Невидимка

В одном большом поле, там, где трава растёт выше колен, а васильки смотрят в небо синими глазами, жил Ветерок.

Он был всегда. С самого утра и до поздней ночи он носился между травинками, играл с одуванчиками, шептался с колосьями пшеницы. Но была у него одна тайная печаль, о которой он никому не рассказывал.

Ветерок не знал, кто он.

Он не мог себя увидеть. Сколько ни пытался заглянуть в прозрачную воду ручья — видел только небо и облака. Сколько ни замирал на месте — не чувствовал никаких границ. Он был везде и нигде одновременно.

— Как же это тяжело, — шептал Ветерок сам себе (хотя шёпот его был просто движением воздуха). — Все вокруг знают, кто они. А я… я есть, но меня нет.

Он подлетел к старому Ручью, который журчал на краю поля.

— Ручей, скажи, ты видишь меня? — спросил Ветерок.

Ручей засмеялся своим журчащим смехом:

— Конечно, вижу! Ты касаешься моей воды, и по ней бегут морщинки-волны. Я чувствую тебя.

— Но какой я? — не унимался Ветерок. — Как я выгляжу?

— Ты… ты как прозрачное одеяло, которое накрывает поле, — ответил Ручей. — Но одеяло без ткани. Ты — само движение.

Ветерок вздохнул (от его вздоха трава пригнулась к земле). Ему не помогли эти слова. Он хотел ощутить себя руками, как ощущают себя травинки, или камешки, или облака.

Он поднялся выше и встретил Облако. Большое, белое, пушистое Облоко плыло по небу, важно и медленно.

— Облако, — позвал Ветерок. — Ты такое огромное, такое настоящее. Ты видишь себя в небе? Ты знаешь, кто ты?

Облако остановилось (насколько облако может остановиться) и посмотрело на ветерок сверху вниз.

— Глупенький, — сказало Облако. — Я — вода. Тысячи маленьких капелек собрались вместе, чтобы плыть по небу. Я вижу себя, потому что я отражаю солнце и бросаю тень на землю. А ты — пустота. Ты просто воздух.

— Просто воздух… — повторил Ветерок, и ему стало так больно, как будто его разрезали пополам. Хотя как можно разрезать то, у чего нет тела?

Он опустился вниз, к самому полю, и спрятался в высокой траве. Ему хотелось исчезнуть совсем. Но он не мог исчезнуть — он был всегда.

Мимо проползала Гусеница. Медленная, зелёная, с маленькими глазками.

— Гусеница, — тихо спросил Ветерок. — Ты знаешь, кто ты?

— Конечно, — удивилась Гусеница. — Я — Гусеница. Я ем листья, я ползу по веткам, я скоро стану бабочкой. У меня есть тело, я чувствую каждый свой миллиметр. А ты разве не чувствуешь?

— Нет, — прошептал Ветерок. — Я ничего не чувствую. Я дую — и всё. Но себя — не чувствую.

Гусеница посмотрела на него с жалостью. Она не знала, как помочь. Она поползла дальше, оставив Ветерка одного.

Наступил вечер. Солнце садилось за горизонт, раскрашивая небо в розовый и золотой. Ветерок сидел на верхушке старого дуба (он умел сидеть, хотя это было просто завихрение воздуха) и смотрел на закат.

— Почему я такой? — думал он. — Зачем я нужен, если меня никто не видит и я сам себя не чувствую? Ручей видит себя в своих берегах. Облако видит себя в небе. Гусеница чувствует своё тело. А я — ничто.

Он заплакал. У ветра нет слёз, но если бы были, они упали бы на листья дуба крупными каплями. Вместо слёз по полю пронёсся холодный, тоскливый порыв, от которого цветы закрыли лепестки, а птицы встревоженно зашевелились в гнёздах.

Старый Дуб, на котором сидел Ветерок, скрипнул ветвями.

— Что ты плачешь, малыш? — спросил Дуб скрипучим, но добрым голосом. Он был очень старый, видел много вёсен и зим и понимал даже то, чего нельзя потрогать.

— Я не знаю, кто я, — всхлипнул Ветерок (ветер всхлипнуть не может, но листья дуба задрожали, как будто их кто-то гладил). — Я не могу себя ощутить. Я есть, но меня нет. Я пустота.

Дуб помолчал. Потом сказал:

— А ты попробуй дуть сильнее. Очень сильно. Так сильно, как только можешь.

Ветерок удивился, но послушался. Он собрал все свои силы, все свои невидимые мускулы (которых у него не было) и рванул вперёд.

Он дул, дул, дул — изо всех сил. Трава пригнулась до земли, ветки дуба заскрипели, пыль поднялась столбом. Ветерок старался так, что даже запыхался (хотя чем дышит ветер — непонятно).

— Ну как? — спросил Дуб. — Ты чувствуешь себя сейчас?

Ветерок остановился, прислушался к себе… и снова ничего не почувствовал. Только усталость, но усталость — это не ощущение себя. Это просто пустота внутри пустоты.

— Нет, — прошептал он. — Ничего.

— Тогда дуй ещё сильнее, — сказал Дуб. — Может, когда ты столкнёшься с чем-то очень твёрдым, ты поймёшь, какой ты.

Ветерок разогнался и со всей силы ударился о скалу, которая стояла на краю поля. Он бился об неё снова и снова, пытаясь почувствовать границы своего тела. Но скала оставалась скалой, а он — ветром. Только расшибся, рассыпался на мелкие дуновения и снова собрался воедино.

— Я не могу, — заплакал он. — Я всегда буду пустотой.

Дуб вздохнул. Ему было жаль маленького ветерка.

— Знаешь, — сказал он наконец, — может быть, твоя беда в том, что ты ищешь себя там, где тебя нет. Ты хочешь увидеть себя глазами, но ты не для глаз. Ты хочешь потрогать себя руками, но у тебя нет рук. Ты — это то, что чувствуют другие.

— Но я хочу чувствовать себя! — закричал Ветерок. — Я хочу знать, что я есть, даже когда никого рядом нет!

— А ты есть, — тихо ответил Дуб. — Ты есть всегда. Просто ты по-другому устроен. Ты — дыхание мира. Без тебя трава не шелохнётся, облака не поплывут, семена не улетят на новые поля. Ты нужен. Но нужен не себе, а другим.

Ветерок замолчал. Он не знал, радоваться этому или грустить ещё сильнее.

Ночь опустилась на поле. Стало темно и тихо. Ветерок замер — он почти не двигался, только чуть-чуть колыхал травинки, чтобы не сойти с ума от неподвижности.

Утром пришла девочка.

Маленькая, в ситцевом платьице, с растрёпанными косичками. Она бежала по полю, собирала ромашки и напевала какую-то песенку. Ветерок смотрел на неё сверху и думал: «Вот она — видит себя, чувствует своё тело, знает, кто она. Счастливая».

Девочка остановилась, подняла лицо к небу и закричала:

— Ветерок! Ты здесь? Поиграй со мной!

Ветерок вздрогнул. Его кто-то звал? Его?

Он робко подул. Совсем легонько, чтобы не спугнуть.

Девочка почувствовала дуновение, засмеялась и закружилась на месте.

— Щекотно! — закричала она. — Ещё! Ещё!

Ветерок обрадовался. Он подул сильнее — её волосы разлетелись в стороны, платьице надулось пузырём. Девочка смеялась, раскинув руки, и ловила его лицом.

— Я тебя чувствую! — кричала она. — Ты тёплый и ласковый! Ты мой друг!

Ветерок замер. Он почувствовал… нет, не себя. Он почувствовал ЕЁ. Её радость, её тепло, её доверие. И вдруг ему показалось, что в груди (где у ветра ничего нет) что-то ёкнуло.

Девочка прилегла на траву, закрыла глаза и прошептала:

— Погладь меня, ветерок.

Ветерок наклонился (если ветер может наклониться) и очень-очень нежно провёл по её щеке. Она улыбнулась во сне.

И тут Ветерок понял. Он не может ощутить себя — никогда не сможет. Но он может ощущать других. И они могут ощущать его. Он есть в их чувствах, в их улыбках, в их «щёкотно» и «погладь меня».

— Наверное, — подумал Ветерок, — я и есть это. Я — то, что чувствуют другие, когда я рядом. Я — это их радость.

Он посмотрел на спящую девочку, на поле, на облака, на старого дуба, и впервые за всю свою жизнь ему не захотелось плакать.

— Я есть, — прошептал он. — Просто я невидимый. Но я есть.

Он подул легонько — травинки зашевелились, словно закивали ему. Облако на небе чуть сдвинулось, будто помахало. А девочка во сне улыбнулась ещё шире.

Ветерок остался сторожить её сон. Он сидел рядом (насколько ветер может сидеть) и думал о том, что, наверное, быть невидимым не так уж плохо. Главное — чтобы тебя кто-то чувствовал.

А если никого нет рядом — можно просто дуть. Дуть и знать, что где-то есть трава, которая ждёт твоего прикосновения, и облака, которые без тебя не сдвинутся с места.

— Я — это движение, — сказал себе Ветерок. — Я — это жизнь.

И впервые он не почувствовал пустоты. Потому что пустота — это когда никого не любишь. А он только что полюбил эту девочку. И поле. И весь мир.

Так и живёт с тех пор этот Ветерок. Иногда он грустит — когда долго нет никого, кто бы его позвал. Но потом он вспоминает, что мир огромен, и где-то обязательно есть тот, кто закроет глаза и прошепчет: «Погладь меня, ветерок».

И он летит. Потому что он — это не пустота. Он — это нежность.