Нет наказания сильнее...

Назойливое зудение уже давно билось на краю сознания. Телефон звонил безостановочно.

Берта вынырнула из глубокой задумчивости, резко потянулась к трубке и попыталась ответить.

— Алло? — слово прозвучало хриплым карканьем после долгого молчания. Она прокашлялась. — Алло?

— Берта? — женский визгливый голос полоснул по ушам.

Отодвинув трубку, Берта подняла голову и огляделась. Летнее солнце бросало последние алые лучи сквозь мутные узкие оконца, укладываясь на ночь.

«Окна надо помыть… — уныло мелькнуло в голове. — Цвет потрясающий, поймать бы… Какой короткий здесь закат. Жаль…»

Узкая прямоугольная комната, заставленная верстаками с гипсом и воском, мольбертами с незаконченными работами, захламлённая смятыми тюбиками, поломанными кистями и испачканными краской лоскутами тряпья, вызвала бы немалое удивление у случайного посетителя.

На выбеленных стенах и в простенках между тремя вытянутыми к высокому потолку зарешечёнными окнами не висело ни одной картины — лишь кое-где побелку пятнали мазки и брызги краски.

Но случайные люди сюда не попадали. Удивляться было некому. Хозяйку студии её беспорядочное обиталище вполне устраивало.

— Берта, ты меня слышишь? Послушай, тебе придётся завтра прийти ко мне в офис: подписать несколько документов и встретиться с нужными людьми. Я и так слишком долго тянула с этим… Пришлось вызвать их всех на завтрашнее утро. Ты слышишь?

Голос доносился из трубки, и Берте пришлось поднести её ближе к уху. Звонила адвокат — та самая, что занималась её денежными делами. За большие деньги, но очень толково: позволила Берте почти полностью оградить себя от внешнего мира.

— Да, слышу. Я приду к десяти.

Короткий ответ. Звяк положенной трубки. Тяжёлый вздох.

Берта отошла от верстака, приспособленного под письменный стол и заваленного нераспечатанными конвертами, нужными и ненужными документами, блокнотами с эскизами и прочей макулатурой. Телефон косо стоял на бумажном завале, длинный провод терялся в шелестящем ворохе.

У стены, между дверью и «письменным столом», притулился умывальный шкафчик с раковиной и краном. Стену над ним украшала четвёрка белых кафельных плиток. На полке стояли электрический кофейник, банка чёрного кофе и сиротливая серебряная ложечка.

Берта поискала глазами чашку. Звонок застал её у стола — она зачем-то подошла туда и о чём-то задумалась. Сейчас уже не вспомнить.

Чашка стояла у мольберта, у самого дальнего от двери окна. В сумраке угасающего дня рисунок был почти неразличим.

Да, свет.

Она направилась к выключателю у двери. Электрическое освещение включалось только оттуда. Сколько раз она клялась себе перебороть лень и вызвать электрика — и каждый раз откладывала.

Свет вспыхнул. Лампы залили комнату «дневным светом». По её требованию их установили вперемешку — жёлтые и голубые. Рассеянные оттенки смешивались, и освещение не было ни резким, ни искусственным.

«Вот только про выключатели забыла…» — в который раз укорила она себя.

«Только чашку возьму… Смотреть не буду…»

С этой мыслью Берта пошла к мольберту.

Берта рисовала по наитию. Часто абстрактные, её работы были выплеском подсознания — разум не участвовал в смешении красок, рука вела кисть бездумно. Художница полностью отключалась от реальности: погружалась в вязкие размышления, тонула в реках памяти, вины и обид, нечаянных радостей и жестоких разочарований.

Иногда она тянула работу не одну неделю — предпочитала возвращаться к ней спустя время и продолжать в другом настроении. По словам адвокатши и агента, многие полотна от этого только выигрывали. Берту, впрочем, мало волновало, как продаются её картины и что о ней говорят. На продажу она отдавала лишь то, что не задевало ничего в душе: мимолётные ассоциации, наслоения воспоминаний и отдалённых ощущений — больше не саднящие, уже отмершие в рисунок.

С другими работами всё было иначе.

Дорогу к чашке преграждали два верстака. Располневшее тело Берты задевало застывшие гипсовые и восковые формы; неудавшиеся пробы покачивались от толчков.

«Сколько времени они здесь стоят? — подумала она. — Надо дать Саре убрать и тут. Испортить всё равно нечего…»

Мысль неприятно кольнула. В её — только её — единственном личном пространстве будет распоряжаться кто-то другой.

«Пусть пока стоят…»

Как она ни старалась, взгляд всё же упал на незаконченное полотно — слишком неловко был поставлен мольберт.

На багровом фоне проёма с жёлто-оранжевыми и алыми всполохами замерла скорченная худенькая фигурка ребёнка. В одной маленькой ручонке — игрушечный мишка без лапы. Другой рукой ребёнок прикрывал голову; в сжатых пальцах — оторванная мишкина лапа.

Над проёмом клубилась напряжённая буро-чёрная мгла. В ней угадывались два огромных разинутых рта. От их беззвучного, жестокого крика мгла содрогалась и всё плотнее нависала над скрючившимся малышом.

— Опять… — волна жаркого ужаса поднялась из груди Берты. — Не надо. Пожалуйста…

Она схватила резец с верстака и начала кромсать холст.

«Не надо. Хватит. Не надо…»

В голове стучала острая боль. Резец выпал из руки. Дыхание рвалось из сведённого спазмом горла, тело сотрясала истерика. Берта закрыла лицо ладонями, пытаясь удержаться, унять дрожь.

Постепенно дыхание выровнялось. Она опустила руки — ладони были красные и мокрые. Она попыталась ощутить боль порезов, но снаружи ничего не болело.

«Краска и слёзы… — потерла она пальцы. — Это только краска и слёзы…»

Берта устало выключила свет и затворила за собой дверь мастерской.

Скудно обставленная гостиная встретила её сумраком и прохладой. Где-то в коридоре горела дежурная лампа — Сара всегда оставляла свет. Эта женщина была настоящей находкой для Берты. Сара занималась всем: покупками, оплатой счетов, уборкой, готовкой. Худощавая, строгая, немногословная — она успевала следить за всем.

Адвокатша привела её к Берте. Домработница была одинокой и неплохо устроилась в гостевой комнате.

Берта проводила в студии весь день, а Саре было некогда изводить хозяйку разговорами. Они почти не общались. В самом начале домработница пыталась выяснить предпочтения Берты, но быстро поняла: единственным её предпочтением было полное одиночество.

Когда художница выходила из мастерской, Сара уже запиралась у себя — читала или смотрела телевизор, оставляя для Берты небольшой ночник в коридоре.

Берта ощущала тянущий голод, но на кухню не пошла. Истерика окончательно вымотала её и лишила аппетита.

«Спать. Сейчас же спать».

Грузная усталая женщина из последних сил, на дрожащих ногах, добралась до спальни и неловко, боком, повалилась на кровать. Нашарила рукой пузырёк на тумбе, вслепую отсчитала три таблетки из рассыпавшейся горки и проглотила их без воды.

Через пять долгих минут на кровати застыло бесформенное тело в неряшливой одежде с пятнами краски. Лишь натужное дыхание свидетельствовало, что в нём ещё теплится жизнь.