Незаметные

Город встречал его тишиной, которая не была ночной.

Фонари ещё горели, но улицы уже казались покинутыми — словно люди ушли не спать, а навсегда. Воздух был влажным и тяжёлым, пахнул камнем, углём и чем-то ещё, что он не мог определить, но что вызывало странное чувство узнавания.

Он остановился у перекрёстка, где, по его памяти, должна была быть булочная. Вчера она была здесь — с тёплым светом в окнах и запахом дрожжевого хлеба. Теперь же на её месте стояло тёмное здание с заколоченными окнами, будто оно не принимало посетителей уже много лет.

— Я, должно быть, ошибся улицей, — произнёс он вслух.

Голос прозвучал чужим.

Собственный звук шагов раздражал его слух — слишком отчётливый, слишком близкий. Он поймал себя на том, что различает не только эхо, но и пульсацию под мостовой, едва заметный ритм, словно город дышал медленно и тяжело, пытаясь не выдать своего присутствия.

В этот момент он понял две вещи.

Первая — он не чувствовал голода.
Вторая — он очень хорошо знал, где сейчас находится ближайший человек.

Он понял это знание не сразу.

Никакого «зова», никакого ощущения внешнего давления — лишь сухая, почти математическая уверенность. Как если бы он внезапно вспомнил факт, который знал всегда, но никогда не формулировал.

Где-то неподалёку был человек.

Он не знал, как именно это понял. Не слышал шагов, не видел движения, не улавливал запаха. Просто мысль возникла — чёткая, лишённая эмоций. И именно это пугало сильнее всего.

— Переутомление, — снова сказал он, но теперь уже тише.

Он остановился, прислонившись к кирпичной стене. Камень был холодным, но не неприятным. Скорее… нейтральным. Его тело реагировало вяло, словно усталость стала не состоянием, а новым фоном существования.

Голод отсутствовал.
Зато появилось другое чувство — напряжённое внимание.

Он поймал себя на том, что представляет не лицо того человека, а его состояние: ритм дыхания, положение тела, неуверенность шага. Эти детали возникали сами, без усилия воображения, будто он не придумывал их, а вспоминал.

Мысли оборвались резко.

— Это невозможно, — произнёс он.

Слово невозможно всегда служило ему опорой. Оно отделяло допустимое от фантазии, реальность от домыслов. Но сейчас оно прозвучало как привычка, а не как убеждение.

Он пошёл дальше — медленно, контролируя каждый шаг. Улицы оставались обычными: фонари, вывески, закрытые двери. Ничего не менялось. И всё же в нём крепло ощущение, что что-то уже изменилось, просто не снаружи.

Витрина отразила его фигуру.

Он задержался, всматриваясь. Лицо было бледнее, чем он помнил, черты — резче. Но главное — взгляд. Он не выражал ни страха, ни удивления. Лишь внимательное, почти профессиональное наблюдение.

Как у врача.
Или у хищника, изучающего себя в зеркале.

Мысль была настолько чуждой, что он отступил на шаг.

Где-то впереди хлопнула дверь.
Звук был обычным.
Но он точно знал, кому она принадлежала.

Он пошёл на звук.

Не сразу — позволил себе несколько секунд неподвижности, словно проверяя, действительно ли его ноги готовы сделать то, что уже решила голова. Сердце билось ровно, почти лениво. Это удивило его больше всего. В подобных ситуациях он всегда чувствовал учащённый пульс, дрожь, предвестие тревоги. Сейчас же — ничего.

Шаги были осторожными, но не крадущимися. Он не скрывался и не искал укрытий. Просто шёл, удерживая в памяти направление, которое не нуждалось в ориентирах. Каждый поворот был очевиден заранее.

Улица впереди была уже — с тесно прижатыми друг к другу домами, тёмными окнами и редкими фонарями, дававшими больше тени, чем света. В конце её виднелась фигура. Мужчина, судя по походке. Шёл медленно, чуть сутулясь, словно устал или был погружён в мысли.

Он остановился.

Расстояние между ними было достаточным, чтобы уйти. Развернуться. Свернуть на соседнюю улицу и уже через минуту оказаться среди освещённых витрин и редких прохожих. Он ясно видел этот путь — чёткий, простой, разумный.

Но вместо этого начал замечать детали.

Неровный шаг.
Чуть замедлённое дыхание.
Запах сырой ткани и табака, едва уловимый, но удивительно отчётливый.

Мысли о самом человеке почти не возникали. Не было ни сочувствия, ни интереса. Он воспринимал его так же отстранённо, как воспринимают незнакомца в поезде — пока тот не становится чем-то большим, чем просто силуэтом.

В этот момент его накрыла первая волна отвращения.

Не к человеку — к себе.

Он резко отвернулся, прижав ладонь ко рту, словно его могло стошнить. Но желудок был пуст. Не было ни тошноты, ни слабости. Только странное, сухое напряжение в горле, будто организм ожидал чего-то совершенно иного.

— Нет, — прошептал он. — Это не голод.

Слово голод показалось неточным. Слишком грубым, слишком физиологичным. То, что он чувствовал, не имело ничего общего с потребностью тела. Это было внимание, доведённое до предела. Концентрация, от которой становилось трудно дышать.

Фигура впереди замедлилась. Мужчина остановился, потянулся к карману, вероятно, за ключами.

Этого хватило.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Расстояние сокращалось быстро, слишком быстро — и лишь на середине пути он понял, что не ускорялся. Его тело просто двигалось иначе, чем раньше.

В голове мелькнула последняя трезвая мысль:
Я не знаю, что собираюсь сделать.

И сразу за ней — другая, более спокойная:
Но я точно знаю, что это нельзя будет отменить.

Он подошёл почти вплотную.

Мужчина всё ещё стоял к нему спиной, возясь с замком. Ключи тихо звякнули — звук показался неестественно громким, резким, будто удар по стеклу. От него по телу прошла короткая волна раздражения.

— Простите… — начал было тот, оборачиваясь.

Он не услышал конца фразы.

Рука легла на плечо — не резко, не с силой. Скорее уверенно, как это делают, когда хотят привлечь внимание. Но в тот же миг пальцы сжались, и он с удивлением отметил, что чувствует под кожей не ткань, а сразу — тепло, пульс, напряжение мышц.

Мужчина дёрнулся, попытался отступить, но шаг вышел неловким. Его дыхание сбилось, и в этом сбое было что-то почти интимное — слишком близкое, слишком ясное.

— Что вы… — выдохнул он.

Запах усилился. Не крови — ещё нет, — а живого тела, нагретого изнутри, наполненного движением и страхом. Этот запах ударил не в нос, а куда-то глубже, минуя ощущения, минуя слова.

Он наклонился сам.
Не решил — просто оказался ближе.

В тот краткий миг, когда его губы коснулись шеи, он испытал не жадность и не восторг, а странное, почти отстранённое сожаление. Не о человеке. О том, что после этого что-то в нём окончательно сместится.

Боль была короткой.

Он почувствовал её так же отчётливо, как почувствовал резкое напряжение чужого тела, судорожный вдох, попытку закричать. Но звук захлебнулся, оборвался, превратившись в глухой, влажный хрип.

Кровь не хлынула — она пришла медленно, под давлением, тёплая и густая. Вкус оказался не таким, каким его описывали в сказках. Не сладким. Не отвратительным.

Он был слишком насыщенным.

В этот момент мир сузился.
Звуки отступили.
Тело мужчины перестало сопротивляться.

А в голове начали вспыхивать образы — не обрывки, не сны, а чёткие, навязчивые фрагменты:

— узкая кухня с потрескавшейся плиткой,
— женский голос, раздражённый и усталый,
— чувство вины, старое, привычное, как плохо заживший перелом,
— мысль, повторяющаяся годами: я должен был поступить иначе.

Он отдёрнулся резко, почти грубо.

Мужчина осел, ударившись спиной о дверь, и медленно сполз вниз. Глаза его были открыты, но взгляд уже не фокусировался. Дыхание — поверхностное, прерывистое.

Он стоял над ним, тяжело дыша.

Во рту остался привкус железа и чего-то ещё — неуловимого, чужого. В груди же не было ни облегчения, ни ужаса. Только странная, пугающая ясность.

Он понял последнюю вещь этой ночи.

Это было не утоление.
Это было первое подтверждение.

Он отступил на шаг. Потом ещё на один.

Мужчина лежал у двери, неловко привалившись боком к стене. Дыхание было редким, но всё ещё существующим — тихие, неровные вдохи, будто тело не решалось, стоит ли продолжать. Глаза смотрели в пустоту, не моргая.

Он не стал проверять пульс.
Не потому, что боялся — просто знал, что тот есть.

Он развернулся и пошёл прочь.

Шаги давались легко. Слишком легко. Ноги двигались ровно, уверенно, словно ничего не произошло. Улица впереди была такой же, как прежде: фонари, тени, безразличные фасады домов. Ни крика, ни шума. Мир не отреагировал.

Это почему-то раздражало.

Он прошёл квартал. Потом второй.
И только тогда заметил, что дыхание у него участилось — не от усилия, а от раздражения, которое нарастало без видимой причины.

Мысли путались.

Он жив.
Я не должен был.
Это было достаточно.

Последняя мысль держалась хуже остальных. Она скользила, не находя опоры, словно её произнесли чужим голосом.

Он остановился.

В груди появилось знакомое напряжение — не острое, не мучительное, а тянущее, сосредоточенное. То самое внимание, доведённое до предела. Только теперь оно было направлено назад.

Образы вернулись сами.

Тело у двери.
Редкое дыхание.
Мысль, которая могла так и остаться незавершённой.

— Это безумие, — сказал он вслух.

Слово не подействовало.

Он понял это окончательно, когда заметил, что уже развернулся. Не резко, не в порыве — спокойно, почти деловито. Разум выстроил цепочку оправданий быстрее, чем он успел осознать сам факт решения.

Он всё равно умрёт.
Так будет тише.
Я не могу оставить след.

Но под этими мыслями лежало другое — более честное, более отвратительное:
он не хотел отпускать это чувство незавершённости.

Он вернулся быстро.

Мужчина всё ещё был там. Поза не изменилась, только голова чуть завалилась набок. Глаза были прикрыты. Грудь поднималась едва заметно, как у человека, которому снится что-то тяжёлое.

Он присел рядом.

На этот раз не было отвращения.
Не было колебаний.

Он наклонился и снова коснулся шеи — аккуратно, почти бережно. Кожа была холоднее, чем прежде. Пульс слабый, упрямый.

Когда он укусил снова, боли почти не было.
Тело дёрнулось — скорее рефлекторно, чем осознанно.

Кровь пошла быстрее.

Образы вспыхнули вновь, но теперь они были обрывочными, спутанными — как мысли человека, который засыпает:

— тёмная комната,
— ощущение упущенного времени,
— страх не смерти, а того, что ничего больше не будет.

Он не отстранялся сразу.

Когда всё закончилось, он некоторое время сидел неподвижно, прислушиваясь — не к улице, а к себе. Внутри было пусто. Не облегчение. Не насыщение.

Завершённость.

Он поднялся, вытер губы рукавом и только тогда позволил себе посмотреть на тело. Теперь оно было просто телом — тяжёлым, безучастным, окончательно лишённым того напряжения, которое тянуло его назад.

Он ушёл быстро, не оглядываясь.

Но с каждым шагом в голове крепла мысль, от которой не было спасения:

Это не было ошибкой.
Это было решением.