Невеста по контракту, или Беги, царевич, беги

Я ненавидела этот свитер. Лютой, животной, физиологической ненавистью. Каждая шерстяная петля казалась мне иголкой, каждый вышитый глиттером олень, насмешкой над моим профессиональным достоинством.

Ярко-красный, кричащий, как сирена скорой помощи, он осыпал меня при каждом движении мелкими, цепкими блёстками. Они проникали под майку, впивались в кожу, мерцали у меня на ресницах. Я чувствовала себя не организатором, а живой, вспотевшей от стресса конфетти-пушкой. Фирменный корпоративный крест, то есть дресс-код агентства «Хлопушка», нужно было нести с первого декабря по десятое января.

Я мечтала его сжечь, где-нибудь за гаражом. С шампанским, бензином и диким, освобождающим хохотом. Но сейчас было не до мечтаний. Время сжалось в тугую, колючую пружину.

Офис «Хлопушки» был не просто похож на поле боя после новогодней битвы. Он был его тактильным, зловонным воплощением. Воздух гудел от тишины, пропитанной запахом растаявшего воска, сладковатой вонью испорченного крема с торта и едким духом отчаяния. Конфетти под ногами хрустело зло и упрямо, словно мелкий стеклярус, назойливо напоминая: праздник закончился, а убирать всё это предстоит именно мне.

В углу валялся валенок, одинокий, потрёпанный, с торчащим из него носком, украшенным мультяшным медведем. Он словно хранил память о празднике, который рушился на глазах. Сперва Дед Мороз (он же Слава, студент-заочник) нашёл в своём посохе потайное отделение для фляжки. Потом Снегурочка (фрилансер Катя) разрыдалась в гримёрке, сжимая картонную корону после обидного «толстая тётя». А родители, хором размахивая телефонами, уже монтировали гневные видеоотзывы, запечатлев в кадре кульминацию: аниматор в костюме оленя, споткнувшись о провод гирлянды, падает плашмя в трёхъярусное «Киевское» торжество.

В общем, обычный день тридцатого декабря. Предпраздничный ад.

За массивным, покрытым пылью окном медленно пробуждался город, квартал за кварталом загорались огни. Тёпло-жёлтый свет вспыхивал в окнах, а гирлянды на деревьях перемигивались синими и красными искрами. Снег опускался густыми хлопьями, завораживая, словно сцена из роскошного голливудского ромкома.

Весь этот мир готовился к чуду, наивно, трогательно, с полной самоотдачей. А я стояла по эту сторону стекла и чувствовала, как что-то неумолимо идёт ко дну. Не карьера ещё, пока нет. Но чувство контроля, та самая уверенность профессионала, утекала сквозь пальцы, как песок. Этот уютный, сияющий мир за стеклом вдруг стал казаться хрупкой декорацией, которая вот-вот рухнет и оставит меня одну посреди пустого, холодного павильона.

Телефон на столе вздрогнул. Прозвучала короткая, настырная, трусливая вибрация. Я посмотрела на экран. И почувствовала, как у меня под ложечкой, прямо под раздражающим свитером, образуется комок сухого, колкого льда.

Принц.

Так в контактах был записан Иван Петрович Сомов. Актёр. Который через три часа должен был играть главную роль на корпоративе «ГазПромИнвестХолдинга». Ключевом. Прорывном. На котором должен присутствовать сам генеральный директор. Мой билет в большой мир. Или камень на шею.

Я взяла трубку. Палец оставил на стекле жирный, влажный след.

В динамике — не голос. Сначала клокотание, прерывистый храп, будто человек бежал. Потом — фоновый гул дороги.

— Алло, это Иван… Принц, — выдавил голос, знакомый, бархатный, но с той самой фальшивой нотой в тембре, от которой у меня свело желудок.

— Вань, — мой голос стал ледяным, гладким, как каток перед открытием. — Ты где? Гримёры в коридоре рвут на себе парики. Это уже не ярость, это перформанс. Через сто восемьдесят минут — твой выход. Я лелею надежду, что ты уже в костюме и стоишь в пробке, упираясь бампером в наш подъезд.

— Алис, я не смогу… — в голосе Ивана прозвучала трагическая, почти шекспировская нота, та, за которую ему, собственно, и платили. — У меня тут… семейная ситуация. Неотложная. Катастрофическая.

«Какого чёрта... "Катастрофическая"? У меня тут пьяный Дед Мороз под ёлкой валяется, бюджет разваливается, как карточный домик, а у него семейная ситуация. Сейчас, наверное, скажет, что хомяк родил, или теща с телевизором поссорилась. Сейчас...» — пронеслось в моей голове вихрем.

На несколько мгновений воцарилась тишина, такая густая, что в ней, казалось, застревали звуки с улицы.

— Раскрой мне…, — наконец прошептала я, — Что значит «не смогу»?

— У тёщи… — Иван сделал паузу, достойную Гамлета, — ...Сломался унитаз.

Я моргнула. Медленно. Как человек, проверяющий реальность. Раз. Два. Три.

«Так. Значит, я была права. Это теща. Только она поссорилась не с телевизором. Она объявила войну унитазу. И проиграла. Парам-пам-пам».

И в моей голове, пока я пыталась найти этому абсурду хоть какое-то логическое объяснение, под этот идиотский внутренний саундтрек «парам-пам-пам» уже отплясывали ликующие тараканы. Целый тапёрский оркестр из рыжих усачей в блестящих фраках. Может, показалось? Может, я не так поняла?

— Прости, акустический казус. Мне послышалось… «унитаз»?

— Именно он…, — в голосе принца прозвучала настоящая мука. — Прорыв. Потоп. Жена — в истерике. Тёща — без сознания у глухого на все замки серванта. Спасатель-сантехник мчится к нам только с утренней зарёй. Я должен быть здесь! Ты же понимаешь?!

— А на корпоративе, — мой голос стал тише шороха блёсток с моего свитера, — Где двести человек, заплативших за сказку, ждут принца… Ты быть не должен?

— Алиса, это семья! — взвыл горе-принц.

— Это контракт, Иван. Тот самый, с твоей подписью. Помнишь? Папка. Печать. Цифры.

— Но тёща… она же…

— К ЧЁРТУ ТЁЩУ! — что-то в моём голосе лопнуло с хрустом новогоднего шарика, — К ЧЁРТУ ЭТОТ УНИТАЗ! У меня через три часа двести взрослых, умных людей будут ждать Принца! А получат… что?!

— Мне безумно жаль, — прошептал Иван с придыханием, с лёгким, профессиональным срывом в фальцет. — Но долг… Долг превыше. Я не могу бросить семью в беде. Ты же… ты же женщина. Ты должна понять…

«Всё. Точка. Ты уволен. Ты слит. Ты больше никогда не получишь от меня ни одного контракта, ты будешь моим личным профессиональным кошмаром, которым я буду пугать нерадивых подрядчиков». Мысль пронеслась ледяной, отточенной иглой, разрезая последние нити паники. Не было даже злости. Только пустота и предельная ясность: этот диалог окончен. Этому человеку нечего сказать. Этой ситуации нечем помочь.

Я бросила трубку. Не швырнула. Не ударила. Просто разжала пальцы, и пластиковая скорлупка с глухим, окончательным стуком упала на стол, отскочила, замерла.

Наступила та самая тишина. Послевзрывная. Когда в ушах звенит вакуумом, а мир становится до оскорбительной чёткости: вот пылинка на мониторе, вот собственный треснувший гель-лак на большом пальце. Я поднялась. Подошла к окну, и каждое движение отдавалось в висках тупым, отдалённым ударом, будто моё тело двигалось по инерции, а сознание уже отстало.

Всё, что я строила три года… невидимые мосты из доверия, хрустальная репутация, этот хлипкий, самодельный трап в мир больших бюджетов — бесшумно рухнуло. Не с грохотом. С тихим, влажным, канализационным всхлипом.

Моя карьера, оказывается, держалась не на таланте, не на умении тушить пожары и уговаривать капризных клиентов, а на шаткой сантехнике в хрущёвке на окраине города. Моя профессиональная жизнь теперь имела точную, издевательскую стоимость: один тёщин унитаз. Модель «Комфорт», с сиденьем-«бабочкой» и ржавым болтом внутри.

Я прижала ладонь к холодному стеклу. Внизу вовсю сиял город, наглый, самодовольный, как распакованная дорогая игрушка в чужих руках. А где-то в этой сверкающей панораме из гирлянд и снега сидел человек, для которого мои амбиции, мои ночи без сна, моё будущее оказались менее значимы, чем лужа на кафельном полу. И это было так унизительно, так по-бытовому гротескно, что хотелось не плакать, а кричать. Кричать от смеха. Хриплого, надрывного, до слёз и спазмов в животе.

Вот он, настоящий крах. Не огненный шар, не гром среди ясного неба. А тихое, водянистое чпок. С запахом хлорки, семейного долга и предательства, приправленного пафосными фразами. Красиво, чёрт побери. До мурашек поэтично. Целая жизнь, и один сантехнический инцидент. Театр абсурда, аншлаг. И билет мне, похоже, достался в первом ряду.

— Как же вы меня достали…, — шипела я в холодное стекло, запотевая его. — Эти самозваные принцы-царевичи… с разводным ключом вместо шпаги.

Я задышала часто, мои пальцы вцепились в подоконник. Перед глазами вставала картина такой ясности, что хоть нарисуй.

— Ну представьте себе! Стоит такой «благородный рыцарь», тушуется под софитами… а в голове у него — схема обвязки унитаза! Его верный конь — синяя «Газель» сантехбригады! Его дракон — счета за коммуналку! Его подвиг — не спасти принцессу, а героически прочистить сифон! Засранцы, блин! В прямом и переносном! Все эти принцы-сантехники, царевичи-водопроводчики! Их верность проверяется не мечом, а счётчиком за холодную воду!

Мой голос сорвался на визгливую, истерическую ноту, в которой смешались ярость и дикий, неподдельный смех.

— Хочу НАСТОЯЩЕГО царевича! У которого в роду не водилось родственников с аварийным жилищным фондом! Чтоб его замок был неприступен, а не протекал! Чтоб его «семейные ценности» не пахли хлоркой! Чтобы его единственной неотложной ситуацией была необходимость срочно спеть серенаду! Или победить змея-горыныча! А не победить известковый налёт в унитазе! И чтобы не этот чпок-чпок в трубах, а трепет сердца! Не аварийный ремонт, а вечная любовь! Чтобы он…

Я закатила глаза, и гнев начал превращаться в горькую, липкую иронию. Голос сник, стал усталым, почти мечтательным.

— …не гитару, нет. Чтобы он пел. Серенады. Под моим балконом. Искренне. До хрипоты. И чтоб взгляд… томный, чёрт побери. Не как у слесаря, оценивающего проходимость труб! Идеала хочу! Самого что ни на есть, из старой, пахнущей ладаном сказки! Чтобы хоть раз в жизни было не это вечное «ой, всё», а… — я усмехнулась, глядя на своё отражение в тёмном стекле, усыпанное отражениями уличных гирлянд, — ... «Ой, ёлки… и правда, как в сказке».

Я резко оттолкнулась от холодного стекла, накинула чёрное пальто поверх дурацкого блестящего свитера и вышла на улицу, грохнув дверью так, что звонко щёлкнула стеклянная перегородка. Мне отчаянно нужен был воздух, резкий, колючий, декабрьский. И, желательно, очень крепкий глинтвейн, чтобы стереть в порошок этот день.

Площадь перед бизнес-центром была пустынна и тиха, словно все вокруг вымерли. Даже ветер притих. Одинокая двадцатиметровая городская ёлка, щедро утыканная гирляндами, мигала назойливыми разноцветными огнями в такт моему испорченному настроению — тошнотворно-ритмично. И прямо под ней, у самого основания, залитого искусственным снегом из баллончика, как ожившая новогодняя декорация, не предусмотренная сметой, сидел пёс.

Вернее, не пёс, а огромный, невероятной, почти сияющей белизны волкодав с шерстью, казавшейся сотканной из первого снега и лунного света. Он сидел неподвижно, будто изваяние, и смотрел на меня умными, спокойными и слишком осознанными глазами цвета тёплого янтаря. Создавалось полное, неопровержимое впечатление, что он поджидал именно меня.

Когда я, наконец, оказалась в шаге от него, меня накрыло странное ощущение, он не пах. Вообще. Ни псиной, ни мокрой шерстью, ни даже холодом. От него исходила лишь… чистота. Не запах, а его полное, невозможное отсутствие. Как от вымытого морозом воздуха высоко в горах, где ещё не ступала нога человека.

— Что, красавец? — сипло, почти беззвучно сказала я, медленно приближаясь по хрустящему снегу, — Тебя тоже твоя собачья тёща с унитазом подвела? Ну-ка, иди сюда. Давай, я тебя за ухом почешу. А то у меня тут рука от злости так и ноет.

Пёс чуть наклонил голову, разглядывая меня. Не угрожающе. Скорее... оценивающе, с холодным, почти бухгалтерским интересом, будто сверял меня с некоей внутренней спецификацией. Я даже ненароком подумала, не задолжала ли я ему парочку палок колбасы. Его нос, мокрый и чёрный, как маслина, слегка вздрогнул, будто подтверждая мою внезапную, абсурдную догадку.

«Прости, дружок, — тут же мелькнуло у меня в голове, — Колбасы нет! Всё, что есть — это полная жо…»

Я сделала шаг вперёд, и подошва моего левого ботинка предательски поскользнулась на ледяной заплатке, скрытой под свежим снежком. Тело дёрнулось в нелепом, усталом пируэте.

Мне вдруг, не понятно почему, остро, до спазма в горле, захотелось погладить эту невероятную, почти неестественную шерсть. Не за ухом почесать из вежливости, а зарыться в неё лицом и ладонями, ощутить настоящее, живое, глубинное тепло, то, что не пахнет офисным пластиком, стрессом и дешёвым кофе. Забыть про унитазы и принцев-предателей, про пахнущий мандаринами и детской тоской опустевший офис, где теперь валялась куча неоплаченных счетов.

Но пёс, с невозмутимым достоинством королевского пса, развернулся и не спеша пошёл прочь, деловито, точно он не собака, а курьер, завершивший вручение уведомления. Каждый его шаг оставлял в снегу чёткий, глубокий отпечаток.

И тут в моей голове, будто поезд на глухом переезде, пронеслась и врезалась в стену усталости одна-единственная, обжигающе простая мысль: «Какая наглость! Я хотела его погладить, а он… просто уходит?». Это был даже не гнев, а тот самый последний укол, острый, детский, нелепый, в самое больное место после дня, полного отказов и провалов. Моя рука, которую сегодня никто не пожалел и не поддержал, так и повисла в холодном воздухе, снова никому не нужная.

— Эй! Стой! — голос, хриплый от холода, сорвался на повышенную тональность, ту самую, что я использовала для разговоров с нерадивыми поставщиками, когда те срывали сроки.

И ровно в следующее мгновение, когда мой крик повис в морозном воздухе, до меня докатилось. Ясное. Холодное. Я хочу сделать выговор животному за то, что оно уходило, когда мне захотелось его погладить.

«Ну вот и всё. Это уже не звоночек, а настоящий набат: профессиональная деформация или нервный срыв в чистом виде. Вывод? Срочно в отпуск! А ещё лучше — прямиком в санаторий для менеджеров-переработчиков».

И тут пёс обернулся. Не плавно, а резко, всем телом, как пружина, которую отпустили после долгого сжатия. Он молниеносно шагнул вперёд, я даже не успела испугаться, лишь инстинктивно отпрянула, почувствовав холодное дуновение от его шкуры и хвойный запах. И прежде чем я сообразила что-либо, морда животного метнулась к моей руке. Не для укуса. Для действия.

Зубы сомкнулись на крае кожи, аккуратно, почти нежно, но с безошибочной точностью, и вытянули из моих ослабевших пальцев кожаную перчатку. Это не было воровством. Это был факт. Трофей теперь болтался у него в пасти.

— Что?! — вырвалось у меня скорее от изумления, чем от гнева. Я смотрела на свою внезапно голую, побелевшую от колючего воздуха руку. — Эй! Моя перчатка! Слышишь, псина?! Это Marc Cain, между прочим!

Пёс посмотрел на меня. В его янтарных глазах, отражающих жёлтый свет уличного фонаря, плясали весёлые, умные искорки. А потом он развернулся, сжал в зубах трофей и побежал — не пуганой рысью, а с какой-то нарочито дразнящей скоростью, явно рассчитанной на то, чтобы меня разозлить.

— Верни, мохнатый хам! Бездельник!

Я побежала следом, даже не думая, на автомате. Перчатка была дорогой моему сердцу, невероятно тёплой, мягкой внутри и аккуратно прошитой по швам. Подарок от мамы на прошлый Новый год, упакованный в ту самую милую, нелепую бумагу с пингвинами, которую мама любила. Та перчатка, что грела руки в самые холодные дни и напоминала, что где-то тебя любят просто так. Но дело было даже не в этом.

Это была последняя капля. Последнее, абсолютно абсурдное издевательство в этот проклятый день. Даже бродячие собаки, блин, решили надо мной поиздеваться! Моё дыхание рвалось частыми клочьями пара, в груди кололо, но ноги сами несли меня вперёд, подгоняемые слепой, почти детской обидой.

Пёс нырнул в переулок между зданиями. Тёмный, узкий, занесённый снегом, пахнущий мусорными баками и старой штукатуркой. Я влетела следом, поскользнулась на чьём-то небрежно выброшенном пластиковом стаканчике, чуть не упала, ухватившись за холодную кирпичную стену.

— Стой, твою… а? — начала я, запыхавшись, но фраза повисла в воздухе.

Он и так стоял. Не двигался. Стоял и смотрел, а из пасти, как победоносный трофей на самом идиотском в мире аукционе, безмятежно болталась моя перчатка.

Вокруг образовалась непривычная тишина — настолько глубокая, что даже приглушённый снегом городской гул не достигал этого места. Казалось, сама Вселенная замерла в ожидании, что же эта женщина сделает, потерпев поражение от собаки в конкурсе на право владения кожгалантереей.

— Ну всё, попался, — выдохнула я, делая шаг вперёд и чувствуя, как снег хрустит уже иначе, глухо, будто под ним пустота. — Отдавай, и я, может быть, прощу тебе твою собачью наглость…

В этот момент пёс ткнул носом…, но не в варежку, а в снег прямо передо мной, и сделал едва заметное движение головой…

Странный пёс. И ситуация тоже какая-то стремная. То ли это нервный срыв такой изысканный, то ли все псины в городе вдруг решили, что они не собаки, а суфлёры в театре абсурда, и пора мне сыграть главную роль.

Я почувствовала, как под моими ногами проваливается не снег, а сама реальность. Сначала просто хрустнуло по-другому, не упруго и звонко, а глухо, с противным влажным чавканьем, будто я наступила не на зимнюю улицу, а на гнилой пол заброшенной сцены. Потом пропала опора. Совсем. Не как при падении в яму, там есть стремительность, свист в ушах. Здесь было медленное, неотвратимое тонущее чувство, будто я песчинка в огромном, невидимом часовом стекле, и кто-то перевернул его, а теперь наблюдал, как я сползаю вниз, не в силах зацепиться ни за что. Подошвы ботинок больше не чувствовали ни холода, ни поверхности.

— Ой, блин… — вырвалось у меня, но это было уже не восклицание, а тихий, растерянный выдох.

И в этом падении сквозь расползающуюся реальность, будто из самой глубины, где ещё не было ни одного контракта, ни одного проваленного дедлайна, всплыло воспоминание. Я, лет шести, в смешном колпаке из пупырчатой плёнки, стою босиком на колючем ковре у наряженной ёлки. Запрокинув голову смотрю в самую гущу гирлянд, на ту самую верхнюю ветку, где горит звезда. И я знаю, свято верю, что если очень-очень сильно захотеть, зажмуриться и прошептать волшебные слова, то случится оно. Не конкретное «оно», а просто ОНО — вселенское, ослепительное, с ароматом шоколада и звуковым сопровождением хора ангелов. Чудо как явление. Чудо как факт. Чудо в чистом виде, без примесей в виде родственников, обязательных оливье и этой самой пупырчатой плёнки, которая вечно липла к волосам.

Картинка щёлкнула и погасла, оставив после себя лишь терпкий вкус газировки «Буратино» на языке и одну ясную, как удар хрустальным шаром, мысль: «Ну что ж, поздравляю себя. Кажется, моё детское желание наконец-то сбылось. В самый неподходящий момент. В самой дурацкой форме. И без ангельского хора, зато с бродячей собакой в главной роли. Сбылось-таки. Дождалась».

И вдруг..., в темноте переулка не стало темнее, нет, стало иначе. Сначала поплыли, заколебалось и стали таять сами стены. Кирпичная кладка с граффити потеряла чёткость, будто её стёрли ластиком, и сквозь неё проступили другие силуэты, чёрные, острые, похожие на верхушки елей на фоне серого неба. Жёлтый свет фонаря вытянулся в дрожащую колонну и рассыпался серебристыми искрами прямо у меня на глазах.

«Нет, не сон. Слишком… физически. Слишком в нос бьёт», — пронеслось второе, уже паническое соображение.

Мои лёгкие сами собой сделали судорожный вдох, и их схватило не городской зимней смесью выхлопов и пыли, а чем-то невероятным: хвойной, ледяной чистотой, пахнущей только снегом, морозом и пустотой. Это был запах, которого не могло быть здесь, в двух шагах от подъезда с разбитой плиткой.

И тут рациональная часть сознания, та самая, что весь день составляла сметы и списки задач, окончательно капитулировала, оставив после себя лишь оглушённую, детскую констатацию: «Так не бывает. Со мной происходит то, чего не бывает. Значит, я или сошла с ума, или…»

«Или» повисло в воздухе, не находя завершения. Моё тело проваливалось всё глубже, теряя связь с привычными законами физики. Последнее, что я успела увидеть краем затуманивающегося зрения, это как моя варежка, оставшаяся лежать на снегу, тихо съёжилась и превратилась в маленький, серебристый ледяной цветок. Красивый. Совершенно невозможный.

И тогда, уже в самой глубине этого водоворота из рушащегося мира, когда не осталось ни страха, ни мыслей, ни самой себя, в моём сознании прорезался бархатный, до жути безмятежный голос:

«Контракт скреплён материальным залогом и подписан эмоциональной подписью. Билет активирован. До встречи на месте исполнения обязательств, дорогая заказчица. Не теряйте настрой».

Снег был холодный. Не просто холодный, а концентрированно-враждебный, целенаправленный. Такой, что казалось, будто каждая снежинка — это микроскопическое лезвие, жаждущее добраться до кожи. От него кости заныли мгновенно, без всякого предупреждения, как от счета от внезапно нагрянувшего налогового аудитора.

Я перевернулась на спину, и мир сделал полный, тошнотворный оборот вокруг оси, которой у него, кажется, тут явно не было, и вообще, похоже, все правила геометрии были отменены за ненадобностью.

Переулка больше не было. И Москвы, кстати, тоже.

Даже то липкое, тошнотворное ощущение конца карьеры, что я тащила на себе, словно гирю на тонкой нитке, куда‑то испарилось, оставив после себя странную, звенящую тишину. Лишь под копчиком разливалась ледяная, колючая пустота, а в ушах стоял высокий, тонкий звон, будто кто‑то легонько ударил по хрустальному бокалу.

Вокруг был лес. Не парк «Сокольники», куда можно сбежать с кофе, а тот самый, первичный, из детских кошмаров и самых дешёвых исторических фильмов, где каждое дерево выглядит подозрительно. Они стояли тесным, недружелюбным строем, как охрана на закрытом корпоративе, заваленные снегом и инеем. Иней, кстати, блестел не романтично, он резал глаз своей беспощадной яркостью, как осколки разбитого автомобильного стекла после неудачной парковки.

Дышать было трудно, будто меня засунули в промышленный морозильник, набитый до отказа хвоёй, мхом и чем-то ещё… диким, острым, незнакомым. Чистым до беспощадности. Таким, от которого щиплет в носу и хочется немедленно найти виноватого.

Я подняла голову, и в тот же миг ощущение ледяной влаги в волосах, дискомфорт от прилипших прядей растаяли, словно их и не было. Всё поглотило одно‑единственное, ошеломляющее зрелище.

Небо.

Не серовато-розовая московская простыня, а чёрное, бархатное, бездонное, как провал в бюджете перед Новым годом. И звёзды. Они не мерцали жалкими, замутнёнными огоньками сквозь смог. Они горели. Ярко, нагло, бесцеремонно, как прожектора на важном выступлении, когда ты понимаешь, что забыл половину тезисов дома. И располагались они в откровенной, вызывающей ерунде. Ни одного знакомого ковша, треугольника или хотя бы намёка на что-то родное. Полный бардак на небесной сцене, отсутствие режиссуры и откровенное презрение к зрителю.

— Это что ещё за… — попыталась я подняться, но ноги вдруг решили, что они больше не мои,— Что за халтурная декорация…

— Дыши, — прозвучал в моей голове голос, бархатный и до пугающей невозмутимости спокойный. В нём сквозила та же железная уверенность, с какой наш бухгалтер Олег Викторович объявлял: «Налоговая не примет отчёт в таком виде», — Медленно и глубоко. Портальная болезнь. Пройдёт. Считай это акклиматизацией к новому офису.

«Какой к чёрту новый офис?!» — взвыла во мне каждая клетка, но губы не шевельнулись. Я замерла. Не телом... , телом я по-прежнему лежала в снегу. Я замерла внутри. В самой сердцевине, в святая святых, в черепной коробке, где вихрем крутился вечный, спасительный список дел, вдруг чётко и ясно прозвучал посторонний голос. И это было страшнее леса, звёзд и собаки вместе взятых.

— Это… кто говорит? — выдохнула я, озираясь по сторонам. Мрачные, неподвижные ели вырисовывались в темноте угрожающими, неестественно правильными силуэтами. — Голограмма? Продвинутый ИИ, вживлённый в тело пса для спецзаданий? Скрытая камера и пранк? Я не подписывала согласие на съёмку в «Новом Доме‑2»! У меня есть права!

— Это я говорю, — тот же голос, терпеливый и чёткий, будто зачитывает инструкцию по сборке шведской полки. — Транслирую мысли. Не надо шевелить пастью. Гигиеничнее и энергоэффективнее.

Я медленно, с болезненным хрустом в затекшей шее, повернула голову, и снег неприятно зашуршал под капюшоном. И увидела. Его. Тот самый белый пёс невозмутимо сидел в сугробе напротив меня.

Его пушистый хвост был аккуратно уложен на лапах, создавая впечатление безупречной, почти бюрократической выдержки. Он не дышал паром, не ёрзал, он просто был. И смотрел на меня. Его янтарные глаза, освещённые диким светом чужих звёзд, излучали не просто спокойствие. Они источали глубокое, безраздельное, невероятное удовлетворение.

Тот самый вид, который бывает у очень важного начальника, только что подписавшего кабальный для вас, но безупречно составленный с его точки зрения контракт. Пасть была закрыта, но в уголках, казалось, таилась улыбка. Улыбка существа, чей план сработал безупречно.

— Ты… разговариваешь? — голос вышел хриплым, глухим, нелепым, словно ржавые петли старой двери, которую годами не смазывали.

— Технически нет, — последовал ровный ответ. — Я уже объяснял. Экономлю ресурсы. К тому же шумовое загрязнение строго регулируется местными протоколами.

Пауза опустилась тяжёлой, почти осязаемой пеленой — густая, давящая, словно невыплаченная премия в конце безнадёжного квартала. Я моргнула. Раз. Медленно, как бы проверяя, не залипли ли ресницы от мороза. Потом ещё раз, чаще, пытаясь смахнуть несуществующую снежную крупинку с глаза, а на самом деле, хотелось стереть эту невозможную картину.

Воздух обжёг лёгкие при следующем вдохе. Я почувствовала, как дрожь, начинавшаяся где-то глубоко в животе, поползла вверх, к рёбрам, заставив сжаться мышцы пресса. Пальцы в тонких кожаных перчатках (одной-то и не стало!) онемели, и сустав большого пальца отзывался тупой, знакомой болью, от постоянного печатания сообщений, а теперь и от бессильной ярости.

Мой мозг, верный, но измученный солдат, судорожно перебирал версии, щёлкая ими, как зацикленный калькулятор, который выдаёт ошибку, но не может остановиться. Я буквально чувствовала этот мысленный скрежет у себя в висках. А на языке всё ещё стоял привкус кофе с утра — горький, кисловатый, привкус обычного рабочего дня, который, оказывается, был последним днём нормальной жизни.

— Я сплю, — сказала я вслух, очень твёрдо, вкладывая в слова всю остаточную волю. — Или я в коме после падения в сугроб. Это предсмертная галлюцинация моего умирающего мозга, который решил потроллить меня в последний момент. Жаль, он не может придумать что-то повеселее и с системой «всё включено».

— Нет, — пёс зевнул, медленно и демонстративно, показав ряд клыков, достойных отдельной, щедро финансируемой статьи в годовом бюджете на «особые расходы и непредвиденные обстоятельства». — Ты, к сожалению или к счастью, в полном, ясном и очень раздражённом сознании. И мы с тобой в другой точке мультивселенной. Поздравляю с успешной, хоть и не запланированной, сменой локации.

Я попыталась подняться, и лишь со второй попытки мне это удалось: пришлось упереться руками в землю. Снег впился в кожу ледяными иглами. Ноги подрагивали, словно после изнурительного марафона, едва выдерживая вес тела.

Инстинктивно, будто цепляясь за последнюю нить здравого смысла, я потянулась к карману — за телефоном. Он был моим талисманом, последним якорем в этом странном мире, хрупкой связью с привычной реальностью.

Достала. Экран был мёртв. Не просто потухший или разряженный, а именно мёртвый, холодный и безжизненный, как камень. Ни намёка на родной логотип.

— Не работает, — пояснил пес без тени сожаления, глядя на мою потухшую надежду. — Здесь немного другие законы физики. Твоя электроника — полный аутсайдер. Зато магия, — он сделал паузу для эффекта, — Работает отлично. Стабильно, без глюков. Считай, что мы с тобой перешли на новое, архаичное, но очень надёжное программное обеспечение.

Именно в этот момент я замерла, застыв в идиотской позе: одна рука судорожно сжимала комок снега, а другая, с мёртвым телефоном, инстинктивно задралась над головой. Я медленно поводила им из стороны в сторону, будто пытаясь поймать невидимый луч. Тело, годами тренированное на поиск сети в метро и подвальных кафе, сработало на автопилоте. Холодный пластик прилип к влажной перчатке, рука начала неметь и дико дрожать.

«На что я надеюсь? — пронеслось в голове. — Что за сосной притаилась вышка сотовой связи в резных хоромах? Что пролетающая сова прошипит пароль от Wi-Fi?»

Рука, наконец, обессиленно опустилась. Холодный комок безнадёги окончательно упал мне в желудок, отозвавшись тошнотворной тяжестью.

Всё. Это оно. Тот самый момент. Я — попаданец. Классический, дешёвый, как полтинник, литературный штамп. Только в книжках у них хотя бы есть магия или меч с напутствием от старца. А у меня — колючий свитер и говорящий пёс. Безнадёга. Точка. Ру.

Сначала кончилась карьера. Теперь, по всей видимости, кончилась и вся цивилизация в её самом важном, технологическом проявлении. Где-то в этот момент мой мозг должен был пронести перед глазами всю мою жизнь: первые шаги, школу, университет, первое трудоустройство... Но нет. Единственное, что мелькнуло в сознании чёткой, яркой картинкой — это значок Wi-Fi на телефоне. Полоски. Полные, уверенные полоски. Тепло дома. Зарядка на ноутбуке. И гулкий, абсолютный тик-так моего рабочего таймера.

Одно дело оказаться в лесу с говорящим псом. С этим ещё можно как-то справиться, записав себя в главные герои абсурдного блокбастера. Совсем другое остаться без вайфая. Без связи с миром, который важен. Без возможности загуглить «что делать, если тебя похитил в другой мир магический пёс». Без шанса отписаться в сторис «ребята, вы не поверите!», чтобы собрать лайки и хоть как-то монетизировать этот кошмар.

— Верни. Меня. Назад, — проговорила я очень медленно, по слогам, сжимая в руке бесполезный, дорогой кусок пластика и стекла. Казалось, вот-вот, и он треснет от давления. — Немедленно. Это не та опция, которую я выбирала в меню моей жизни. Я требую возврата.

— Назад — это опция, — пёс почесал за ухом задней лапой с сосредоточенным, деловым видом. — Но она не входит в базовый пакет «Спонтанное межпространственное перемещение». Ты прибыла сюда в статусе «временный подрядчик». По воле звёзд, слепого случая или просто потому, что так сошлись звёзды в моём квартальном плане по привлечению кадров — не суть важно.

— Какой ещё подрядчик?! — я сделала резкий шаг к нему, снег под ногами скрипел злобно и громко, точь-в-точь как мои нервы на последнем издыхании. — Я ничего не заказывала! У меня не было тендера на участие в сказке! Я хочу домой! Немедленный рейс, мохнатый похититель! Первый класс, а не этот… эконом в никуда!

— Прямых рейсов нет, — вздохнул пушистый похититель, как уставший менеджер среднего звена, объясняющий тысячный раз, почему бонусы в этом квартале отменены. — Только с пересадкой. А пересадка — это выполнение одной маленькой, но важной задачи. Выполнишь — я лично открою для тебя портал. Нет — твой статус автоматически сменится на «нелегальный мигрант в волшебном королевстве». Без документов, без местной валюты, без малейшего знания языка и обычаев. Я, конечно, тебя понимаю, но местные феи, гномы и прочие заинтересованные лица… сильно сомневаюсь. Языковой барьер — страшная штука.

Он обвёл лапой наш мрачный, бесконечный периметр, где каждое дерево казалось стражем.

— Лес не только живописен. Он функционален и плотно заселён. Тут водятся лешие (нарушители границ и любители запутать тропы), баба-яга (нелицензированный перевозчик на экологически грязном транспорте), кикимора (тот ещё тролль, причём в самом буквальном смысле). А в ближайшем замке беглых самозванцев и смутьянов сажают в самую высокую башню. Думаешь, в «Хлопушке» были жёсткие дедлайны и невыполнимые планы? Попробуй дедлайн под названием «никогда». И показатели эффективности «выжить на хлебе и воде, если повезёт».

Я молчала. В груди колотилось бешено, сердце пыталось вырваться через горло, дыхание рвалось наружу клочьями густого пара. Но сквозь эту волну паники, как нож через масло, пробивался холодный, циничный, привычный ручеёк мыслей.

«Так. Ситуация: Лес. Площадь — неизвестна, масштабируется до бесконечности. Целевая аудитория — потенциально хищная, с магической поддержкой. Бюджет — абсолютный ноль, даже отрицательный. Ресурсы — одна говорящая собака с явной манией величия и знанием корпоративного сленга. Это не проект. Это заявка на профессиональную и физическую смерть одновременно. Но… альтернатива — стать нелегалом в мире с нулевой социальной защитой, правом на адвоката и гигиеной. И самое главное — здесь нет кофе. Вообще. Никакого. Даже самого плохого, офисного, сваренного в грязной кружке».

— Что нужно сделать? — выдавила я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как они слипаются от мороза. Где-то в глубине черепа уже щёлкал и гудел внутренний планировщик задач, заведённый годами практики, как старый, но надёжный механизм.

Пёс поднялся, отряхнулся. С него слетели мириады кристалликов инея, сверкнувших в звёздном свете, как микроскопические бриллианты. Он выгнул спину в небрежной, мощной дуге.

— Видишь вон те огоньки? — он кивнул едва заметным движением головы куда-то вглубь леса, где между тёмных, сросшихся силуэтов деревьев угадывались призрачные, мерцающие зубцы чего-то каменного и огромного. — Там замок. И в нём живёт царевич. Его принуждают к стратегическому матримониальному альянсу. Он внутренне сопротивляется, но, как часто бывает с молодыми менеджерами, пассивен. Не умеет аргументированно сказать «нет» высшему руководству, в лице отца-короля. Ему нужен внешний катализатор. Человек со стороны, который придёт и устроит красивый, управляемый хаос. Сломает шаблон.

Мой внутренний менеджер, дремавший в анабиозе, встрепенулся и протёр глаза.

— То есть… моя задача — сорвать свадьбу.

— Да. Элегантно и без прямого насилия, если возможно. Твой путь: проникнуть на отбор невест, что начнётся на рассвете. Устроиться там в любом качестве. И найти способ дискредитировать весь процесс, сделать его невозможным. Как именно — это твоя креативная, нестандартная задача. Ты же организатор? Импровизируй. Думай на ходу.

«Креативная задача. Дискредитировать королевскую свадьбу. Мой отдел даже для ключевого корпоратива „ГазПромИнвестХолдинга“ никогда не брал таких убийственных задач. „Повысить лояльность“ — да. „Обеспечить позитивную обратную“ — конечно. „Уничтожить мероприятие изнутри“ — это новый уровень. И заказчик — пёс. Надо будет обязательно добавить эту строчку в следующее резюме, если я выживу. Если».

— И если я это сделаю… — начала я, и голос мой прозвучал чуть более твёрдо, потому что появился план, пусть и безумный.

— Я исполню свою часть договора, — отчеканил пес. — Портал. Домой. Прямой трансфер. Всё строго по протоколу, честно и без скрытых комиссий. Невыполнение условий — контракт автоматически расторгается, а ты остаёшься здесь навсегда, со всеми вытекающими. Вопросы есть? Время пошло.

Вопросов, конечно, был целый воз и маленькая тележка. Но главный, самый важный, висел в воздухе: а что, собственно, ждёт меня там, «дома»? Разрушенный контракт, всеобщий позор, билет в профессиональное небытие и, возможно, суд от «ГазПромИнвестХолдинга». А здесь… Здесь хотя бы есть конкретная, чёткая, пусть и абсурдная задача. Унизительная, опасная, но задача. И есть контрагент, с которым, кажется, можно говорить на одном языке — языке циничных сделок и условий.

Я выдохнула длинную, дрожащую струю пара, которая тут же растворилась в ледяной темноте, и посмотрела прямо в его янтарные, абсолютно нечитаемые, как баланс незнакомой фирмы, глаза.

— Ладно, — сказала я ровным, офисным, лишённым всяких эмоций тоном, которым обычно сообщаю, что бюджет урезан вдвое. — Веди, мохнатый работодатель.

Пёс оскалился. Это было медленное, растянутое движение, которое могло сойти за улыбку крайне довольного собой контрагента, только что заключившего кабальную для другой стороны сделку.

— Вот и договорились. Начинается наше плодотворное сотрудничество. Можешь для простоты называть меня Снежок. Меня здесь все так зовут.

— Снежок, — повторила я, чувствуя, как в горле застревает ком истерического хохота, горячий и неудобный. — Просто Снежок.

Мозг, верный служака, тут же запустил бессмысленную сверку: сказочный пёс-похититель, межпространственный логист, гарант контракта — имя «Снежок». Нестыковка. Ошибка в данных. Перезагрузка.

Но перезагружать было нечего. Только этот лес, это чужое небо и этот белый пёс, смотрящий на меня взглядом бухгалтера, проверяющего смету.

Определённость. Вот что это было. В этом абсолютно сдвинутом с рельсов мире хоть что-то обрело название. Я — временный подрядчик, нанятый для точечного саботажа. Он — заказчик, предоставляющий доступ к целевой локации. Всё по классике менеджмента, чёрт побери. Только мои ключевые показатели успеха теперь не «удовлетворённость клиента», а «право не быть объявленной нелегальной эмигранткой в волшебном королевстве». Бонусы — не премия, а шанс не сгнить в местной башне, питаясь хлебом и тоской.

От этой мысли меня передёрнуло. Я, Алиса, чья вся карьера, вся жизнь была заточена под одно — создавать события. Делать из ничего — нечто. Из хаоса — праздник. А теперь моя ключевая задача — взять одно очень важное, распланированное, вероятно, на год вперёд событие и аккуратно, элегантно, но безвозвратно разбить его вдребезги. Это был не просто профессиональный кошмар. Это был акт святотатства. Мои пальцы судорожно сжались в карманах помятого пальто, будто пытаясь ухватить невидимую, идеально составленную смету и разорвать её.

«Молодец, организатор, — прошипел во мне внутренний голос, отравленный ядом иронии. — Раньше конфетти запускала. Теперь — королевские планы в труху. Вот это я понимаю — карьерный рост. С нуля до героя-диверсанта».

Пёс, не дожидаясь моих душевных метаний, развернулся и пошёл. Молча. Просто вперёд, в колючую хвойную темень. Я поплелась следом, глотая морозный воздух и ком противоречий размером с бильярдный шар. Ладно. Я не ломаюсь под давлением. Я организую. Я не создаю хаос, я им управляю. Сорвать одну пафосную, наверняка тоскливую сказочную свадьбу? Пфф. Да запросто.

Но где-то в самой глубине, под слоями цинизма и стресса, копошилась крошечная, предательская мысль: а ведь я в это верила. В безупречный тайминг, в сияющие глаза гостей, в саму магию момента. И теперь эта часть моей души тихо, по-кошачьи, выла.

Мы вышли на дорогу. Не тропинку, а большак, широкий, укатанный санными полозьями, будто его протаранила сама Зима в своих ледяных санях. Он чёткой, безжалостной просекой резал напополам спящий, заколдованный лес. И вдалеке, на взгорье, стояло Оно.

Не замок с островерхими шпилями, а целый город теремов. Их кровли, укрытые серебристым лемехом и украшенные чешуйчатым узором, ярусами устремлялись в небо, соединяясь воздушными кружевными переходами. Стены из могучих тёмных брёвен пестрели причудливой резьбой: здесь солнца с лучами‑спиралями, там диковинные птицы Сирин, а дальше плетёные орнаменты, овивающие наличники, словно застывшие в дереве строки древних заклятий.

Из высоких стрельчатых окон лился тёплый, медовый свет, то ли от пляшущих за стёклами язычков пламени, то ли от таинственного сияния самоцветов. С карнизов свисали длинные, прозрачные, как хрусталь, сосульки, переливаясь всеми цветами радуги в отблесках этого внутреннего сияния. И хотя вокруг лежала глубокая зимняя ночь, сам терем казался живым, дышащим теплом и светом, будто сердце какого-то древнего, дремавшего в снегу духа.

Но при всей этой красоте в нём чувствовалась и сила. Крепкий частокол с заострёнными верхами окружал подножие холма, а с высокого тына, как напоминание, свисали тяжёлые, окованные железом щиты. Это была не просто резная красота. Это была красота-крепость, сказочная и неприступная, тёплая и чужая. Место, где творятся чудеса, но куда без спроса не войти.

И в эту самую тишину, звенящую морозной сказкой, врезался цокот. Сначала отдалённый, потом чёткий, ритмичный, нарастающий. Из-за поворота, взметая фонтан ледяной пыли, вылетела карета. Богатая. Тёмно-синяя, лакированная, с позолоченным, наверняка очень древним и важным гербом на дверце. Два всадника в плащах скакали по бокам, как живые штрих-коды. Карета мчалась с той самой лихой отчаянностью, которая бывает только у тех, кто знает, что опаздывает на самое главное в жизни собеседование.

«Вот она, наш идеальная возможность, — в моей голове прозвучал ровный, лишённый эмоций голос Снежка. Он даже головы не повернул. — Последняя из заявленных претенденток. Займём её место. Оптимальная точка входа. Конспирация будет безупречной.»

«Займём её место».

Эти три слова врезались в сознание не как гениальный план, а как тупой удар чем-то тяжёлым и скользким. Всю свою карьеру я имела дело с недобросовестными подрядчиками. С теми, кто сливал, подводил, крал идеи и срывал дедлайны. Я ненавидела их всеми фибрами души. А теперь мне, только что преданной и разорённой, предлагали стать такой же. Предать, подставить, украсть жизнь, билет и будущее у незнакомой девушки, которая просто ехала на свою судьбу. Это было отвратительно. Глупо. Непрофессионально в самой дурной, бандитской интерпретации этого слова. Моя рука, ещё помнящая вес подписанного честного контракта, непроизвольно сжалась в кулак.

Я уставилась на его белоснежный, невозмутимый загривок.

— Ты серьёзно? — выдохнула я, и в голосе, помимо сарказма, зазвучала настоящая, живая гадливость. — «Займём её место»? Это не конспирация, Снежок. Это подлянка. Я организую события, а не совершаю идентификационное мошенничество. У меня, как ни странно, ещё остались какие-то рудименты совести в отделе профессиональной этики.

«Твои рудименты совести не являются утверждённым активом по данному контракту, — мысленно парировал он, и в его тоне не было ни капли сомнения. — Её присутствие — переменная величина. Твоё — критически необходимое условие. Замена одной переменной на другую с более высоким показателем эффективности — стандартная оптимизация процесса. Эффективность не имеет морального облика.»

Эффективность. Оптимизация. Эти слова, привычные и почти родные, в этом контексте звучали как кощунство. Но под волной отвращения, холодной и липкой, уже поднималась другая, знакомая волна — адреналин от безумного вызова. И страх. Не моральный, а самый простой, животный страх остаться здесь навсегда. В лесу. Без денег, без прав, без единого шанса.

«Клиент всегда прав, — пронеслось в голове выжженной каленым железом мантрой. — Даже если он говорящий пёс с манией бюрократии. Твоя задача выполнить его безумный заказ так, чтобы все остались если не довольны, то хотя бы живы и впечатлены».

— И каков план, гений? — спросила я, уже с привычной, заточенной под стёб интонацией, запихивая моральный дискомфорт в самый дальний угол сознания, где он тихо зашипел, как недобитый таракан. — Выскакиваем на дорогу с криками «Стоять, это ограбление!»? Я — в помятом пальто и свитере с блёстками, ты — собака. Мы выглядим не как грабители. Мы выглядим как несчастный случай, который вот-вот произойдёт.

«Не драматизируй, рыжая. Нужно просто создать отвлекающий инцидент.»

— О, просто создать инцидент! — я закатила глаза так, что чуть не увидела собственный мозг. — Блестяще! У тебя же есть магия, Снежок! Чёрт возьми, используй её! Не заставляй меня, ивент-менеджера с восьмилетним стажем, объяснять тебе, волшебному псу, основы пиара и спецэффектов! Шоу должно быть!

В его мысленном голосе послышалось лёгкое, но отчётливое раздражение, как у бухгалтера, которого отрывают от годового отчёта.

«Моя магия структурирована. Я — гарант контракта, проводник, а не фокусник на детском празднике. Я не могу просто взять и… материализовать «что-нибудь».

— Ох, да отстань ты со своими структурами! — мысленно взвыла я, уже не различая, где заканчивается наш диалог и начинается истерика.

Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы я успела осознать всю глубину своего профессионального падения: я кричала в голову волшебному псу.

«Прекрасный эмоциональный выплеск, — прозвучал в ответ ледяной, методичный мысленный голос. — Внесён в протокол как «несанкционированная разрядка оператора». А теперь, если от «охов» перейдём к делу… Конкретные предложения будут, гуру эффективности?»

В груди у меня всё закипело. Этот пёс достал меня своими процентами и протоколами хуже любого аудитора.

— Нам нужно что-то абсурдное и эффективное! — выпалила я в ответ, глядя, как карета несётся прямо, — Что-то, что перекроет все их шаблоны, выбьет из колеи! Шоу, чёрт возьми! Не просто «ой, сосулька упала»!

— Конкретизируй, — сухо потребовал Снежок. — «Абсурдное и эффективное» — это не техническое задание. Это диагноз.

Мозг, перегруженный адреналином и ненавистью ко всему белому и пушистому, выдал первую пришедшую в голову картинку из детства. Ту самую, что всегда казалась квинтэссенцией нелепого, весёлого бардака.

— Да хоть «Бременских музыкантов»! — выдохнула я в отчаянии. — Чтоб осёл орал, пёс крутился, кот шипел, а петух на голове кучеру пел! Чтоб было громко, глупо и совершенно невозможно! Чтобы у них в голове не осталось места ни на что, кроме вопроса «что это, блин, такое?!».

Я даже зажмурилась, мысленно уже готовясь к его фирменной отповеди. Сейчас он скажет что-то в духе: «Креатив уровня песочницы. Эмоциональный коэффициент полезного действия стремится к нулю». Или саркастично поинтересуется, не хочу ли я ещё и Чебурашку, пока мы тут фантазируем.

Но вместо ожидаемого язвительного визга в мозгу, воцарилась странная тишина. Такая густая, что в ней застрял и исчез даже звук моего собственного дыхания.Морозный воздух вдруг застыл, перестал колоть кожу. А потом эта тихая, безжизненная масса… дёрнулась. И медленно, с неохотным скрипом невидимых шестерён, закружилась.

Не просто поднялся ветер. Вся метель вокруг нас, каждая снежинка, завихрилась в едином, невидимом ритме. Из этого вихря послышалось... клокотание. Нет, не так. Напевание. Глухое, басовитое, будто сама земля под снегом пыталась воспроизвести мотив «Ничего на свете лучше нету...», но у неё получалось только «Бу-бу-бу-брр-ме-е-н...».

И из леса выползли... Они.

Сначала ослик. Но не живой, а словно слепленный наспех из сугробов, хвороста и отчаяния. Грустный такой, с облезлыми (точнее, подтаявшими) боками. Он встал посреди дороги, прямо перед каретой, разинул невидимый рот и испустил душераздирающий, пронзительный рёв, от которого у меня самой скулы свело. Звук был таким, будто умирает не осёл, а целый ледник, причём смерть его долгая, мучительная и очень громкая.

Из-за его снежной крупы, с треском ломая хворост, выскочил пёс. Иллюзия дворняги, созданная из спутанных тёмных веток, клочьев мха и яростного лая, который, казалось, исходил сразу отовсюду. Он начал бешено крутиться на месте, как пробивающая катушка, гоняясь за своим же хвостом-прутиком. Эффект был сногсшибательный: вокруг него образовался небольшой, но очень шумный и колючий торнадо из хвои, снежной пыли и оторванных кусков коры, который начал методично забиваться под полозья саней и путаться в ногах взвившихся на дыбы лошадей.

На ветку сосны над самой каретой с грацией пьяного йога, зацепившись когтями за кору и поскользнувшись раз пять, взметнулся кот. Полосатая тень, мерцающая инеем, с глазами-ледянками, горящими чистейшим, незамутнённым безумием. Он выгнул спину дугой, распушил хвост (и с него осыпалась целая куча снега, как с карниза, прямо на крышу кареты с глухим «буфф!») и зашипел. Шипение было таким яростным, многоголосым и мокрым, будто шипела не одна кошка, а целый разъярённый самовар, в который плюнула сама вьюга.

Апофеозом стал петух. Он не прилетел, он собрался в воздухе из кружащегося снега, перьями ему служили рыжие прошлогодние листья, а гребень — кусочек замёрзшей рябины. И этот снежно-лиственный диверсант, описав в воздухе петлю, залетел прямиком на козлы, врезался грудью в лицо перепуганному кучеру и, отскочив, уселся ему на шляпу, принявшись орать своё «ку-ка-ре-ку!» прямо в ухо бедолаге. Каждое «ку» было похоже на удар ледяной сосульки о камень, а на «ре» он, недолго думая, клюнул кучера в самый кончик носа. Тот взвыл, отпустил вожжи и схватился за лицо, а петух, довольный, закатил глаза и продолжил своё ледяное соло, уже раскачиваясь в такт на полях шляпы.

— Что за... ДЕМОНЫ?! — закричал кучер, натягивая несуществующие поводья и отмахиваясь от петуха-снеговика, который теперь методично клевал его в лысину.

Я зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться и не выдать себя. Слёзы от смеха тут же замёрзли у меня на ресницах. Это что, мои «Бременские музыканты»? Серьёзно?! Картина была сюрреалистическая, идиотская и невероятно смешная. Лошади, окончательно потеряв рассудок, встали на дыбы, забились в упряжи и понесли, но не вперёд, а вбок, увлекая карету в глубокий придорожный сугроб с мягким, но внушительным хрустом.

И тут с треском распахнулось окошко кареты. Из него, как чёртик из табакерки, высунулось лицо. Юное, напудренное до состояния фарфоровой куклы, с огромными, нарисованными глазами, в которых отражался чистый, немыслимый ужас. На голове не просто причёска, а целая архитектурная композиция из локонов, жемчуга и шпилек, увенчанная миниатюрным парчовым кокошником.

— А-а-а-а! — завопила она тонким, визгливым голосом, который мог бы перерезать стекло. — Чудовища! Лесные твари! Духи метели! Они съедят мои локоны! Они заморозят платье!

В этот самый момент кот, будто только этого и ждал, сорвался с ветки. Он не прыгнул, а скорее упал плашмя, с расставленными в стороны лапами, точно пушистый, полосатый парашют, и приземлился прямиком на её драгоценную голову. Раздался тот самый звук, от которого сжимается сердце у любой женщины: звонкий треск ломающихся шпилек, шорох рвущегося парча и приглушённый хлюп — это в снежный кокошник впились все четыре ледяные лапы.

Девушка замолкла на полуслове. Её глаза стали ещё больше, если это вообще возможно. Она медленно, как в самом страшном сне, подняла руку и потрогала свою некогда идеальную причёску, на которой теперь восседал, урча и перебирая лапами, кот-разрушитель.

Это было слишком. Она, недолго думая, распахнула дверцу и, издав пронзительный, на три октавы взлетевший визг: «Он МНЕ ТУДА НАЛОЖИЛ!», выпрыгнула в сугроб, подхватила тяжёлые, неудобные юбки, с котом, всё ещё вцепившимся в её голову как репей и, кажется, начавшим мурлыкать.

За ней, визжа, причитая и спотыкаясь о собственные подолы, посыпались, как перезрелые ягоды, её прислужницы. Вся эта цветущая, пахнущая духами, пудрой и животным страхом группа, подняв подолы, бросилась бежать обратно по дороге, в тёмный лес, оставляя за собой след из растерянных зверюшек, оброненных муфт и одного очень довольного кота. Охрана, ошалев от такого тактического манёвра, бросилась вдогонку за своей княжной, бросив карету, впавших в ступор лошадей и кучера с петухом на шляпе на произвол судьбы и вселенского абсурда.

Я стояла за деревом, согнувшись в три погибели, и давилась от смеха, хватая ртом колючий воздух. Это было... это было гениально неэффективно и эффективно одновременно, как если бы управление хаосом поручили табуну пьяных енотов, и они бы превзошли все ожидания.

Пёс-вихрь погнался за убегающей свитой, гавкая ледяной дробью и сбивая с ног последнюю прислужницу. Петух, наконец, слетел и рассыпался на глазах, осыпав кучера, который уже плакал, сидя в сугробе, листьями и хвоей. Ослик, удовлетворённо хрюкнув, медленно осел обратно в бесформенную кучу снега, а кот, потеряв интерес, спрыгнул с головы принцессы где-то на горизонте и растворился в тенях.

— Ну, считай, работа выполнена, — прозвучал в моей голове довольный, даже слегка торжествующий голос Снежка. — Хоть и с привлечением сомнительных культурных референций. Креатив, что сказать. Нестандартно. Запоминающе. Полный провал с точки зрения эстетики, но стопроцентный успех по срыва мероприятия. Беру на заметку.

Он ловко подскочил к открытой дверце кареты, словно не пёс, а пушистый налоговик на внеплановой проверке, нырнул внутрь и через мгновение вынырнул, держа в зубах небольшую парчовую сумочку и свернутый в трубочку, перевязанный лентой документ с восковой печатью размером с хороший пирожок.

И, подойдя, бросил это к моим ногам с таким видом, будто это не трофеи, а служебная записка о невыполнении плана.

«Теперь ты, принцесса Алиса из дальних северных земель. Документы и герб — твои. Говори, что на тебя напали лесные духи, слуги разбежались. Требуй защиты и сопровождения в замок. Дерзость, пафос и слеза в голосе — твои главные инструменты. Я — твой верный пёс-охранник, необычайно умный, но молчаливый. Действуй.»

Я подняла сумочку. Тяжёлая, расшитая золотом, пахнущая засохшим яблоком и чужой тревогой. В ней звякали монеты, звук был странно мелодичным, будто они там переругивались между собой. Документ был написан каллиграфическим почерком на пергаменте, с печатью и вензелями, от которых рябило в глазах. Там было что-то про «лунные озёра», «серебряных лосей» и «право на заморозку недругов до лучших времён». Сказочный отдел кадров постарался на славу.

Взгляд мой нашел Снежка. Он сидел, подняв одну бровь, я даже не знала, что у собак это получается, и смотрел на меня оценивающе, как режиссёр на актрису, которой вот-вот предстоит сыграть «Гамлета» после трёх рюмок коньяка.

В голове пронеслась бешеная, карусельная мысль.

«Так. Мой новый работодатель — пёс. Мой новый отдел — магия. Мой новый проект — саботаж королевской свадьбы. А мой новый персонаж — принцесса Алиса, с документами, украденными у девушки, которая сейчас бежит по лесу с котом на голове. Всё логично. Всё по смете. Просто обычный вторник».

Но под этим слоем циничного бреда булькала простая, детская паника: они сейчас увидят, что я самозванка. Они поймут. Меня посадят в башню. Или казнят. Или заставят вышивать гербы до конца дней. И никакой портал домой меня не спасёт.

— И это... весь твой план? — выдохнула я, вертя в руках пергамент. Голос звучал хрипло, но уже без прежнего морального укора. Скорее с профессиональной издевкой.

«Документы и пафос»? Ты хоть представляешь, как выглядит стандартная процедура верификации в серьёзном учреждении? Там проверяют не только печати! Там генеалогические древа, дипломатическая переписка, свидетели! Меня раскроют за пять минут, как пачку дешёвого кофе на аудите! И что тогда? Твой «безупречный» контракт рассыплется, а я стану главным экспонатом в королевской кунсткамере под табличкой «Мошенница с Севера, пытавшаяся сорвать свадьбу с помощью красного свитера».

В его мысленном голосе, холодном и безразличном, как скрип пера на документе о списании, неумолимо прозвучало:

«Действуй. Или возвращайся в лес считать сосны. Выбор за тобой.»

И этот тон — в нём не было ни угрозы, ни раздражения. Только констатация. И эта ледяная, безразличная определённость подействовала на меня лучше любого крика. Лес. Темнота. Одиночество. Вечность с этим бюрократом в собачьей шкуре. Или этот замок. Яркий свет. Люди. Пусть враждебные. Пусть опасные. Но это была сцена. А на сцене я умела выживать.

Я посмотрела на убегающие вдаль огоньки (принцесса и её свита мелькали между деревьями, как испуганные светлячки), на хаотично мечущихся животных (пёс-торнадо уже догонял последнюю фрейлину, а кот, довольный, умывался на пне), на пустую карету, которая зарылась в сугроб передком и теперь напоминала гигантскую, обиженную на мир калошу. Затем посмотрела на замок.

Он возвышался над лесом, как огромный, резной, тёплый и совершенно недоступный пряник. Внутри что-то щёлкнуло, тот самый переключатель на режим «шоу должно продолжаться, даже если сцена горит, а я сама подлила в огонь бензина и теперь должна в этом пожаре станцевать танго».

«Хорошо, — подумала я, и это была уже не мысль, а внутренняя команда самой себе. — Допустим, твои документы пройдут. Допустим, я пройду. А дальше? Моя цель— сорвать свадьбу. Мой инструмент — я сама. Моя аудитория — все они».

Я представила себе тот тронный зал. Полный надменных, скучающих, жаждущих зрелища лиц. И поняла, что есть только один способ не быть раскрытой, стать для них настолько ярким, шокирующим, неудобным и запоминающимся событием, чтобы у них не осталось времени и желания копаться в бумажках. Нужно не сливаться с фоном. Нужно взорвать этот фон. И в этом я, чёрт возьми, кое-что понимаю.

Я глубоко вдохнула, втянув носом мороз, страх и запах хвои, расправила плечи, почувствовав, как под пальто предательски заскрипели блёстки на свитере, и пошла.

Походка получилась не королевская, а такая, с какой обычно идут к начальнику требовать внеочередной отпуск после нервного срыва, чуть деревянная, но решительная. Но внутри уже строился новый план. Не план Снежка. Мой план. Если уж быть самозванкой, то самой дерзкой, наглой и запоминающейся самозванкой в истории этого замка. Чтобы в конце, когда всё рухнет, они вспоминали не паспортные данные, а тот красный свитер и ту дикую бабу, что вломилась к ним и всё перевернула.