Невидимая нить: троллейбус и его жертва.

Улица, по которой я иду, погружена в привычную ночную тишину, лишь изредка нарушаемую далёким шумом проезжающих машин. Возвращение домой близко, но это скорее возвращение в заточение, где мое пребывание – лишь терпимое. Тётя Людмила и дядя Игорь... Их «забота» – это не тёплые объятия и не добрые слова. Это скорее пункты в их списке дел, которые они скрупулёзно отмечают, чтобы потом можно было сказать: «Вот видишь, как мы о тебе заботимся, всё устроили». С тех пор, как мамы не стало, они словно взяли на себя роль стражей, но их глаза всегда смотрят сквозь меня, словно я просто часть интерьера, которую нужно содержать в порядке.

Я ускоряю шаг, пытаясь отогнать навязчивое чувство, что за мной наблюдают. Это ощущение преследует меня с тех пор, как я переехала к тёте и дяде после маминой смерти, и с каждой ночью становится сильнее. Я оглядываюсь через плечо, но вижу лишь пустую улицу. Или мне так кажется? Вдалеке, на повороте, мелькает что-то синее. Я моргаю, и оно исчезает. Наверное, просто показалось. Усталость играет со мной злые шутки. Я достаю наушники, чтобы заглушить тревожные мысли, но прежде чем успеваю включить музыку, слышу едва различимый, но отчётливый скрип тормозов. Оборачиваюсь. И вижу его. Тот самый троллейбус. Он стоит в нескольких метрах от меня, его тусклые синие фары пронзают темноту, а в кабине никого нет. Руль неподвижен, никаких признаков водителя. Мне становится не по себе. Сердце начинает колотиться от непонятного страха, который пробирает до костей. Этот синий, холодный свет фар, эта пустая кабина... Что это такое? Моё воображение разыгралось от усталости, или за мной действительно кто-то следит?

Я снова иду быстрее, почти бегу.

«День выдался утомительным... Видимо, поэтому и кажется, что происходит что-то нереальное!» – уговаривала я себя, пытаясь унять дрожь в коленях и заставить сердце биться ровнее. Тёплый воздух вокруг меня сгущался, становясь почти осязаемым, и каждый вдох давался с трудом, словно я продиралась сквозь невидимую паутину. Тени от деревьев, которые еще минуту назад казались обычными, теперь вытягивались и извивались, принимая причудливые, угрожающие формы. Я чувствовала, как холодный пот стекает по спине, а волосы на затылке встают дыбом.

Оборачиваюсь через плечо. Троллейбус, как приведение, движется за мной, словно приклеенный к моим следам. Его синие глаза неотрывно следят за каждым моим движением. Ощущение, будто я попала в ловушку, из которой нет выхода. Этот безмолвный преследователь с холодным светом фар стал олицетворением всех моих страхов и одиночества, которые я пытаюсь заглушить дневными хлопотами. Этого просто не может быть! Троллейбус должен иметь сеть и контактные провода, а не вот это вот, что я вижу перед собой. В Сургуте, как я понимаю, нет никаких троллейбусов, только автобусы и маршруты. Это просто абсурд! Я в замешательстве. Где же привычные рога, где эти нити, что питают электричеством чудо-машину? Вместо них – гладкая дорога и что-то, что движется без видимой связи с небом. Неужели это какой-то новый вид транспорта, о котором я не слышала? Или, может быть, это просто очень хорошо замаскированный автобус, который решил притвориться чем-то более футуристичным?

«Очень хочется, чтобы он проехал... Ну, пора двигаться дальше» – с усилием сдерживая волнение, я решила продолжить путь. Сжав зубы и преодолевая дрожь в ногах, я поспешила домой как можно скорее, почти выбежав на знакомый двор. Я не оборачивалась, но чувствовала его взгляд – холодный, бездушный, синий – у себя в спине. Лишь когда я влетела в подъезд и захлопнула тяжелую дверь, шум собственных шагов эхом отозвался в пустой лестничной клетке, стало немного легче. Через матовое стекло дверного витража я рискнула взглянуть на улицу. Было пусто. Только слякоть на асфальте да одинокий фонарь, мерцавший через ветви голых деревьев. Никакого синего света.

Я с дрожащими руками пыталась вставить ключ в замочную скважину. Безопасность... Относительная безопасность этих стен, пропитанных молчаливым осуждением и формальной заботой. Тётя Людмила и дядя Игорь. Их квартира. Внезапно в рюкзаке завибрировал телефон. Достав его, я увидела сообщение от тети и дяди, их тон выражения был строгим, но лишенным живых интонаций:

– Где ты? Уже поздно. Ужин остывает. Мы волнуемся.

Последнее слово, «волнуемся», звучало как формальность, словно вбитая в текст по требованию. Я посмотрела на часы. Полдесятого. «Поздно» по их расписанию означало опоздание на пятнадцать минут.

***

– Тебя как будто что-то тревожит, – заметила тётя Людмила, сосредоточенно раскладывая салат по тарелкам. Голос её был равнодушен, подобно блестящей поверхности стола, которую она только что протёрла. – Что-то произошло по дороге?

– Всё в порядке, – с усилием выдавливаю я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Просто... очень устала.

Фальшь в моих словах звенит даже в собственных ушах. Тётя Людмила бросает на меня беглый, анализирующий взгляд – резкий, как считыватель штрихкода, проверяющий товар. Она замечает всё: сбивчивое дыхание, неестественную бледность, влажный от дождя рукав. Но её внимание – это не сочувствие, а констатация отклонения от нормы. Нормы, где ужин строго в двадцать один пятнадцать, где волнение – признак слабости, а разговоры о пустых троллейбусах – нелепая, детская выдумка. Да и кто, в конце концов, поверит в такое?

– Ужин остывает, – произносит дядя Игорь, наконец откладывая газету. Это не приглашение, а команда.

Я сажусь за стол, и вкус еды не чувствуется. Он теряется где-то между комом в горле и навязчивым образом синих фар за окном. Я ем механически, слыша только стук вилок о тарелки и мерный тиканье часов на стене. Каждый щелчок секундной стрелки отдаётся в висках, напоминая о том, как тихо и неумолимо двигался тот троллейбус.

– Отец сейчас в комнате? – спрашиваю я, пытаясь придать голосу обыденность, но он всё равно звучит слишком тонко, почти пискляво.

Тётя Людмила, уже приступившая к десерту, поднимает на меня взгляд. В нём нет ни тени удивления, лишь привычная, отстранённая оценка. Она словно сканирует меня, проверяя, не скрывается ли за этим вопросом что-то ещё, что-то, что может нарушить её тщательно выстроенный порядок.

– Он работает, – отвечает она, и в её голосе слышится лёгкое раздражение. – Как обычно.

На протяжении всего вечера я ощущаю их пристальное внимание. Это не просто взоры, а настоящий контроль – давящий и неусыпный. Во время мытья посуды у меня возникает стойкое впечатление, что дядя Игорь наблюдает, экономно ли я использую воду. Когда я прохожу в свою комнату – бывшую кладовку, едва вмещающую кровать и стол – за спиной слышится шепот: «Опять засядет с телефоном, вместо того чтобы хоть что-то полезное сделать». Дверь в мою комнату я закрываю тихо, но не до конца. Закрытая дверь здесь – признак скрытности, вызова. Я сажусь на кровать, обнимая колени, и прислушиваюсь. Из гостиной доносятся приглушённые голоса. Я не разбираю слов, но интонация ясна: размеренное, деловое обсуждение. Возможно, они говорят о счетах, о работе, а может, обо мне. Как об ещё одном пункте в бюджете или в списке проблем. Я смотрю в тёмное окно. Напротив – тёмный прямоугольник другого дома. Никакого синего света. Было ли это на самом деле? Может, это просто сгусток всего, что я чувствую: одиночества, тоски по маме, ощущения, что я – призрак в чужом доме, за которым наблюдают, но не видят? Но тогда откуда этот леденящий, абсолютно реальный страх? Откуда память о скрипе тормозов, который был громче тиканья этих часов?

В тот момент, когда я засунула руку в карман джинсов, ощутила лёгкую вибрацию. Достав мобильный, я открываю чат с единственным человеком, с кем могу поговорить по-настоящему, – с подругой Катей, которая живёт напротив моего дома.

– «Ты уже до дома?» – гласил текст.

Я глубоко вздыхаю, пальцы дрожат, когда начинаю печатать ответ.

– «Да, всё хорошо», – сухо и безэмоционально.

Но в голове уже роятся мысли, которые не унять простыми словами. Катя не знает, что за окнами этого дома скрывается нечто большее, чем привычный вечерний покой. Не знает, как тяжело дышать, когда каждое движение кажется под наблюдением, а каждый звук – предвестником чего-то неизбежного.

Телефон снова вибрирует. Новое сообщение:

– «Если что – я рядом».

Сердце сжимается от неожиданной теплоты этих слов. В этом доме никто не скажет ничего подобного. Здесь чувства – слабость, а слабость – преступление. В мессенджере ВКонтакте появилось новое сообщение, автором которого значится иной аккаунт, именующий себя «Тролль»:

– «Ты – моя кровная дочь, а твои люди – лишь временные игрушки. Не забывай, кто тебя создал».

По телу пробежала дрожь, как от внезапного электрического разряда. Эти слова, будто высеченные с ледяным, продуманным коварством, ударили прямо в сердце. Любопытство охватило меня: может ли это быть отец? Вряд ли он способен на столь изощрённое изложение. У него самого хватит забот... Скорее всего, кто-то решил подшутить надо мной. Вот только сейчас мне совсем не до веселья. Меня и так уже немало напугал случай с призрачным троллейбусом, который я встретила по дороге домой. Да и к тому же, как он вообще может мне писать, будучи всего лишь общественным транспортом?! Это совершенно необъяснимо... Я откидываюсь на подушку и закрываю глаза. Но за веками снова плывут те самые синие фары. Холодные. Немигающие. Словно они видят меня даже сквозь стены и притворство, сквозь эту игру в нормальную жизнь. И вопрос, который я боялась задать себе на улице, теперь звучит внутри с новой силой: а что, если это не галлюцинация? Что, если это наблюдение – часть чего-то большего? Часть этого дома, этой «заботы», этого мира, где я – всего лишь тихо бьющееся сердце в клетке из правил и ожиданий, за которой кто-то или что-то пристально, бездушно наблюдает? И следующий вопрос, от которого стынет кровь: если это так, то куда он ушёл, этот синий взгляд? И вернётся ли он завтра?