Невеста в платье из дыма

По-польски надругавшись над расписанием, но с прусским упрямством тяжелая почтовая карета влекла нас к Бялле на самой границе Пруссии. Нас, считая возницу - постильона Гердта - осталось шестеро. Инспектор в Йоханнесбурге вдруг решил, что брус моста слишком изношен, и двое сошли, не дождавшись окончания ремонта. Карета везла меня со слугой Лукасом; напротив сидела аппетитная бюргерша Эльвира и две мымры, которые охраняли её добродетель, как полковую кассу.

– Мейстер Балтус, —весело обратился ко мне Лукас — а ведь от нас сплошная польза Толстому Бездельнику.

– Опять именуешь государя недостойно? Оштрафуют - вычту из жалования.

Обычно я звал его «Лухс» - рысь. Этот «Рысь» проиграл мне в карты самого себя и превратился из гусара в мальчика для растирания красок и натурщика. Лухс и не ведал, что за позирование положено платить, а я третий год забывал его просветить. Поджарое, мускулистое тело - мечта любого художника.

– Мейстер? - бюргерша, как ни старалась, не сдержала любопытства. -По какой части, герр?

Я - представитель пятого поколения художников де Гейн. Предки мои ещё в Голландии известны были точной передачей чувств. Лухс и проигрался мне в пух и прах потому, что блеф на его физиономии был для меня открытой книгой.

–Художник, фрау, -я приподнял шляпу. - Мастер по чертям и аду. Могу расписать чулан наказаний для Ваших проказников - месяц спать не будут. Мечтаю однажды изобразить таких мерзких тварей, чтоб отвратить от греха младую деву.

-Несбыточная! - ухмыльнулся Лухс. – Но по тому, сколько нам приходится колесить, в чертях ему равных нет. Эх, такая жизнь по мне!

– Что «по мне»? Черти? -не поняла бюргерша.

Я снова вздохнул:

– Он везде найдёт подруг, чтобы сеять жизнь вокруг. А надолго мы не задерживаемся.

Мымры разъяренно зашипели. Сейчас начнётся...Лухс нанёс упреждающий удар:

– Разве Богу угодно, чтобы земля пустовала? Ради богоугодного дела готов растирать краски. Палаш кистей славней - бесспорно. Но я не гордый! - Лукас фон Кюссенбах подмигнул.

С одной стороны, королевству дико не хватало солдат и налогоплательщиков, с другой — незаконнорожденный ребёнок ставил крест на женщине. До 25 лет требовалось разрешение родителей на брак. Как это совмещалось в голове Фридриха III? Также, как его розенкрейцерство с ужасом перед «французской смутой».

Компаньонка, красою сравнимая не столь с розами, сколь с розгами, вскипела:

– Получил удовольствие, и ускакал? А бедняжке расхлёбывай? Вешать вас таких!

– Если бы Господу это не было надобно, зачем даровать столько удовольствия? — невозмутимо ответил гусар. -В Пруссии ребёнок — это пушка, нацеленная на врага. Взгляни на эти пустоши, фрау! Если я не приложу усилий, через двадцать лет под Кунерсдорфом опять некому будет держать каре. Ваша непорочность на это не сгодится.

– Эльвира, этот мерзавец хочет сделать тебя артиллеристкой! Дорогая, поставь это на колени, от греха, -вторая компаньонка передала деревянный ящичек. – Вас бы в Пишские болота ссадить, со всем грузом! Там кроме грехов и быть-то нечему.

– Это мои ящики, фрау, —буркнул я. - И не слушайте вы его. Гусар под монастырь не подведёт. Так, рога лишь, ничего серьёзного... У него прозвище "рысь", но по женской части он мартовский кот...

– Я-то думаю, отчего заповедей не ведает. Правильно, кот грамоте не обучен...

– Не в том дело, кто я, а в том, что вы детей не любите!— возмутился Лукас.

– Вот именно, что люблю! -с жаром воскликнула сама Эльвира. - Тебе только ягодки рвать, да? А хоронил ли ты своего ребёнка? Знаешь ли страдания матери? Сделать легко, но сколько их выживет?

— Вы думаете, мадам, я не знаю цену утраты? — Лукас вдруг перестал улыбаться, и в его глазах блеснула сталь Кунерсдорфа. — Терять детей тяжело, да, но они — лишь обещание жизни, которое не сбылось. А вот терять друзей в каре — это смотреть, как за секунду исчезает целая вселенная. Ребенок — это надежда, а друг — твоя правая рука, которую отсекли на твоих глазах. Чтобы восполнить одну утрату, мне нужно всего полчаса и благосклонность фортуны, а чтобы восполнить другую — не хватит и века.

–Началось! - простонал я. -Почему любой прусский разговор ведёт на кладбище?

Громовой удар кулаком по крыше заставил всех вздрогнуть. И донесся бас Гердта, ярко-рыжий мундир которого в сумерках казался кровавым:

– Молчать, во имя всех чертей и Обер-пост-директора! Герр офицер, а ну уберите от неё грабли, а то и правда высажу в топь. Здесь места такие, что даже волки молятся перед тем, как выть. Ясно?

Спокойствие было восстановлено. Но Лукас ведь долго не выдержит. Не прошло и пяти минут, как он вкрадчиво начал:
— Что в такой прелестной коробочке, мадам?
— Смерть твоя, паскудник, — отрезала одна из мымр.

Вдруг рот гусара открылся в изумлении.
— Что это? — он ткнул пальцем в окошко. — Эй! Постильон! Что там?
— Сосны да песок, — буркнул Гердт.
— Нет, там что-то есть!
— Никого там нет и быть не может, — отрезал Гердт. Но всё же притормозил.

Даже моё стариковское зрение различало меж деревьев светлый столб дыма. Долетели звуки залихватской мелодии, которую выпиливал искушенный скрипач. Женский смех...

— Проверю, — Лукас вскочил, обнажая шпагу и распахивая дверь. — Всё одно опоздали. А сданный воришка — это пяток талеров.
— А ну сидеть! — гаркнул постильон.

Но Лукас уже растворился в сумерках. Кралась моя «Рысь» мастерски. Потянулись томительные минуты. Слуга не возвращался.
— Мерзавец! — возница в сердцах сплюнул.
К скрипке присоединилась флейта, взрывы смеха. Ни выстрелов, ни звона шпаг.

— Мейстер, или едем — или топайте за ним, — прохрипел Гердт.

Я отлепился от сиденья. Задница была мне благодарна, оставалось лишь вспомнить, как переставляют ноги. Постильон протянул дубину. Взяв её на плечо я поплелся на звуки.

Голоса стали различимы. Долетали и слова, притом глумливые.

Лухс заметил меня первым. Он застыл, выглядывая из-за кривой сосны. Гусар приложил палец к губам, и сглотнул. Шпага обнажена, опущена к песку, но странно подёргивается - как хвост кота в засаде.

Костёр был завален огромной кучей листьев, что давало плотный, зеленовато-белый столб дыма. Рядом сидели дамы, одетые по той самой парижской моде, что вызывала бурю проклятий. А я-то полагал, вольностям французской Директории сюда вовек не добраться! Длинные, струящиеся, из такого тонкого муслина, что платья можно было продеть через колечко. Они ловко скрадывали разврат бёдер. Буйные шевелюры флейтиста, скрипача и ещё пары мужчин делали их похожими на лесных братьев. Кто знает — не прятались ли там рога?

Самым неожиданным элементом были гигантские аптекарские весы. Одна чашка склонялась до песка. Но что на ней лежало?

Ткань!

Чуть в стороне за длинным низким столом с вином и колбасами, прямо на песке, сидели мужчины, застёгнутые на все пуговицы. В торце главенствовал толстый и совершенно лысый толстяк. Там, где полагалось быть парику, находился круг колбасы с воткнутыми в неё перепелиными окорочками - пародия на корону.

Я не мог отвести взгляда от дамы у костра, в пелерине и... башмачках. Не понимая, что надето между ними. Или... Стоп! Это её платье на весах?!

-Ирэн!- начали скандировать люди. - Ирэн! Теперь Ирэн!

Поднялась одна дева, приблизилась к дыму, и отмахиваясь веером, вошла в столб. И сняла платье, о Боже милосердный!! Белый дым обтекал её со всех сторон. Скомкала и швырнула одеяние подругам, которые торжественно возложили его на вторую чашу весов.

И весы не шевельнулись. Одеяние Ирэн было легче.

-Принцесса Раухкляйд! Принцесса Раухкляйд! - дружно провозгласили собравшиеся.

«Принцесса, одетая в дым»? Я застонал - где мой альбом? Когда я ещё такое увижу?

Меня кто-то толкнул. Это была Эльвира со своим ящичком. Рядом оказались и компаньонки, и Гердт, который покинул свои бронированные сапоги, и стоял босиком, прижимая к груди кнут. Все были заворожены грехом. Вероятно, один я не подпал по нечестивую магию разврата. От предков остались папки гравюр, и подобное напоминало мне «Свадьбу бобового короля» Манделя или «Разнузданные празднества» Ксавера.

Это что, свадьба колбасы с дымом? Сейчас Ирэн подадут на стол?

Обе мымры на глазах «размокли», приобретая гибкость членов. Лухс пустился во все тяжкие - инвентаризировал верхний этаж ценностей Эльвиры. Она вяло отпихивала его руку, как вдруг рванулась к «королеве». Преклонила перед ней колено и протянула дуэльный пистолет. Вот что было в ящичке. В глазах бюргерши полыхал адский огонь.

-Ваше высочество, примите этот дар, и да покарает он наших врагов!

«Принцесса» вышла из дыма, взяла пистолет:

–Неслыханно! Узрела я бесстыдного чужеземца, коему хватило наглости явиться на мою свадьбу! - и с этими словами она направила оружие точно на меня.

Неужели я не переживу эту ночь? Врёшь, это не моя судьба!

– РАСПИСАНИЕ!! - заорал я, что было сил.

Гердт дёрнулся, придя в себя от священного прусского слова, хлестнул кнутом — прямо по белой коже «Принцессы». Та завизжала. Раздался грохот выстрела — но уже не прицельного. Всё смешалось.

В себя пришли лишь запрыгнув в карету. Гердт нахлестывал коней. Лухс озадаченно глядел на бутылки, которые успел цапнуть чисто инстинктивно.

Показались тусклые и редкие огоньки Бяллы. Гердт протрубил в свой рожок.

— Наконец-то, — сказала одна из мымр. — Ужасно скучная дорога.