Нетерпение в очереди вечности

Александр Петрович Ковалёв выстраивал свою жизнь так, чтобы избегать одного: стояния в очередях. Эта ненависть была телесной памятью. Он до сих пор чувствовал на ладонях холодную ручку эмалированного бидона и слышал мерный, унизительный плеск молока — капля за каплей его детства. Он стал гением уклонения, мастером «асинхронного существования».

Вселенная, впрочем, всегда находит дыру в бублике самоуверенности.

В дождливый вторник, мокрый до костей под зонтом, протекавшим аккурат на воротник, он насчитал двадцать три спины перед собой в почтовом отделении. И осенило. Он — программист. Он не должен уклоняться. Он должен уничтожить сам феномен.

Идея «ВиртуалКью» родилась в гневе и была вскормлена литрами кофе в трёхдневном кодинговом трансе. Принцип был железным: отсканировал QR, встал в цифровую очередь и ушёл. Уведомление за пять минут. Свобода.

Тестирование в той же почте стало актом триумфа. Получив заветную посылку, пройдя мимо немой живой очереди, он засмеялся коротким, хриплым звуком. В глазах — холодный, победоносный блеск. Месть свершилась.

Успех пришёл стремительно и материализовался в виде углового дивана из итальянской кожи. Пятнадцать тысяч скачиваний, премиум-подписка, первый нанятый разработчик. Очереди таяли в банках и поликлиниках. Александр Петрович парил, не замечая, как под ним копится цифровой смог.

Первые жалобы были редки. «Уведомление опоздало», «номер завис». Он чинил. Но странность была не в багах, а в логике.

Он почувствовал её, сидя в новом кресле. Под ложечкой дрогнуло — микроскопический пузырёк лопнул где-то внутри, предвещая не праздник, а похмелье. Он пошёл в самую загруженную поликлинику, встал в очередь в своём же приложении и сел на лавочку напротив, бросив вызов собственному творению.

На экране горело: № 47.

Минута. Пять. Десять. № 47.

Он позвонил другу-администратору.
— Живая очередь?
— Призраки! — в трубке плевалось раздражение. — Все твои виртуалы! Талонов на день триста, по факту — пятнадцать. Что за цирк?
Александр Петрович положил трубку. Холодок стал острее.

На следующий день он увидел всё. Холл был полон, но люди сидели, уткнувшись в экраны, как в требники. На табло — 12. Никто не двигался. Врач и кассир смотрели в пустоту, ожидая призрака.

Логи сервера открыли чудовищное. Люди регистрировались. Получали номер. И… оставались. «Ещё пять минут», «успею», «позже». Они откладывали свои тела на потом, растворяя физическое обязательство в цифровом «может быть». Он создал не утопию. Он создал ад прокрастинации, где дискомфорт был устранён, а вместе с ним — и сама причина действовать.

Попытки борьбы были жалки. Напоминания игнорировали. Штрафы вызывали бунт.

Однажды ночью, в приступе мазохистского любопытства, он встал в очередь к себе в офис.
№ 1842.

Тишина офиса нарушалась лишь ровным гулом серверов и тиканьем настенных часов — механических, оставшихся от прошлых арендаторов. Он смотрел на число до рассвета. 1842. Через час — 1841. Ещё через два — 1840. Алгоритм двигал номера с церемониальной, похоронной медлительностью, имитируя движение там, где жизнь замерла. Он понял, что время в его системе не течёт — оно просачивается, как вода через забитый фильтр, растягивая один миг в бесконечность.

Крах был тихим. Федеральные инвесторы уже сулили миллионы, но он видел перед собой не графики роста, а этот бесконечный цифровой коридор, где блуждали потерянные души, вечно откладывавшие свою жизнь.

Он отключил серверы сам. В тишине это прозвучало как холостой выстрел в пустом зале.

Гневные отзывы были однообразны: «Верните! Без вас опять очереди!»

Он вернулся к старым маршрутам. Банк в три, поликлиника за полчаса до закрытия. И теперь, чувствуя знакомую ломоту в пояснице, слыша бытовой лепет о ценах и погоде, он испытывал почти благодарность. Его тело, уставшее и настоящее, напоминало: ты здесь. Ты в процессе. Время проходит.

В очереди за хлебом в субботу перед ним было человек десять. Пахло свежей выпечкой и мокрым асфальтом. Женщина сзади, устало переминаясь, вздохнула:
— Эх, очередь вечная…

Александр Петрович обернулся. Улыбка, тронувшая его губы, была спокойной и новой.
— Ничего, — сказал он мягко. — Подождём. У нас есть время.

И время в очереди, земное, неумолимое и честное, потекло ровно с той скоростью, какая была нужна, — чтобы успеть почувствовать тепло хлеба в руке, прежде чем сделать следующий шаг вперёд.