивая произнес:

- Спасибо вам огромное, Herr Нойман, что помогли разобраться в этом запутанном деле и сохранили доброе имя наших горячо любимых героев!

***

Все люди верят в чудо! Что вдруг придет кто-то и произойдет что-то такое, что изменит жизнь! Поможет ответить на мучающие вопросы и объяснить необъяснимое!

В те дни, когда не надо было выполнять поручения Варшавена Элиша по наведению справок о состоянии его потенциальных клиентов, я часто навещал городской рынок, где среди великого множества прилавков и лотков расположился небольшой шатер, в котором вел прием гость из далекой Индии по имени Амар. За небольшой гонорар, этот бронзовокожий человек в чалме с большой охотой раскрывал тайны потустороннего мира, предсказывал будущее и лечил душевные раны всем желающим.

Когда я был у него на приеме, он нес такую чепуху про мое прошлое, что сомнений в предсказанном будущем не осталось. Но зато как виртуозно он изображал из себя знатока магических ритуалов! В ход шли карты, расплавленный воск, стеклянные сферы. Аромат невиданных благовоний и кромешная тьма, чуть разбавленная светом от нескольких свечей, способствовали созданию волнующей атмосферы тайны внутри шатра.

Знакомство с этим восхитительным шарлатаном убедило меня, что основная часть населения, несмотря на возраст, социальный статус и вероисповедание, до конца своих дней остается в душе детьми, с легкостью принимающая на веру те слова, верить в которые им выгодно или приятно.

За удовлетворяющую их информацию (вне зависимости имеет ли она хоть какое-то реальное обоснование) люди готовы платить любые суммы! И считать провидцем каждого, кто эти сведения им преподнесет!

Думается мне, именно это объясняет то количество людей, которые объявляют себя чародеями, обладающими сверхъестественными способностями.

И я, оставшись без покровительства Варшавена Элиша (да упокоится его душа в еврейском раю), уже знал, чем буду зарабатывать на хлеб насущный. А именно, разгадывать загадки!

Сидеть в темной палатке на рынке для оказания именно этого вида деятельности не приходилось, да мне это было бы малоинтересно. Вместо чалмы и магических атрибутов, я справил документальные свидетельства, подтверждающие мой статус. Отныне я официально считался специалистом способным «разобраться в хитросплетениях самых запутанных ситуаций» используя огромный опыт в работе «с человеческой натурой и её особенностями», и принялся поражать воображение обывателей разгадыванием порой банальных, иногда сложных, но всегда разрешимых задач.

С легкостью находил виновных в краже драгоценностей, запросто раскрывал злые намеренья обнищавших родственников, выводил на чистую воду вороватых слуг.

И лишь однажды, мои умения и таланты, не привели к желаемому результату. Хоть случай и был единичным, но имел настолько мощный резонанс, что мне пришлось в спешном порядке покидать город, в котором я казалось, надолго обосновался! Я успел лишь схватить дорожный кофр, в котором было сложено самое необходимое, да небольшую сумму денег, достаточную на короткое время, и под покровом ночи, как вор, вынужден был добираться до ближайшей станции, где и сел на поезд, даже не узнав в какую сторону он следует!

А казалось бы, дело, ставшее роковым в моей карьере, было весьма прозаично!

Дочь владельца мануфактуры, богатая наследница, но обладающая сомнительными внешними данными, влюбилась в недавно устроившегося на предприятие отца безродного управляющего.

Матушка ее против такого откровенного мезальянса не была, так как дамой слыла неглупой и понимала, что денег у семьи хватает, поэтому нет нужды отдавать единственную дочурку за того, кто представляет материальную выгоду. Отчего бы не пойти на поводу дочериных «хотелок»? Ведь никого не удивляют неравные в социальном смысле браки богатых и влиятельных наследников с девушками, происходящих из семей намного более скромного сословия? Значит можно и ей побаловать кровиночку и купить ей того супруга, который ей нравится. А так как девица, как я уже говорил, красоты была сомнительной, а избранник ее, напротив, слыл обладателем ангельской внешности, то опытная женщина решила, что подобный союз вполне успешно использовать для улучшения генофонда.

Глава семьи, как это часто бывает, лишь на предприятии был властен и деспотичен, в кругу же семьи, находясь рядом с благодетельной женой и дочуркой, становился мягким и безвольным, позволяя любимым дамам крутить собой как вздумается. Одним словом, все были не против данного союза. Если бы не одно НО.

Казалось бы, в чем может понадобиться помощь специалиста, которым я себя позиционировал?

А дело в том, что мать невесты, хоть и была не против выдать замуж дочурку за ее избранника, но при этом имея большой жизненный опыт, понимала, что мужчины существа коварные, а если перед ними маячит большая сумма денег, то еще и подлые, способные на самые ничтожные поступки. Она решила привлечь меня, чтобы, познакомившись поближе с потенциальным женихом, я вынес свой вердикт: стоит ли отдавать невинное дитя в руки хоть и горячо любимого, но тем не менее, малознакомого человека.

Конечно же, я делал умный вид, беседуя с молодым человеком во время обеда, специально для этой встречи устроенным. Морщил лоб, испепелял его взглядом, задавал каверзные вопросы и держал многозначительные паузы. По окончании трапезы, отвел будущую тещу в сторонку и попросил время, необходимое на систематизацию полученных сведений.

За время полученной отсрочки, применил все свои навыки, полученные во время работы на старого еврея-ростовщика, и выяснил, что парень не так прост, как кажется. Оказалось, что у него были:

- проблемы с законом за мошенничество;

- непогашенный карточный долг серьезным людям, которые вряд ли бы согласились о нем забыть, лишь за прекрасные глаза должника;

- обвинение в краже драгоценностей у пожилой вдовы, которое она же и сняла с подозреваемого, в обмен на обещание все возместить, но так по сию пору и не исполненного;

- наличие молодой жены, беременной третьим ребенком.

Конечно же, все эти сведения мною были преподнесены как следствие внимательных наблюдений и тщательного детального анализа:

- Не хочу Вас расстраивать и тем более пугать, но посудите сами. Большие голубые глаза выдают в избраннике Вашей дочери человека увлекающегося, склонного к импульсивным поступкам и принятию необдуманных решений.

Небольшой подбородок – явный признак слабой воли и склонности ко лжи.

Привычка потирать руки, говорит о неискренности помыслов.

Нежелание смотреть собеседнику прямо в глаза, говорить о тайнах, которые он тщательно старается скрыть от окружающих.

Подводя итог, могу сказать, что жених представляется мне персоной сомнительной и в качестве кандидатуры на статус родственника столь достойной семьи – малоподходящей.

Казалось бы, я предостерег людей от неминуемого позора, а дочь их от разочарования, но все пошло совсем не так.

Девица, выслушав запрет родителей на проведение венчания, закатила грандиозную истерику. Грозилась вскрыть себе вены кухонным ножом, металась по дому, круша фамильные столовые сервизы, и лезла на подоконник, всерьез намереваясь кинуться вниз головой на мостовую.

Призванный к ответу несостоявшийся жених, все отрицал. И даже когда я был вынужден озвучить все факты, которые мне удалось выяснить, стоял на своем и утверждал, что все это ложь и наговоры. Аргументы приводил достаточно сомнительные:

- долгов у него отродясь не было;

- азартные игры он в силу строгого воспитания не приемлет;

- кража выдумана мелочной старухой, положившей глаз на молодого человека;

- а беременная девица - не иначе как нанятая завистниками актриса, цель которой опорочить доброе имя целомудренного юноши! Который бережет свою невинность для той, которая станет его супругой перед лицом Бога!

И что вы думаете, кому поверили? Мне, обладателю неопровержимых доказательств собственной правоты, или ему – объекту желания взбалмошной, пересидевшей в девках девицы?!

Конечно, обладателю смазливого личика!

Меня же обвинили в клевете, наговоре и желании опорочить доброе имя не только молодого человека и его помыслы, но и все семейство, чью доверчивость я бессовестно использовал в своих коварных интересах.

А так как моими услугами пользовались многие богатые семьи, то они, прослышав о скандале, тоже стали сомневаться в моей компетенции и требовать возврата гонорара.

Вот поэтому мне и пришлось в один момент «сняться с насиженного места» и искать пристанища в другом городе.

Эта история стала мне хорошим уроком. Не стоит открывать людям всю правду. Во всяком случае не всем. Иногда вполне достаточно говорить то, что от тебя хотят услышать.
И еще. Именно этот опыт научил меня основному правилу.
Нельзя, людям моей специализации задерживаться на одном месте.

***
Получив вознаграждение от Herr Шульца, сразу же отправился на вокзал, а дабы не испортить торжественность момента, не стал сообщать ему, что шило, ставшее орудием в руках самоубийцы, предусмотрительно оставил на столе заключенного я самолично.

Бургомистр вручил мне обещанную награду (весьма солидную надо заметить), и я покидал город, в один момент потерявший своих героев. Но тем ни менее я был весьма доволен собой, ведь их подвиг так и остался великим, а имена – почитаемы.

На вокзале купил билет на ближайший поезд и отправился подальше от городка, жители которого стали свидетелями страшной трагедии, но, не видя очевидного, с большой охотой поверят в наложенные злые чары, а не в очевидную истину.
Которая в своей простоте была сказочно банальна.
И так как я навредить, рассказав о ней вам, никому не смогу, то вот вам «сказка», которую мне поведал уже Гензель. Иоганнес Ланге. Герой.

«Я всегда гордился своей сестрой. Обожал ее. Ни на секунду не допускал мысли, что она может быть в чем-то неправой.

В детстве она защищала меня от приютских мальчишек, в юности от собственных ухажеров, которые могли мне хоть как-то навредить.

Даже жену она выбрала такую, которая никогда не доставила бы мне неудобств. Да что говорить, сестра даже так сумела сделать, что Барбара направляла свойственное многим женщинам ехидство и злобу, не в мою сторону, а на нее.

Зная паталогическую неспособность к предпринимательству и ведению финансового учета, Гретель освободила от рутины в кондитерской, давая лишь легкие необременительные поручения, выплачивая при этом суммы, которые позволяли вольготно жить всему многочисленному семейству моему.

Так все и продолжалось, если бы не приехали эти столичные братья-сказочники, будь они прокляты.

Напросились в гости. И хоть вспоминать ту давнюю историю нам за годы порядком надоело, но для них сделали исключение.
Рассказали все как было, немного поговорили о перспективах будущей публикации произошедшего с нами в детстве в их сборнике.
Когда братья писатели, поблагодарив за встречу откланялись, я тоже пошел к себе домой.
Но побыв там недолгое время, убедился в каком несносном расположении духа находится супруга, решил опять пойти к сестре.

Когда зашел, то увидел, что Гретель сидит за столом, положив голову на скрещенные руки, и горько плачет.

- Что случилось? – испуганно спросил я ее.

Она вздрогнула.

- Зачем ты вернулся, милый?

- Не важно. Ты отчего так расстроена? Что-то случилось в пекарне? В кондитерской?

- А? Нет, мой хороший. Там все хорошо. На душе у меня погано. Я очень не хочу, чтобы ты видел меня такой. Прости. Я не знала, что ты вернешься. Погоди, я приведу себя в порядок.

И сестра направилась к рукомойнику, чтобы умыть распухшее от слез лицо.

- Гретель, я не отстану. Рассказывай немедленно, что произошло за то недолгое время, что ты оставалась одна.

И она рассказала.

- Пятьдесят лет назад, когда мне было всего пять лет, а брату моему только исполнилось три, родители наши умерли от страшного голода.

Я же, повинуясь инстинкту, взяв братика за руку, пошла куда глаза глядят. Мы в скором времени набрели на небольшой домик, в котором жила немолодая женщина с маленьким мальчиком, одного с братиком возраста. Кем была она, почему жила в одиночестве, откуда у нее был ребенок – мне по сию пору доподлинно не известно. Может это была травница, может знахарка, а может просто не желающая общения простая женщина, которая в это голодное время подкармливала заблудившихся, отчаявшихся, испуганных детей.

Она, увидев в каком жалком мы оба состоянии, пожалела сироток, накормила и предложила пожить какое-то время в ее доме.

Я была очень рада. Но утром, проснувшись, увидела, что братик мой младший умер во сне. Видимо организм не смог переварить полученную пищу после нескольких дней голода.

Это настолько разозлило меня, что я не задумываясь схватила тяжелый топор, и изо всех сил ударила спящую хозяйку дома по голове.

И видимо не один раз ударила, так как остановилась только тогда, когда услышала истошный крик ребенка, спавшего рядом с этой женщиной.

Это был ты Гензель. Я стала называть тебя так в честь своего умершего братика.

Успокоила тебя, умыла, взяла немного еды про запас, убрала маленький трупик в подпол и пошла прочь от дома, который так плохо со мной поступил: отнял братика, превратил в убийцу. Взамен я забрала тебя.

Я смотрел на чудовище, которое до сего дня звал своей родной сестрой и не верил своим ушам!

Как же так! Эта страшная женщина лишила меня всего! Она полностью меня выдумала, всю мою жизнь! Я для нее лишь игрушка.

Она просто поменяла одну «сломанную куклу» на другую – «целенькую».

И целых пятьдесят лет, я жил в придуманной ею истории. У меня даже имени нет.

Меня же вроде, как и нет вовсе

Я не смог с этим смириться…»