Нет сострадания ни к кому

Лаврентий Валентинович — музыкант в третьем поколении — редко хвалил учеников, но сейчас он с горящими глазами пророчил Стасу великое будущее:

— На моей практике только два человека так же чувствовали инструмент и оба сейчас выступают в лучших симфонических оркестрах России!

Стас мечтал услышать подобные слова, но сейчас он не воспринимал ничего, в его ушах все еще звучали аплодисменты, перед глазами стояли восторженные лица в зале и пальцы продолжали ощущать напряженные струны. Это было его первое серьезное выступление — и сразу успех. От нахлынувшего счастья он совершенно потерял связь с реальностью.

— Вы, наверное, еще не задумывались о дальнейшем обучении, но у Стаса есть все шансы поступить в академию, если он будет продолжать так же старательно учиться. Я знаю декана…

— Мы благодарим вас за старания, Лаврентий Валентинович, но профессиональное занятие музыкой не входит в наши планы, — прервал его отец Стаса, красивый мужчина, такой же светловолосый, как и Стас.

Родители Стаса были самой заметной парой на вечере. Оба высокие, стройные с идеальной осанкой, отец в костюме, а мать в длинном закрытом платье, которое выделялось на фоне многочисленных декольте.

— Да? Как же… — Лаврентий Валентинович в надежде найти поддержку посмотрел на мать Стаса, но натолкнувшись на ее холодный взгляд, опять посмотрел на отца.

— Лаврентий Валентинович, поймите, — отец Стаса мягко улыбнулся, как улыбаются детям, объясняя, что им нельзя брать чужую игрушку. — Мы отдали Стаса в музыкальную школу, чтобы он освоил азы нотной грамоты.

— Да, да, да… — Лаврентий Валентинович рассеянно закивал головой. — Но такой талант и такой интерес…

— Это не обсуждается, — низкий голос матери обрубил разговор как гильотина.

Мир перестал блестеть огнями хрустальных люстр, звенеть овациями и шуршать платьями девушек. Предчувствие железными когтями схватило Стаса за горло и потянуло в реальность. Родители попрощались с преподавателем, и они пошли через холл, заполненный счастливыми и гордыми детьми, на улицу.

— Стас! — окликнула его одноклассница в кружевном белом платье, она выступала с виолончелью перед ним. — Мы все идем в кафе, ты с нами?

— Нет, я домой, — без капли эмоций ответил Стас, он даже не взглянул на мать, прекрасно зная, что увидит «нет» в ее глазах.

Икс третья бэха стояла у обочины, и Стас не удержался от закатывания глаз: «Будто тапок на платформе гриндерса», — дизайн он находил отвратительным, но мнение держал при себе. Родители хотели купить икс пятый, но два последних дела провалились, и денег не хватило.

Он сел на заднее сиденье и уткнулся в окно. Счастье осталось там, далеко, потерянное и вырванное из сердца, оно в агонии металось вокруг детской филармонии. Стас сжал кулаки, если бы он не стриг ногти так коротко, то они бы разрезали кожу.

Проехав несколько улиц, отец прервал молчание:

— Я не разбираюсь в музыке и не могу оценить, но я понял, что ты играл хорошо, даже очень хорошо, и далеко не каждый может так.

В груди Стаса вспыхнула надежда. Неужели отец оценил? Может, он сейчас изменит свое решение?

— Ты, наверное, много тренировался? — спросила мать.

У Стаса все внутри замерзло, будто опрокинулась бочка с жидким азотом. Он знал, к чему ведет этот, казалось бы, дежурный вопрос.

— Только в свободное время.

— У тебя должно быть много свободного времени, раз ты смог так натренироваться.

Стас зажмурился, чтобы сдержать горячие и жгущие слезы — больше он не увидит ни Лаврентия Валентиновича, ни одноклассницу с виолончелью, ни музыкальную школу, ни филармонию.

По пробкам они ехали почти два часа, Стас весь извелся и дал себе обещание свою квартиру купить в центре.

Их дом, как и большинство на улице, считался элитным, но в отличие от соседей, родители Стаса не тяготели к нарочитой роскоши ради роскоши. В дом не пускали посторонних, не держали прислугу, прибираться приходилось самим, а тратить время на уборку не хотел никто, поэтому все было исключительно функционально: много дорогой техники, которая экономила время, современная мебель, за которой было легко ухаживать, и никаких бессмысленных украшательств. На первом этаже кухня-гостиная и кабинет, на втором спальни, чердак и подвал с технической зоной и зоной, отделенной от остального дома тяжелой дверью с замком, над которой висел девиз семьи: «Нет сострадания к врагам рода человеческого».

Стас поспешил к себе. Он боялся, что родители оставят его на очередной разговор о том, как опасно распыляться на неважное, но пока они ехали, что-то произошло, и им стало не до Стаса. Добравшись до комнаты, он дрожащими от нетерпения руками достал сигареты и полез на крышу.

С точки, где он сидел, было хорошо видно и слышно, что происходило на территории, а происходил какой-то кипиш. Родители обучали Стаса, но в дела не посвящали. Они считали, что тринадцать лет — это слишком рано. Стасу ничего не рассказывали, но он и так многое знал.

Родители думали отойти от дел, но они не хотели уходить после двух крупных поражений подряд. Они намеревались уйти победителями. Отец мечтал раскрыть крупное дело, поставить точку в карьере, купить яхту и отправиться путешествовать и лишь изредка консультировать молодняк. Мать тоже хотела этого, но с тем различием, что она собиралась дождаться, когда Стас подрастет. Она опасалась, что если они уйдут раньше времени, то Стаса оттеснят. Она хотела иметь возможность прикрыть сына, когда он будет делать первые шаги в карьере. Родители спорили из-за этого. Стасу же было безразлично.

Ворота открылись, и заехала заделанная для бездорожья нива и из нее вышли молодые бойцы: Дэн и Серега. Они грубо вытащили с заднего сиденья человека с мешком на голове и поволокли в дом. Стас не раз слышал от отца, что методы молодого поколения лишены изящества, Стас же считал, что в такой простоте есть свой шарм.

Сразу за нивой въехала развалюха Егора. С ним была высокая и тощая белобрысая девчонка. По возрасту она казалась чуть старше Стаса.

«Через пару лет и я буду с ними», — подумал Стас, но эта мысль не вызвала радости. И грусти не вызывала. В груди медленно рос шар раздражения и злости, не относящийся ни к чему конкретному.

Стас встал, перелез на противоположную часть крыши и закурил еще одну сигарету.

По дороге шли ребята, его ровесники, весело кричали и прыгали.

«Когда-нибудь и у меня будут друзья, — подумал Стас и сразу осадил себя: — Да, и эти друзья сейчас в подвале пытают кого-то». Всех или почти всех, с кем он сможет построить близкие отношения, Стас уже знал. Это все те же люди, что входили в ближний круг родителей. Все его одноклассники, одногруппники и ровесники, с которыми он сможет познакомиться на улице, останутся просто знакомыми. Стас представил, как приходят его гости и случайно находят оружие, рассованное по всем щелям в доме, или в поисках туалета натыкаются на надпись: «Нет сострадания к врагам рода человеческого».

«Выбирать друзей не придется… Вообще ничего выбирать не придется».

Раздался шорох крыльев, и на карниз сел ободранный и грязный голубь. Стас достал из-за пояса рогатку, вложил тяжелый шарик и натянул резинку, дым от сигареты попадал в глаз, но целиться это не мешало.

— Нет сострадания ни к кому.

Кусок металла влетел в птицу, и она замертво упала на землю. Стас отправил окурок следом и пошел в комнату.

Утром по царящему в доме победному настроению Стас понял, что у взрослых все сложилось удачно. За завтраком родители еще обсуждали дело, вспоминая, что надо проверить и уточнить, а за ужином уже строили планы на отпуск и спорили о том, что теперь будет изучать Стас, раз нотную грамоту он освоил.

— Иврит потребует времени, и Стас все равно не осилит его так же, как еврей, с детства зубрящий тору. А учитывая, что он, мягко говоря, не еврей, ему вряд ли будут рады в синагоге, — сказал отец, накладывая себе салат. — Усилий тьма, а результат посредственный.

— Хотя бы основу знать не помешает. Вся каббала строится на иврите…

— Я хочу продолжить заниматься музыкой, — сам от себя не ожидая, сказал Стас.

Родители строго и изумленно посмотрели на него, как на юнгу, который, разнося кофе на совещании адмиралов, прокомментировал план атаки.

— Зачем? — спокойно спросил отец.

— Мне нравится.

— Сын, — мать отложила вилку и посмотрела на Стаса. — Мы отдали тебя в музыкальную школу с одной целью, чтобы ты смог разобраться с музыкальными заклинаниями.

— Стас, для занятий, которые тебе просто нравятся, у тебя есть свободное время. А сейчас мы обсуждаем, что тебе нужно, — поддержал ее отец.

— А если мне именно это нужно? Если… если я ре-решу заниматься м-музыкой? — Стас сам обомлел от внезапно нахлынувшей смелости. — Вы же понимаете, что я могу сделать свой выбор, и он не обязан совпадать с вашими желаниями… и вы не сможете меня заставить.

Родители переглянулись. Поняв, что его слова произвели эффект, Стас поспешил убрать за собой посуду и пошел в комнату.

Он ждал, что родители придут поговорить, и, чтобы занять себя, начал расклеивать постеры, которые давно собирался повесить. В комнате ему разрешили делать все, что он хочет, в пределах разумного, поэтому почти все стены были заклеены плакатами. Стас перевесил плакат с семейкой Адамс с почетного места над кроватью в угол и повесил старую афишу «Короля и Шута». Он отошел полюбоваться, как вышло. Потом достал из сундука электроскрипку, подсоединил к наушникам и начал играть.

Поговорить родители так и не пришли, и вечером Стас с тяжелым сердцем лег спать.

Ночью его разбудил Дэн. Вид у него был озадаченный.

— Вставай, тебя внизу ждут.

Первой мыслью было, что его берут на охоту, и Стас обрадовался, но по смущенному взгляду Дэна понял, что дело в другом. Прямо как был — в пижаме и босиком — он пошел вниз, за Дэном. Проходя мимо мониторов наружного наблюдения, увидел, что у закрытых ворот мигает фарами волга Глеба, лучшего друга отца, но спрашивать ничего не стал. По Дэну было видно, что знает он не больше.

Стас спустился в подвал. Там его ждали отец, мать и дедушка. Дедушка приезжал редко — у него были сложные отношения с отцом. Дед не хотел, чтобы мать выходила за русского, и отец выкрал ее. Его даже хотели убить за это, но он спас деревню от ведьмы, и дедушка был вынужден посчитать долг оплаченным. Дед уважал отца, любил дочь, но теперь традицию было некому передать.

— Здравствуй, Станислав, ты вырос. Весь в отца пошел, — в отличие от матери, дедушка говорил с акцентом. Он внимательно осмотрел Стаса, нежно взял его отросший почти до плеч пшеничный локон. — Но скулы, скулы в нашу породу.

Дед довольно улыбнулся и указал на стул. Стас сел за деревянный стол, на котором были заметны свежие пятна впитавшейся крови и лежал небольшой непонятный булыжник.

Стас услышал, как Дэн на ухо сказал отцу:

— Там Глеб притащился… Я не знаю, как он узнал, но он ломится…

— Выруби его или еще как задержи.

Тем временем дед взял Стаса за руки. Его ласковые прикосновения были слишком странными.

«Так гладят по голове собаку, прежде чем усыпить. — Прозрачные волосы на предплечьях встали дыбом. — Что они хотят со мной сделать?»

— Красивые у тебя пальцы. Музыкальные, — дед тяжело вздохнул. — Поверь, я не рад тому, что мне придется сделать, но это поможет тебе не сбиться с пути.

— С какого пути? — Стас бросил взгляд на монитор наружного наблюдения. Волга уже не мигала фарами, а просто стояла с открытой водительской дверью.

— С пути охотника… Ты талантливый парень, можешь стать кем угодно… музыкантом, художником, строителем, географом… но должен ты стать охотником, — дед акцентировал слово «должен». — Тебе нужно помочь сделать правильный выбор.

Только сейчас Стас понял, что отец и мать стоят рядом и держат руки у него на плечах и в глазах у матери стоят слезы. Его мать не плакала почти никогда.

— Н-нет, — Стас замотал головой, он вглядывался в лица то отца, то матери, надеясь на помощь, но не видел ничего кроме решительности. Никакого сочувствия.

В коридоре раздались звуки драки, затем кто-то начал дергать дверную ручку.

— Витя! Айдан! Завязывайте с этой херней! — раздался приглушенный голос Глеба, реакции не последовало, и дверь сотряслась от удара.

— Прости, любимый внук, это не для твоего блага, это для блага людей.

Удары стали сильнее, и тяжелая дверь начала поддаваться. Стас попытался вырваться, но его крепко держали.

— Я надеюсь, тебя утешит, — дед чуть улыбнулся, — что я уговорил родителей оставить скрипку. Через пару месяцев ты сможешь опять на ней играть, просто не так хорошо, как раньше, не профессионально…

Стас понял. Стас все понял.

— Не надо, дедушка! Мама, папа, нет!

Отец обхватил его за плечи, мать придавила руку к столу. Дверь не выдержала и с грохотом распахнулась, в комнату влетел Глеб, и в этот момент дедушка схватил камень и в одно мгновенье обрушил на безымянный палец.

Перед глазами запульсировали красные полосы, где-то далеко он услышал собственный крик. Рука пылала огнем, но кричал он не от боли, а от всепоглощающего чувства потери.

Он скрутился, упал на пол и зарыдал.

— Нахера вы парня искалечили! — голос Глеба прозвучал далеко, будто бы из телевизора.

— Сломанный палец не такая трагедия.

— А других методов договориться с сыном вы не знаете?

— Глеб, вот когда Стас будет работать на тебя, тогда и договаривайся с ним, а пока твое мнение здесь никому не нужно, — в голосе отца был стыд.

Стас почувствовал, как отец потянул его за плечи и посадил у стены.

— Стас, Стас! — позвал отец. — Ты понимаешь, зачем мы это сделали?

Стас кивнул, открыл глаза и выдавил:

— Чтобы я не играл на скрипке, а убивал людей.

— Ну… — отец озадаченно переглянулся с Глебом. — Над формулировкой стоит поработать, но в целом верно.

Мать достала из маленького холодильника мешок со льдом и протянула Стасу, ее тонкие и длинные, такие же, как и у Стаса, пальцы дрожали.

— Пойдем наверх?

— Мне надо побыть одному.

— Ладно.

Стас остался сидеть на грубом деревянном полу и прижимать к груди опухающий палец. Он ни о чем не думал. Простые мысли, оставшиеся в голове, не было нужды пережевывать: у него был выбор, а может, его и не было, но сейчас выбора точно нет. Великим музыкантом он не станет, сможет разве что КиШа играть в переходах.

Стас не следил за временем, но когда замерзли босые ноги, появился Глеб.

— Прости, пацан, я хотел переубедить твоих родителей, но они оба упертые как бараны, — Глеб достал из кармана сигареты, взял одну и протянул пачку Стасу.

— Мне тринадцать, — фыркнул Стас, хотя курить очень хотелось.

— И? — усмехнулся Глеб. — Успел бросить?

Стас взял сигарету и глубоко затянулся. Какое-то время они сидели молча, потом Глеб спросил:

— Хочешь поучаствовать в охоте? В сам замес я тебя не пущу, но будешь на подхвате.

— Родители не разрешат…

— А что они сделают, чтобы запретить? Ногу отпилят? — усмехнулся Глеб, но улыбка тут же сползла с лица. — Прости…

— Да не… — Стас тихо засмеялся. — Хорошая шутка. Но с родаками моими договорись, а то ногу отпилят тебе.

Глеб засмеялся и встал.

— Ладно, этим и займусь, ты тоже подходи. Пора уже перестать в одиночку расстреливать голубей и заняться серьезным делом.

Глеб пошел наверх, а Стас еще минуту смотрел сквозь клубящийся дым на комнату, заполненную шкафами с книгами, папками с газетными вырезками и ящиками с оружием.

Он охотник, родился в семье охотников, будет работать с охотниками и умрет охотником, и выбирать ему не приходится.

Примечание автора: камрады, мне очень важны ваши комментарии :)