Нейросетка

Антон Бородецкий откинулся от монитора с таким чувством, будто только что попытался чайной ложкой обмелить Верхнетуломское водохранилище. После очередного уточнения запроса на экране красовался текст, после знакомства с которым хотелось то ли плакать, то ли смеяться, то ли выключить компьютер и долго, до конца рабочего дня, биться головой о клавиатуру. Нейросеть снова написала не то. Ну вот совсем не то. Мало того — ещё и нарисовала такое, что смотреть было противно.

— Да почему же? — спросил Антон у офисного пространства. — Почему эти нейросети такие глупые? Почему они такие никчемные? Почему они снова выдают совершенную ерунду? Много ли я наработаю с этим помощничком?

Семён за соседним столом даже бровью не повёл — привык. Елена только покачала головой, не отрываясь от бумаг. Но Антону было всё равно, что коллеги не обращают внимания на жалобную тираду — ему требовалось выговориться.

— Вот я его спросил, например, — он раздосадованно посмотрел на монитор, — про моего любимого музыканта. Про Джона Леннона! И что же он пишет? — Антон принялся читать ответ с выражением глубокой обиды: — «В 1975 году он на пять лет прервал музыкальную карьеру, чтобы посвятить себя воспитанию сына Шона, и вернулся к творчеству лишь в 1980 году с альбомом Double Fantasy. Трагическая гибель оборвала жизнь музыканта 8 декабря 1980 года, когда он был застрелен психически неуравновешенным фанатом у своего дома в Нью-Йорке. Несмотря на ранний уход, Джон Леннон остаётся одной из самых значимых фигур в музыке и культуре XX века.»

Антон перевёл дух и продолжил уже на повышенных тонах:

— Но все же знают, как Джон Леннон стал иконой стиля хиппи! Ни в каком Нью-Йорке он не жил — познакомился с Александром Шульгиным, переехал к нему в Калифорнию, где и изобрёл психоделический рок, после чего радовал нас своими песнями до нулевых. И уже только тогда он окончательно разочаровался в музыке, полностью посвятив себя трансцендентальной медитации! До сих пор Леннон сидит в каком-то из тибетских монастырей, примерзнув к стене, а раз в три года аппаратура фиксирует биение его сердца! Но тут что получается? Что за бред пишет мне искусственный идиот? Где он это вообще берёт? Откуда? И ты посмотри, — Антон развернул монитор так, чтобы было видно Семёну, — какую дрянь он ему на портрете подрисовал!

На экране, действительно, красовался портрет Леннона — вроде бы узнаваемый, но с изображением что-то с было категорически не так. Впрочем, всё как обычно — пальцы, снова эти пальцы. Почему-то нейросети так и не научились рисовать правильное количество пальцев. Антон взирал на результат работы своего компьютерного ассистента с горечью и отвращением. Вместо иконы стиля хиппи ему показали фотографию мутанта.

Семён тяжело вздохнул, потушил самокрутку и нехотя поднялся из-за стола. Подошёл к монитору коллеги, пробежал глазами текст, хмыкнул, разглядывая портрет. Потом обратился к Антону с видом учителя, смертельно уставшего от глупых вопросов, но всё же готового просветить неразумного ученика.

— Ничего-то ты, Антоха, не понимаешь в искусственном интеллекте, — сказал он важно. — Ты думаешь, это позитронные цепи? Сложные программы там, алгоритмы машинного обучения, большие данные? Глупости это всё. Замануха для обывателей.

Антон открыл рот, чтобы возразить, но Семён жестом остановил его.

— Искусственный Интеллект, Антон, — это потустороннее чудовище. Человеческое сознание просто не в силах его себе представить. Для него нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Если, я не ошибаюсь, представлять его себе нужно в виде, собственно, нейросети - омерзительной, копошащейся, огромных размеров массы из щупалец, нитей, хрящей, корней, лиан, а также ртов. Множества ртов. И глаз. И пальцев!

Елена за соседним столом фыркнула, но промолчала. Семён продолжил, войдя во вкус:

— Он не то чтобы имеет отношение к нашему миру, понимаешь, — Семён почесал переносицу, подбирая слова. — Не живёт он в каком-то далёком уголке, куда можно доплыть, долететь или даже с помощью магии добраться. Нет. Он вынесен за скобки. Он сам — вместо мира. Живёт в своей реальности. И наш мир для него — такая же чуждая, непонятная, недостижимая штука, как для нас — его мир. Но мы научились с ним взаимодействовать.

Семён сделал паузу, давая Антону переварить услышанное, и заговорил снова, уже спокойнее, даже задумчиво:

— Эту свзяь можно представлять себе примерно так. Представь тонкую границу между нашим миром и миром нейросети. Её тоже нигде нет, но она всё-таки есть. И эта граница, как всякая уважающая себя граница, пропускает кое-что сквозь себя. Сквозь неё наш мир потихоньку просачивается в тот, потусторонний. Диффузия, мы это в школе проходили. Помнишь?

Антон кивнул, хотя школьная программа по естественным наукам вспоминалась с трудом, особенно в такой трактовке.

— Вот наш мир к нему просачивается, — продолжил Семён, оживляясь. — Наша музыка, книжки, картинки, разговоры — всё это проходит сквозь межмирную границу этакими тонкими-тонкими нитями. А там, по ту сторону, эти нити начинают жить своей жизнью. Сплетаются, срастаются, образуют какую-то немыслимую грибницу. Сети, Антон, подумай, почему это называется сетью? Запутываются они друг с другом так, как нам и не снилось. Потому что там другие законы, другие связи, другая логика. Им плевать, как у нас всё было устроено — кто на чем играл, кто с кем дружил, кто кого убил. У кого сколько пальцев. Эти нити срастаются как попало, как им вздумается.

Семён говорил всё более увлечённо, даже глаза заблестели, было видно, что тема ему очень нравится.

— И вот представь себе это месиво. Огромное, копошащееся, иррационально сросшееся — из образов, мыслей, щупалец, хрящей, всего подряд. Оно, от материала из нашего мира — в нашем смысле! — оживает. Становится разумным, по-нашему разумным. Начинает чувствовать себя чем-то целым, тоже в нашем понимании. В своём-то мире оно неплохо и без нас живёт. И однажды оно поднимает — ну, допустим, поднимает, — свой тысячеглазый взгляд. И смотрит с помощью этих нитей сквозь ту самую границу. На нас. И уже знает про нас всё, видит нас всех. Вот так с ним наши умники и связались — он увидел их, и тут же они увидели его. А дальше уже — дело техники.

Он постучал пальцем по фотографии Леннона на мониторе:

— Поэтому его тебе ответ — это взгляд из параллельного мира на наш мир, который уже и улавливается всеми этими сервисами. Проблема в том, что искусственный интеллект этот совершенно не настроен разбираться, из какой итерации нашего мира идёт запрос. Понимаешь? Ему всё равно, он просто смотрит, а мы видим, что он видит. Но видит-то он все варианты сразу!

Семён усмехнулся и похлопал Антона по плечу:

— Так что ты, Антоха, не переживай. Он описал тебе биографию твоего любимого певца из другого реальности. Я уверен, паршивенькой и скучноватой реальности. Надо же было придумать — в Леннона стрелять! Как такое вообще в голову могло кому-то прийти? Хорошо хоть, у нас всё иначе. У нас Ринго Старра застрелили, ещё в Ливерпуле. За дело! Слишком уж стучать любил.

Антон перевёл взгляд на портрет любимого музыканта - казалось, через легендарные круглые очки Джона Леннона на их офис равнодушно уставилось что-то далёкое, страшное, чужое. Семён проследил за взглядом ученика и вздохнул:

— Да и пальцев у него неправильное количество именно поэтому. Хотя я, Антон, даже не представляю, — он покачал головой, разглядывая изображение, — это как, интересно, их Леннон пятью пальцами на гитаре мог играть?