Невеста Полоза

Проснулся я от холода. Не от того, что по осени пробирается под двери да в щели меж брёвен, а от пустого, мёртвого холода рядом.

Пошарил рукой рядом, но никого не нашёл. Смятая простынь ещё хранила чуть заметное тепло, но самой Милавы не было.

— Милава? — позвал я. Голос спросонья прозвучал хрипло.

Тишина. Только ставни скрипнули от ветра. В углу тускло мерцала лампада. Красный огонёк дрожал, словно пугался чего-то невидимого.

Я встал, натянул порты и рубаху. Босые ноги сразу озябли на деревянном полу. В горле запершило. Неладное что-то. Сердце ухнуло куда-то вниз, к пяткам, и там забилось тяжёлым молотом.

Вышел в сени. Дверь приоткрыта. Ветер гуляет, сухие листья по порогу гоняет.

Выскочил во двор. Утро было серым и промозглым. Туман с болот наползал на деревню, липкий, как паутина. И тишина. Не брешут псы, не кричат петухи. Словно вымерли все.

У плетня, там, где тропинка убегает к лесу, что-то чернело.

Я подбежал. Корзина. Та самая, с которой Милава по травы ходила. Лежит на боку, ивовые прутья сломаны, будто кто сапогом наступил. А вокруг рассыпаны сушёные ягоды да пучки зверобоя. В грязи они смотрелись как кровавые пятна.

Я опустился на колени. Грязь тут была мягкая, вчера дождь шёл. Следы. Вот отпечаток её лапоточка — маленький, лёгкий. А рядом — широкая борозда, словно тащили что-то тяжёлое. Или кого-то.

Следы уходили прямо в туман. В сторону Зловонных болот.

— Суки… — выдохнул я.

Встал и побежал к соседям. Стучал кулаком в ворота, так что доски трещали.

— Игнат! Открывай! Беда!

Тишина за забором. Только слышно, как звякнул засов, запирают крепче.

Я кинулся к следующей избе. То же самое. В окне мелькнула тень. Глаза я чувствовал, взгляды эти трусливые, колючие. Смотрят в щёлочки, а выйти боятся.

Они знали. Все знали.

Я сплюнул в грязь и пошёл к дому старосты.

Изба у него справная, на каменном подклете, крыльцо резное. Богаче всех живёт, гнида.

Взбежал по ступеням, ударил в дверь ногой.

— Открывай, Прохор! Знаю, что не спишь!

За дверью завозились, зашуршали. Потом голос старосты, сиплый и дрожащий:

— Уходи, Гордей. Нечего тебе тут делать. Иди домой, проспись.

— Милавы нет! — заорал я так, что вороны с дуба сорвались. — Следы на болото ведут! Созывай мужиков, искать надо! Пока не сгинула!

— Некого искать, — глухо ответили из-за двери. — Ушла она. Сама ушла.

— Врёшь! Корзина у плетня валяется, следы тоже видел! Кто её уволок?!

Дверь скрипнула и приоткрылась на ширину ладони. В щели блеснул заплывший глаз Прохора.

— Не кричи, дурень, — прошипел он. — Беду накличешь. Полоз своё взял. По Праву Древних взял.

Я замер. Руки сами собой сжались в кулаки.

— Какой Полоз? Ты о чём, старый?

— Болота поднимаются, Гордей, — зашептал староста, и слюна брызнула у него с губ. — Вода гнилая к порогам подходит. Хлеб не родит, скотина дохнет. Нужно было дань платить.

— Дань? — я шагнул к двери, упёрся в неё плечом. — Ты мою жену в дань отдал? Болотной твари?

— Не жену… — Прохор попытался захлопнуть дверь, но я держал крепко. — Она ведьма была, все знали! Травы эти, нашёптывания… Чужая она. А деревню спасать надо. Иначе все сгниём. И ты сгниёшь.

— Да я тебя сейчас… — я рванул дверь на себя.

Староста взвизгнул и отпрянул вглубь сеней. Упал на зад, перебирая ногами.

— Не тронь! Не бери грех на душу! Полоз разгневается, всех погубит! Это жребий был, Гордей! Мы жребий тянули!

Я смотрел на него сверху вниз. На эту трясущуюся бороду, на мокрые штаны. Хотелось взять его за шкирку и ударить головой о косяк. Раз, другой. Чтобы мозги по стенке стекли.

Но время уходило.

Каждая минута промедления — это шаг Милавы к смерти. Или к чему-то похуже.

— Жребий, значит… — процедил я. — Молитесь своим идолам, сволочи. Если я вернусь, я эту деревню по брёвнышку раскатаю. А тебя, Прохор, первым в топь кину.

Я плюнул ему под ноги и развернулся.

Шёл обратно через деревню, не таясь. Видел, как кто-то выглядывает в окна. Пусть смотрят. Пусть боятся.

Кузница моя стояла на отшибе, ближе всех к лесу. Внутри было темно и холодно. Горн остыл. Угли подёрнулись серой золой.

Я не стал раздувать огонь. Некогда.

Подошёл к верстаку. Там лежал мой молот. Тяжёлый, кованый, с короткой рукоятью из морёного дуба. Батя ещё им работал, и дед. Много железа он помял, много подков выправил.

Теперь другое дело ему нашлось.

Взял я кусок мела, которым разметку на железе делаю. Начертил на бойке руну. Криво вышло, рука дрожала от ярости. Знак Перуна — громовое колесо. Не весть какая магия, я в этом не силён, не волхв. Но кузнецы с огнём и железом знаются, а нечисть железа боится. Так бабка сказывала.

— Помогите, боги, — буркнул я под нос. — За правдой иду.

Глава 2: Шёпот гнилой воды

С каждым шагом земля становилась всё мягче, будто шёл я не по мху и грязи, а по огромному, раздувшемуся брюху дохлой коровы. Сапоги вязли по щиколотку, потом по голень.

Туман здесь был другой. В деревне он просто застилал глаза, а тут — лез в глотку. Дышать становилось трудно. Голова кружилась, словно я перебрал медовухи на голодный желудок. Но хмель веселит, а этот дурман давил на виски, вызывал тошноту.

Мышцы спины ныли, но я не останавливался. В голове билась одна мысль: «Успеть».

Слева снова булькнуло. Я резко повернулся, вскинув молот. Никого. Только пузыри лопаются на чёрной воде, выпуская зловонный газ. Показалось. Или нет?

Говорят, болота играют с разумом. Морочат. Старики баяли, что здесь время течёт иначе. Зайдёшь молодым — выйдешь стариком. Или вовсе не выйдешь, станешь корягой, что гниёт у берега.

Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли. Некогда бояться.

Тропа Мертвецов (так кликали это место охотники) петляла меж гнилых осин. Деревья стояли голые и чёрные, будто обгоревшие. С веток свисали лохмотья мха, похожие на бороды утопленников. Под ногами то и дело попадались кости. Звериные ли, людские, разбирать не стал. Хрустели они одинаково мерзко.

Внезапно нога провалилась в пустоту. Я не успел даже охнуть, как ушёл в трясину по пояс. Холодная жижа мгновенно сковала бёдра, сдавила, как тиски. Я дёрнулся — не пускает. Только глубже засасывает.

И тут вода вскипела.

Из мутной жижи, прямо перед моим лицом, вынырнуло нечто. Склизкое, зелёное, с огромными жабьими глазами и пастью, полной мелких, как иглы, зубов. Болотник.

Тварь зашипела и кинулась мне на грудь. Когти полоснули по кожаному фартуку, оставив глубокие борозды. Воняло от него падалью и старой рыбой, от чего у меня перехватило дыхание.

— Моё! — булькнуло чудище. Голос был скрипучий, словно камни тёрлись друг о друга.

Я отшатнулся, едва не выронив молот. Ноги вязли, опоры не было. Болотник вцепился мне в плечи, пытаясь опрокинуть, вдавить лицом в грязь. Он был на удивление сильным для такого тщедушного тельца. Жилистый, скользкий и увёртливый.

— Отвали, гадина! — рявкнул я.

Ударить молотом не получалось, слишком близко он был, не размахнуться. Я бросил рукоять, перехватил тварь за тонкую шею. Кожа под пальцами была холодной и мокрой, как у лягушки. Болотник захрипел, дёрнулся, пытаясь ударить меня когтистой лапой в лицо. Я увернулся, но коготь рассёк щеку. Горячая кровь потекла по подбородку.

Боль отрезвила. Злость, что копилась внутри с самого утра, вырвалась наружу.

Я зарычал и, навалившись всем весом, повалил тварь в жижу. Мы барахтались в грязи, как свиньи. Болотник визжал, царапался, бил руками по воде, поднимая тучи брызг. Грязь забивала нос, рот и глаза.

Нащупав правой рукой нож на поясе, я хотел было пустить кровь гаду, но передумал. Мёртвый он ничего не скажет.

Вместо этого я нашарил в грязи древко молота. Схватил его коротко, у самого бойка, и со всей дури опустил железо на тощую лапу твари.

Хруст кости прозвучал звонко, даже в этом вязком тумане.

Болотник заверещал тонко, по-бабьи. Его глаза выпучились, пасть раскрылась в беззвучном крике, и хватка ослабла.

Я воспользовался моментом. К тому моменту он, сам того не осознавая, помог мне выбраться из трясины. Я упёрся коленом ему в грудь и придавил к кочке. Левой рукой сжал его глотку, а правой занёс молот над сплюснутой головой. Руна Перуна на бойке тускло блеснула, словно почуяла врага.

— Тихо! — прорычал я, склонившись к его морде. — Дёрнешься, и я башку размозжу, как гнилую тыкву.

Тварь замерла. Только жёлтые глаза бегали из стороны в сторону, да раздувались жабры на шее.

— Где она? — спросил я. — Где женщина? Её увели сюда.

Болотник засипел, пытаясь вдохнуть. Я чуть ослабил хватку.

— Не убива-а-ай… — прохрипел он. — Не убивай, человек… Отпущу…

— Где Милава?! — я вдавил колено сильнее. Рёбра под ним затрещали.

— Ушла… Сама ушла… — прохрипела тварь.

Я замер.

— Врёшь! — я замахнулся молотом. — Силой её тащили! Следы я видел!

Болотник зажмурился, прикрыл голову здоровой рукой.

— Нет! Нет! Сначала тащили… Потом сама… Сама пошла! Зов слышала!

Рука моя дрогнула. Зов? О чём он бормочет, нечисть поганая?

— Какой ещё зов? Говори, пока жив!

— Хозяин… — прошептал Болотник, и в голосе его прозвучал неподдельный ужас. Страх перед чем-то большим, чем я и мой молот. — Хозяин зовёт… Хозяин болен… Хозяин зол… Ему нужна кровь… Много крови…

— Кто такой Хозяин?

— Древний… Спит под корнями… Проснулся… Голодный…

— Куда она пошла? Показывай!

Тварь заскулила.

— Нельзя… Там смерть… Там стражи…

— Здесь тоже смерть, — пообещал я и коснулся холодным железом его лба. — Прямо сейчас. Выбирай.

Болотник сглотнул. Его лягушачье лицо перекосило.

— Тропа… Тайная тропа… Покажу… Только отпусти…

— Показывай, — я убрал молот, но колено не поднял. — И без фокусов. Заведёшь в трясину, хуже будет только тебе.

Тварь закивала так часто, что голова едва не отвалилась.

— Там… За Кривой сосной… Вдоль ручья… Где вода рыжая… Там морок слабее… Иллюзии не держат…

Я медленно встал, не сводя с него глаз. Поднял молот. Болотник тут же перевернулся на живот и, волоча перебитую лапу, пополз в сторону кустов.

— Туда… — махнул он здоровой рукой. — Туда иди… Я не пойду… Страшно…

Я сплюнул кровавую слюну в грязь.

— Живи пока, паскуда.

Не оглядываясь на скулящую нечисть, я двинулся в указанную сторону.

Идти стало тяжелее. Не физически, а душевно. Слова твари засели в голове занозой. «Сама пошла». Не могла она. Милава трусихой не была, но в болото по своей воле? К монстрам? Нет. Заморочили её. Околдовали.

Ручей с рыжей водой я нашёл быстро. Вода здесь и правда была цвета ржавчины, густая и маслянистая.

Я шёл вдоль берега, стараясь не смотреть на отражения. Там, в рыжей глубине, мерещились лица. Знакомые и нет. Искажённые мукой, с открытыми ртами. Казалось, они кричат, но вода глушит звук.

Туман начал редеть. Или это место было такое особое, проклятое, где даже туман боялся задерживаться?

Деревья расступились, и я вышел на широкую поляну. Посреди болота возвышался остров твёрдой земли. Чёрный камень, поросший редкой, седой травой.

А на камне стояли статуи. Десятки каменных фигур. Хаотично разбросанные, словно кто-то высыпал горсть гальки.

Я подошёл к ближайшей фигуре.

Это был мужик. В овчинном тулупе, в шапке набекрень. Он стоял на коленях, протянув руки вперёд, будто молил о пощаде. Лицо его, высеченное из серого камня, застыло в гримасе ужаса. Рот открыт в безмолвном вопле, а глаза выпучены. Каждая складка на одежде, каждая морщинка на лице — всё было настоящим. Слишком настоящим для работы резчика.

Я перевёл взгляд на другую статую. Женщина с младенцем на руках. Она прижимала к себе каменный свёрток, пытаясь закрыть дитя своим телом.

Третья фигура — старик с посохом. Четвёртая — молодой парень с топором, занесённым для удара.

Их тут было много. Целая деревня, обращённая в камень. Древнее капище, о котором забыли люди, но помнила земля. Посреди поляны возвышался плоский алтарный камень, бурый от въевшейся за века крови.

Здесь было тихо. Абсолютно тихо. Даже ветер не шумел в кронах. Мёртвая тишина склепа.

Я сделал шаг к алтарю.

— Милава? — позвал я шёпотом. Эхо не откликнулось.

Вдруг краем глаза я уловил движение. Справа. У самой кромки воды. Я резко повернул голову.

Там стояла статуя воина. В кольчуге, с мечом в руке. Он стоял боком ко мне, глядя в пустоту. Но пока я смотрел на алтарь, что-то изменилось.

Каменная голова воина медленно, с жутким скрежетом, поворачивалась в мою сторону. Крошка сыпалась с каменной шеи. Пустые глазницы уставились на меня.

В голове помутилось. Мир качнулся. Перед глазами поплыли цветные круги, а в ушах зазвучал шёпот. Сотни голосов, сливающихся в один гул.

«Пришёл… Пришёл… Кровь… Свежая кровь…»

Статуя моргнула.

Каменные веки опустились и поднялись. А когда глаза открылись вновь, в них не было пустоты. В них горел тусклый, гнилостный зелёный огонь.

— Гордей… — прошелестел каменный рот, не разжимая губ.

Я попятился, сжимая молот до побелевших пальцев.

— Кто ты? — выдохнул я.

Статуя сделала шаг. Тяжёлая каменная нога с грохотом опустилась на землю.

— Мы — стражи… — прошелестели голоса в моей голове. — Хозяин ждёт…

И тут я увидел её. За спиной ожившего истукана, в тени огромного, скрюченного вяза, лежало тело. Белое платье с красной вышивкой.

Милава.

Глава 3: Зеркало ревности

Я рванул к ней, не помня себя. Ноги скользили по мокрым камням, но я не чувствовал ни боли, ни усталости. Только стук крови в висках: «Нашёл. Живая».

— Милава! — крик сорвался с губ, разорвав тишину капища.

Я протянул руку, чтобы коснуться её плеча, схватить, прижать к себе, унести отсюда прочь. Пальцы уже почти коснулись белой ткани рукава.

И тут она рассыпалась. Не упала, не отпрянула. Она просто разлетелась ворохом сухих, гнилых листьев. Ветер подхватил их, закружил и бросил мне в лицо.

Я замер, хватая ртом пустой воздух.

— Что за… — прохрипел я.

Мир вокруг моргнул.

Именно так, моргнул, словно кто-то задул свечу и тут же зажёг её снова. Только свет стал другим. Не серым и тусклым, как на болотах, а режущим, ярким и золотистым.

Запахло не тиной, а жареным мясом и сладкими духами.

Я огляделся и чуть не выронил молот.

Болота исчезли. Капище, статуи, грязь, всё пропало.

Я стоял посреди собственной избы. Но изба была не такой, какой я её оставил утром. Стены выскоблены добела, а на лавках узорчатые полавочники. На столе, накрытом белой скатертью, стояли блюда с яствами, какие могли быть только на княжеских пирах.

А у печи стояла Милава.

Живая и румяная. Красивая так, что глазам больно.

Только одета она была не в своё простое платье, а в парчовый летник, расшитый жемчугом. На шее монисто из золотых монет, на голове кокошник высокий.

Она повернулась ко мне. Я шагнул было навстречу, улыбаясь как дурак, но тут же осёкся.

Глаза у неё были чужие. Холодные, насмешливые. Смотрела она на меня, как на навозную кучу посреди горницы.

— Явился? — спросила она, и голос её был злым. — Чего встал у порога, чумазый? Грязь в дом не тащи.

— Милава… — я растерянно опустил молот. — Ты чего? Это ж я, Гордей. Я за тобой пришёл.

Она рассмеялась. Смех этот был похож на звон битого стекла.

— За мной? — она фыркнула, поправляя золото на груди. — А на кой ты мне сдался, кузнец? Погляди на себя. Руки в саже, от одежды потом и гарью несёт. Нищеты кусок. Всю жизнь мне сгубил своей копотью.

Из-за печи вышел мужик.

Я его не знал. Высокий, пухлый, в кафтане из красного бархата. Сапоги сафьяновые скрипят, перстни на пальцах блестят. Лица я толком разглядеть не мог — оно плыло, как отражение в ряби, но улыбка была гадкая и сытая. Мужик подошёл к Милаве, по-хозяйски положил руку ей на талию. Она не отстранилась. Наоборот, прильнула к нему, ластясь, как кошка.

— Вот мой суженый теперь, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Купец первой гильдии из Святограда. Он меня в шелках купать будет, в тереме каменном поселит. А ты, Гордей, иди. Иди к своему горну. Там тебе и место. С углями да железяками.

—Ты врёшь… — прошептал я. В груди запекло, будто туда раскалённый прут сунули. — Это морок. Ты меня любишь.

— Люблю? — она скривила губы. — Жалела я тебя, дурня. Думала, поднимешься, человеком станешь. А ты как был холопом при наковальне, так и остался. Уходи. Тошно мне от тебя.

Купец захохотал. Он полез сальными губами к её шее, и Милава, моя Милава, запрокинула голову, позволяя ему всё.

Я зарычал. Ярость накрыла меня с головой. Захотелось разбить им головы. Превратить это сытое счастье в кровавое месиво. Я перехватил молот поудобнее, шагнул вперёд, занося руку для удара…

И снова мир моргнул.

Изба исчезла. Исчез запах еды и духов.

Теперь я стоял на деревенской площади. Вокруг толпа. Но лица у людей были стёрты, словно куски сырого теста.

Посреди площади, на возвышении, стоял староста Прохор. Живой, здоровый, не напуганный, как утром. Он стоял, уперев руки в боки, и скалился щербатым ртом.

А перед ним, на коленях в грязи, стояла связанная Милава.

— Кто купит?! — гаркнул староста, ударяя деревянным молотком по перилам. — Девка справная, работящая! И собой недурна! Кто больше даст?

Из толпы тянулись скрюченные и грязные руки с зажатыми в кулаках монетами.

— Три златника!

— Пять!

— Десять!

Староста довольно потирал ладоши.

— Хороша цена! Хороша! — он наклонился к Милаве и схватил её за волосы, дёргая голову назад, чтобы показать товар лицом. — Смотрите, зубы целые! Глаза ясные! Ведьма, конечно, но в хозяйстве сгодится!

Я стоял в толпе и не мог пошевелиться. Ноги словно в землю вросли. Я хотел закричать, но горло сдавило.

Прохор заметил меня. Его заплывшие глазки сузились.

— А-а-а, Гордейка! — протянул он елейно. — Пришёл поглядеть? Так ты не стесняйся. Только денег у тебя нет. Ты ж голодранец. Жену твою мы общиной продали. На благое дело пойдёт злато. Долги уплатим, крышу перекроем. А баба… баб много. Новую найдёшь. Поглупее да подешевле.

Милава подняла на меня глаза. В них не было насмешки, как в прошлом видении. Только бесконечная тоска и укор.

«Почему ты меня не спас? — кричал её взгляд. — Почему отдал?»

— Я не отдавал! — заорал я, обретая голос. — Я за тебя всех убью!

— Поздно, — хихикнул староста. — Продана она. Хозяину новому.

Из толпы вышла тень. Огромная и чёрная, с рогами. Она протянула когтистую лапу и накрыла голову Милавы.

— Нет! — я рванулся вперёд, разрывая невидимые путы.

Ярость. Она кипела во мне, как вода в котле. Она жгла вены, туманила разум. Хотелось крушить. Ломать кости, рвать плоть. Убить старосту, убить купца, убить ту тварь, что забрала её.

Рукоять молота в моей руке стала горячей. Сначала просто тёплой, потом обжигающей.

Я глянул вниз. Руна Перуна на бойке светилась. Она полыхала синим огнём. Железо раскалилось докрасна, шипело от капель дождя, что вдруг начал падать с неба.

Боль в ладони отрезвила меня.

Это неправда.

Милава не такая. Староста трус, но не идиот, чтобы продавать людей на площади. Это всё ложь. Морок.

Я огляделся, щурясь от боли в руке. Картинка дрожала. Края «мира» расплывались, как муть в воде.

Где-то здесь есть источник. То, что держит меня в этом кошмаре. То, что питается моей злостью.

Слева, там, где должна была быть ограда, в воздухе висело что-то странное. Блестящее пятно. Овальное, похожее на лужу масла, подвешенную вертикально. В нём отражалось не то, что происходило на площади. В нём отражалось болото. Туман и гнилые деревья.

Это была дыра в их паутине. Глаз бури.

— Не возьмёшь, — прохрипел я сквозь зубы.

Староста что-то кричал, тень тянула лапы, Милава плакала, но я больше не смотрел на них. Я смотрел на ртутное пятно. Рука горела нестерпимо, кожа дымилась, прикипая к дереву рукояти. Но я не разжал пальцев. Эта боль была моей.

Я вскинул молот над головой. Тяжёлый и гудящий от магии и ярости.

— Прочь! — рявкнул я и, вложив в удар всю силу, что осталась, обрушил его на мерцающее пятно.

Звон был такой, словно лопнул небесный свод.

Мир разлетелся на тысячи осколков. Староста, толпа, изба, купец… всё осыпалось цветной трухой. Меня отбросило назад взрывной волной, ударило спиной о что-то твёрдое.

Я упал в грязь.

Тишина. Тяжёлое дыхание вырывалось из груди с хрипом. Ладонь пекло, но молот я не выпустил. Поднял голову, стряхивая с лица налипшую тину.

Я лежал у подножия холма. По крайней мере, так мне показалось с первого взгляда. Но стоило присмотреться, как губы сами растянулись в кривой усмешке.

Передо мной, вросший в землю и оплетённый корнями вековых деревьев, возвышался гигантский белый череп ящера. Глазницы его были черными провалами, в которые могла бы въехать телега. Пасть, полная окаменевших клыков, служила входом в пещеру.

Глава 4: Раненое божество

Свет сюда едва пробивался через клыкастую пасть входа, но тьмы не было. Стены пещеры светились. На камнях рос мох: бледный, белёсый, словно плесень на старом хлебе. Он давал тусклое, мертвенное сияние, от которого всё вокруг казалось зыбким и ненастоящим.

Пещера расширялась. Потолок уходил высоко вверх, теряясь во мраке, откуда капала вода. Звонко, ритмично, словно часы отсчитывали чьё-то время.

А посреди этой огромной каменной залы возвышалась гора.

Сначала я подумал, мусор. Груда хлама. Там блестело золото — кубки, блюда, цепи. Валялись мечи, изъеденные ржой, шлемы с проломленными верхушками, тряпки, истлевшие сундуки. Всё то добро, что копилось веками, что люди отдавали болоту, откупаясь от беды.

Но поверх этой горы лежал Полоз.

Огромное тело, толщиной с вековой дуб, кольцами обвивало кучу золота. Чешуя была не зелёная, как у болотника, а чёрная, с переливами в синеву, как вороново крыло. Только местами она облезла, обнажая серую, бугристую кожу.

Тело змеиное тянулось вверх, к вершине кучи, и там переходило в… человеческое.

Торс широкий и мощный, но худой, рёбра выпирают. Руки длинные, с когтями-крюками. А голова…

Лицо было мужское, но какое-то… древнее. Скулы острые, волосы седые и спутанные, длинными прядями спадают на плечи. Глаза закрыты.

Он не спал. Он дышал тяжело, с хрипом, со свистом. Каждое дыхание давалось ему с мукой. Грудь вздымалась и опадала, и вместе с ней шевелились кольца хвоста, с шорохом осыпая монеты вниз.

— Милава?! — рявкнул я, не выдержав.

Она была там. На самом верху, у бока чудовища. Маленькая белая фигурка на фоне чёрной чешуи. Платье её было пропитано кровью. Не красной, а чёрной и густой. Руки по локоть в этой жиже.

Услышав мой голос, она дёрнулась и обернулась. Лицо бледное, глаза шальные, под ними чёрные тени.

— Гордей?! — вскрикнула она. Голос сорвался на визг. — Стой! Не подходи!

Ярость снова вскипела. Значит, не соврали видения. Она здесь, с ним. Лечит тварь? Служит ей?

Я побежал к куче, скользя по мокрым камням. Молот взлетел вверх. Сейчас. Один удар в этот человеческий череп. Размозжить. Кончить всё.

— Уйди от него! — заорал я. — Отойди, дура!

Взлетел на груду золота. Под сапогами звякнуло серебряное блюдо, покатилось вниз.

Полоз открыл глаза.

Они были жёлтые и без зрачков. Два озера расплавленного янтаря. В них не было злобы. Только боль. Бесконечная, тупая, звериная боль.

Он попытался приподняться, зашипел, но сил не было. Голова бессильно упала обратно на груду монет.

Я занёс молот.

— Нет!

Милава бросилась мне под ноги. Вцепилась в колени, повисла, мешая ударить.

— Не смей! Гордей, не смей! Ты всех погубишь!

Я попытался стряхнуть её, но она держала крепко, как клещ.

— Пусти! — рычал я. — Это нечисть! Он тебя сожрёт! Он деревню морит!

— Не он! — кричала она, глядя мне в лицо снизу вверх. По щекам её текли слёзы, смешиваясь с грязью и чёрной кровью чудовища. — Не он морит! Он держит! Гордей, он помогает!

Я замер. Руки дрожали от напряжения, удерживая тяжёлое железо на весу.

— Чего? Как помогает? Ты умом тронулась, баба?

— Посмотри! — она ткнула пальцем в бок чудовища. — Глаза разуй, кузнец! Смотри, что с ним сделали!

Я опустил взгляд.

Там, где змеиное тело переходило в человеческое, зияла рана. Огромная, рваная дыра. Чешуя вокруг неё почернела и сгнила, мясо превратилось в серую кашу. Из раны толчками выплёскивалась та самая чёрная жижа, заливая золото.

Но страшно было не это.

От раны шли чёрные вены. Они расползались по телу Полоза, как паутина. И от них шёл едкий пар.

— Это яд, — быстро заговорила Милава, видя, что я опустил молот. — Ловчие. Пришлые охотники. Они были здесь три дня назад. Хотели добычу лёгкую. Думали, тут просто змей живёт.

Она всхлипнула, вытирая руки о подол.

— Они гарпуном его ударили. Отравили. И ушли, когда он под землю уполз. Думали, сдохнет сам. А он не зверь, Гордей. Он Хозяин и плотина.

Я сплюнул на золото. Голова шла кругом.

— Какая к бесу плотина? Говори толком.

Милава поднялась с колен. Встала между мной и мордой чудовища. Руки раскинула, защищая.

— Болота, — сказала она тихо. — Они живые и голодные. Вода там — это гниль и смерть. Полоз держит их в берегах. Магией своей, кровью своей. Пока он жив, топь стоит. Умрёт он, и вода пойдёт.

Она кивнула в сторону выхода.

— Всё затопит. И лес, и поля, и деревню нашу. Всё уйдёт под воду. Станем мы кормом для раков да пиявок. Понимаешь ты, дурная твоя башка?!

Я смотрел на неё, потом взглянул на змея.

Полоз тяжело смотрел на меня. Он не просил пощады, а просто ждал.

— Староста сказал… — пробормотал я. — Сказал, он дань требует. Что ты сама пошла.

— Староста — трус и дурак, — отрезала Милава. — Он почуял, что защита слабеет. Что гниль к порогу подступает. И решил по старинке — жертву кинуть. А я сама пошла, потому что знала: если не вылечу, то всем конец. Бабка моя ведуньей была, она сказывала про это.

— И что теперь? — я опустил молот на землю. Железо глухо стукнуло о золото. — Вылечила?

Милава покачала головой. Губы её дрожали.

— Не могу. Кровь я заговорила, боль уняла немного. Но яд внутри сидит.

Она повернулась к ране. Осторожно, кончиками пальцев, раздвинула края гниющей плоти. Запахло так, что у меня глаза заслезились.

В глубине, в черноте и слизи, что-то блеснуло.

— Наконечник там, — сказала она. — Зубастый. Глубоко вошёл, под ребро, почти в сердце. Ловчие гарпуны с секретом делают, чтоб назад не выходили. Я тянула, но не идёт. Сил не хватает. А магия тут не поможет, тут железо нужно.

Внезапно Полоз дёрнулся.

Тело его свело судорогой. Огромный хвост хлестнул по стене пещеры с такой силой, что камень треснул. Посыпалась крошка, мелкие камни забарабанили по шлемам и кубкам.

Чудовище запрокинуло голову и издало стон.

Земля под ногами заходила ходуном.

— Держись! — крикнул я, хватая Милаву за плечо.

Мы упали на колени. С потолка сорвался камень, величиной с мою руку, и разбился вдребезги рядом с головой змея.

Полоз бился в конвульсиях. Чёрная кровь фонтаном ударила из раны, забрызгав Милаве лицо. Он задыхался. Пасть открывалась и закрывалась, хватая воздух, жёлтые глаза закатились.

— Он умирает! — закричала Милава, перекрикивая грохот камнепада. — Гордей! Сейчас! Если сердце остановится, то всё рухнет!

Она схватила меня за руку, потянула к ране. Рука у неё была ледяная и скользкая.

— Вытащи! — крикнула она мне в ухо. — Ты кузнец! Ты железо чувствуешь! Вытащи эту дрянь!

Глава 5: Спасение через боль

Пещера ходила ходуном, словно пьяная баба в плясе. Сверху сыпалось крошево, крупные булыжники с глухим стуком врезались в кучу золота, разбрызгивая монеты, как воду.

Я упал на колени прямо в чёрную, вязкую жижу, что натекла из раны Полоза.

— Делай! — кричала Милава. — Вытаскивай!

Края плоти вздулись, почернели и затвердели, став похожими на пережжённый шлак. А внутри, в этой гниющей глубине, что-то щёлкало. Будто сердце, только железное.

— Свет держи! — рявкнул я, отбрасывая молот в сторону. Сейчас он только мешал.

Милава вскинула руки. С пальцев её сорвалось белое, холодное сияние. Оно не грело, но тьму разгоняло исправно. В этом мертвенном свете я увидел её лицо — серое, осунувшееся, словно за эти минуты она постарела на год.

Я сунул руки в рану.

Жижа обжигала пальцы даже сквозь мозоли. Я нащупал металл. Он сидел глубоко, застряв между рёбрами твари.

И тогда я потянул.

Полоз взревел. Тело змея выгнулось дугой. Огромный хвост метнулся вслепую и смёл половину золотой горы. Меня подбросило, швырнуло лицом в монеты. Во рту появился вкус крови.

— Держи его! — заорал я, сплёвывая густую слюну. — Усыпи, проклятая! Он нас раздавит!

— Не могу усыпить! — Милава шаталась, но рук не опускала. — Сердце встанет! Я боль забираю… часть боли…

Она вдруг вскрикнула и согнулась пополам, словно это её, а не змея, проткнули гарпуном. Я увидел, как прядь её волос, выбившаяся из-под платка, на глазах становится белой, как первый снег. Жизнь свою отдавала. По капле цедила, чтобы эта тварь не издохла раньше времени.

Злость придала сил. Если она тут сляжет, я этот гадюшник лично сожгу.

Я выхватил из-за пояса клещи, которыми гвозди дергаю (всегда ношу их с собой). Не Бог весть какой инструмент для такой туши, но пальцами тут не ухватить.

Снова полез в рану. На этот раз я не церемонился. Раздвинул края плоти, ломая ороговевшую корку.

Клещи лязгнули о металл. Я ухватил край железки, сжал рукояти так, что жилы на руках вздулись.

— Ну, давай… Иди сюда, падла…

Железка не шла. Там, внутри, были распорки. Усы, как у рыболовного крючка, только кованые, хитрые. Они впились в мясо намертво.

— Рви! — прошептала Милава. Она стояла на коленях, уперев руки в чешуйчатый бок змея. Лицо её было белее мела. — Рви, Гордей! Вместе с мясом!

Я упёрся ногой в ребро Полоза. Сапог скользил по слизи. Напрягся. Спина затрещала. Металл поддался. С неохотой, с чавканьем, разрывая жилы.

Полоз дёрнулся в конвульсии. Пещеру тряхнуло так, что сверху рухнул целый пласт породы, завалив выход. Теперь мы были заперты в каменном мешке с обезумевшим от боли божеством.

Я видел, как дрожит чешуя под моей ногой. Как сокращаются мышцы, пытаясь вытолкнуть инородное тело.

— Ещё немного…

Железка показалась наружу. Это была дрянь, какой я в жизни не видывал. Круглая, размером с кулак, вся в шестернях и пружинах. Из неё торчали кривые лезвия, которые и держали её в теле. А внутри стеклянной колбы, упрятанной в металл, плескалась зелёная муть. Яд.

На боку механизма, прямо на латунной пластине, стояло клеймо. Две перекрещенные башни и шестерня.

Аркаим. Далёкий город мастеров. Техномагия.

Так вот кто Ловчим оружие куёт.

— Выходит! — выдохнул я.

Оставался последний рывок. Одно лезвие зацепилось за кость.

Я отпустил одну рукоять клещей, схватил свой молот, что лежал рядом в грязи.

— Потерпи, гадина, — процедил я сквозь зубы.

И ударил. Не по железке, а по кости. Удар вышел точный. Кость хрустнула, ломаясь. Зацеп ослаб. Я рванул клещи на себя обеими руками, падая на спину. Из раны фонтаном ударила чёрная кровь, заливая меня с головой. Но в клещах я сжимал эту дрянь, скользкую, тикающую и источающую смерть.

Я отшвырнул её подальше, в темноту пещеры. Механизм звякнул о камни и затих.

— Всё! — крикнул я, утирая лицо рукавом. — Милава, жива?!

Тишина. Только тяжёлое, сиплое дыхание.

Я поднялся, опираясь на молот. Ноги дрожали.

Полоз лежал неподвижно. Глаза закрыты. Из раны всё ещё текла кровь, но уже не так сильно. Чёрные вены на его теле начали бледнеть, втягиваться, как уползающие черви.

Милава лежала рядом с его головой. Раскинув руки, лицом в монеты. Платок сбился, и я видел, что вся голова её стала седой. Абсолютно седой.

— Милава! — я бросился к ней. Подхватил на руки. Она была лёгкая, как пушинка. Дышала, но слабо.

— Дура… — прошептал я, прижимая её к себе. — Какая же ты дура… Зачем?

И тут нас накрыла огромная тень. Я вскинул голову. Полоз приподнялся.

Он больше не был похож на умирающего старика. Боль, которую я причинил ему, вырывая железо, разбудила в нём что-то древнее и страшное. Что-то, что спало веками.

Его человеческое лицо исказилось в гримасе бешенства. Губы растянулись, обнажая нечеловеческие, острые клыки. Жёлтые глаза горели, как два факела.

Он не понимал, что мы его спасли. Он чувствовал только боль. Адскую боль в развороченном боку. И видел тех, кто был рядом.

Нас.

Огромная когтистая лапа, способная переломить хребет медведю, взметнулась вверх. Бежать было некуда. За спиной завал, на руках бесчувственная Милава. Я сделал единственное, что мог.

Положил Милаву на золото, прикрыв её своим телом. Встал на одно колено, перехватил молот поудобнее и поднял его над головой.

— Ну, давай! — заорал я ему в морду. — Бей, сука!

И он ударил.

Острая, жгучая боль полоснула по левой ноге. Словно раскалённым серпом по мясу провели.

Я закричал, падая на бок. Думал, что следующий миг будет последним, но… стоило приподнять взгляд, как я увидел когтистую лапу, что замерла в вершке от моего лица. Огромный, чёрный коготь, с которого капала моя кровь, дрожал.

Полоз смотрел на меня.

Пелена бешенства в его глазах медленно отступала. Змей тяжело дышал, раздувая ноздри. Пар вырывался из его пасти, окутывая нас тёплым облаком.

Он перевёл взгляд на Милаву, лежащую за моей спиной. Потом на свою рану, из которой больше не торчала смерть. Потом снова на меня.

На мою ногу, разрубленную от бедра до колена.

Я попытался пошевелиться, и боль прошила тело молнией. В глазах потемнело.

— Ты… — пророкотал он. — Кузнец…

Полоз медленно убрал лапу. Когти втянулись, оставив глубокие борозды на золотом блюде, на котором я лежал.

Он склонил огромную голову. Теперь его лицо было прямо перед моим. Я видел каждую пору на его серой коже, видел своё отражение в жёлтых глазах.

— Долг… — выдохнул он.

Глава 6: Цена возвращения

Он медленно, стараясь не тревожить развороченный бок, поднёс к моему лицу огромную лапу. Я не дёрнулся. Сил бояться уже не осталось. Нога горела огнём, штанина прилипла к ране, пропитавшись кровью.

Змей разжал когти.

На чёрной ладони лежал камень. Гладкий, тёмно-зелёный, с белой прожилкой посередине, похожей на змеиный глаз. А рядом с ним чешуйка. Одна-единственная, вырванная с корнем, когда он бился в муках. Только она больше не была чёрной. Она сияла чистым, матовым серебром.

— Бери… — пророкотал он. Губы его едва шевелились, но голос отдавался вибрацией в полу, пробирая до костей. — Дар… За боль. И за жизнь.

Пальцы дрожали, но я взял «плату».

— Камень этот… — продолжил Полоз, и веки его тяжело опустились. — Нечисть отводит. Ни упырь, ни кикимора к порогу твоему не подойдут. А серебро… Это память. Чтоб помнил, кто Хозяин здесь.

Он замолчал, шумно втягивая воздух ноздрями.

— Уходите, — выдохнул он наконец. — Спать мне надо, пока мясо не нарастёт. А вода… Вода стоять будет. Слово держу.

Полоз начал медленно отползать назад, во тьму пещеры, туда, где груды золота терялись во мраке.

— Спасибо, — хрипло сказала Милава.

Она пришла в себя и кое-как приподнялась на руках. Лицо белее полотна, волосы, как снег в январе. Но глаза… Я только сейчас заметил. Зрачки у неё стали странными. Чуть вытянутыми.

Змей не ответил. Лишь хвост его мелькнул в последний раз и скрылся в глубине.

Мы остались одни.

***

Обратный путь я помнил плохо. Это был какой-то бесконечный, липкий кошмар.

Нога отказывалась служить. Я опирался на Милаву, наваливаясь на неё всем весом, и каждый шаг отдавался вспышкой боли в бедре. Она, маленькая, худая, тащила меня, стиснув зубы. И откуда только силы взялись?

— Терпи, Гордей, — шептала она, когда я спотыкался. — Немного ещё. Вон уже свет виднеется.

Мы выбрались из пасти черепа, когда небо на востоке начало сереть. Туман над болотом стоял густой, как молоко. Но теперь он не казался враждебным. Он словно расступался перед нами, стелился под ноги.

Зелёный камень я сжал в кулаке. И правда, тихо было. Даже гнус не пищал, даже лягушки молчали. Болото признало нас. Или испугалось того, чем мы пахли — кровью Древнего.

До деревни мы добрались, когда солнце уже коснулось верхушек леса.

Околица встретила нас тишиной. Ворота заперты, ставни наглухо закрыты. Ни дымка из труб, ни голоса. Словно вымерли все.

Мы шли по главной улице. Я хромал, оставляя за собой кровавый след в пыли. Милава шла рядом, совсем не похожая на ту девчонку, что собирала травы. Платок сбился, и её седые волосы развевались на ветру, пугая редких птиц.

В окне крайней избы кто-то мелькнул.

— Гляди-ка, — криво ухмыльнулся я. — Встречают.

— Боятся, — тихо ответила Милава. — Думают, мертвецы вернулись.

Мы подошли к дому старосты.

Ворота были на запоре. Я отпустил плечо Милавы, опёрся на здоровую ногу и ударил в доски кулаком.

— Открывай, Прохор!

Тишина.

— Открывай, говорю! Или ворота снесу!

За забором послышалась возня, шёпот. Потом дрожащий голос:

— Чур меня! Чур! Изыди, нечистый! Мы откуп дали! Мы всё по правилам сделали!

Я рассмеялся. Зло, но иного он и не заслужил.

— Живой я, старый дурак! И жена моя живая!

Засов звякнул. Воротина приоткрылась.

На пороге стоял староста. В одной рубахе, босой, с топором в руках. Руки тряслись так, что лезвие ходуном ходило. За его спиной жались бабы и мужики с вилами.

Увидев нас, Прохор побледнел. Топор выпал из его рук, глухо стукнув о землю.

— Гордей?.. — просипел он. — Милава?..

Он смотрел на нас как на выходцев с того света. На мою изодранную ногу, на седые волосы Милавы, на грязь и чёрную слизь, покрывавшую нашу одежду.

— Вы… Вы оттуда? От Полоза?

— От него, — сказал я, делая шаг вперёд. Толпа отшатнулась. — Жив твой Полоз. И спать лёг. Не будет потопа.

По толпе пронёсся вздох. Кто-то выругался матом, кто-то сплюнул через левое плечо.

— Как же… — староста бегал глазками, не зная, куда деть руки. — Как же вы… Он же жертву требовал…

— Подавился он твоей жертвой, — отрезал я.

Я подошёл к Прохору вплотную. Взял его за грудки и подтянул к себе.

— Слушай меня, староста, — прорычал я ему в лицо. — И запоминай крепко. Милава вернулась. И я вернулся. Мы теперь здесь жить будем. И никто, слышишь, никто в её сторону косо не посмотрит. Слово скажешь дурное, или кто из твоих псов тявкнет, то я тебе этот топор, что ты уронил, в глотку забью. Понял?

Он закивал, стуча зубами.

— П-понял, Гордей… Понял, батюшка… Герой ты… Змея одолел…

— Не одолел я никого, — я оттолкнул его. Прохор упал в пыль, но вскакивать не спешил. — Договорились мы. А ты, гнида, сиди тихо. Власть твоя кончилась. Теперь мы решать будем, кому в болото идти, а кому на печи лежать.

Я обвёл взглядом толпу. Мужики опускали глаза, бабы прятали лица в платки. Они видели кровь, видели седину, и чувствовали силу. Не ту, что в кулаках, а ту, что мы принесли с собой из тьмы.

— Пойдём, — сказала Милава, касаясь моего локтя. Рука её была ледяной, даже сквозь рубаху я чувствовал этот холод.

Мы развернулись и пошли к кузнице. Никто не посмел пойти следом. Никто не задал вопросов. Только смотрели в спину, и я кожей чувствовал их липкий, суеверный страх.

***

Я сел на лавку, вытянув больную ногу. Милава тут же захлопотала. Принесла воды в ковше, нашла чистые тряпицы.

— Надо промыть, — сказала она деловито, разрывая ткань на полосы. — И зашить. Глубоко зацепил.

Она промывала рану, и вода в тазу становилась розовой. Я морщился, но молчал. Боль была, но какая-то далёкая.

— Ты изменилась, — сказал я, глядя, как она ловко орудует иглой.

Милава подняла голову. В полумраке кузницы её глаза блеснули зелёным светом. И зрачки… теперь я видел точно. Они были вертикальными, как у кошки. Или как у змеи.

— Мы оба изменились, Гордей, — тихо ответила она. — Болото метит своих.

Она завязала узел, откусила нитку зубами.

— Руки у тебя холодные, — сказал я, накрывая её ладонь своей.

— Теперь всегда так будет, — она не отдёрнула руку, но и не улыбнулась. — Жизнь я отдала. Часть её. Зато он жив. И мы живы.

Я полез в карман. Нащупал там тот самый механизм. Аркаимскую дрянь.

Вытащил его на свет. Металл потускнел, слизь засохла коркой. Но внутри, за мутным стеклом, всё ещё перекатывалась зелёная жижа. И пружинки, казалось, подрагивали, ожидая часа.

— Что это? — спросила Милава, глядя на устройство с отвращением.

— Смерть, — ответил я. — Чужая, хитрая смерть. Не наша.

Я встал, опираясь на верстак. Доковылял до горна. Угли там ещё теплились с прошлого утра, спрятанные под слоем золы. Раздул мехи. Огонь занялся неохотно, но потом весело затрещал, пожирая свежий уголь.

— Не место этому здесь, — сказал я и бросил механизм прямо в сердце пламени.

Сначала ничего не происходило. Железо начало краснеть, стекло помутнело.

А потом раздался визг. Тонкий, пронзительный, механический визг, похожий на крик кикиморы или другой какой дряни.

Милава зажала уши руками.

Железяка в огне начала корчиться. Лапки-распорки скребли по углям, пытаясь выбраться из жара. Пружины лопались, выстреливая раскалёнными искрами. Зелёная жижа внутри колбы закипела, стекло лопнуло, и вырвавшийся пар окрасил пламя в ядовито-изумрудный цвет.

Визг перешёл в вой, а потом оборвался. Остался только кусок оплавленного, бесформенного металла.

Я смотрел на огонь.

— Кто бы это ни сделал, — сказал я, глядя, как остывает шлак, — они вернутся. Аркаим своего не бросает.

Милава подошла ко мне, положила голову на плечо.

— Пусть приходят, — твёрдо сказала она. — У нас теперь есть защита. И мы знаем, как бить.

Я обнял её одной рукой, прижал к себе. Серебряная чешуйка в моём кармане грела бедро, а Змеиный камень лежал на верстаке, тускло мерцая в темноте.

За окном начинался дождь. Холодный дождь Гардарики. Он смывал следы крови на улице, смывал страх, но не смывал прошлое.

Мы выжили. Но прежними мы уже не будем. Горн горел, и в его пламени я видел глаза того, кто спит под горой.