Незваный гость

Фото мутанта, застывшего в нерешительности.

Через мгновение он будет убит офицером,
сопровождавшим нашего корреспондента.

Территория, 05.03.20**

(имя автора скрыто в целях безопасности)

О твоем проявлении мне прочирикала сизокрылая мышка-норушка. Прозябая на продавленном диване в пустой почерневшей комнате среди застывших в воздухе кристалликов пыли, я ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знал, и, казалось, много-много
лет не покидал квартиру. И, надо признаться, был этим вполне доволен.

Проскрипели драные половицы, пусто сверкнул лучик Звезды сквозь грязное оконце, легкий холодок
из-под приоткрытой двери пробежался по ногам.
Я кое-как продрал глаза. Мои легкие непривычно надувались, поглощая пыльный воздух; гадкие кристаллики щекотали нос, из-за них першило в горле.

Если твое проявление – правда, то все изменится.

Комнаты, сквозь которые я проходил, были облеплены черными копошащимися сгустками мокриц, комьями паутины, кучками крысиного помета и черт знает еще чем. В коридоре, прямо под дверью, покоился обглоданный скелет собаки. Петляющая лестница, подшучивая гулким эхом над тяжелыми шагами, вывела меня во двор, где

Звезда добивает последние остатки снега. Зима заканчивается, и вот – сезон лета. Небо вновь чистое, лишь изредка проплывает одинокое облачко. Повсюду лужи, грязь и слякоть. Но это ненадолго.

Мы все держим в карманах твое приглашение – собрались посреди нашего дворика, стоим, спорим. Трехголовый Люцик, виляя хвостом, поигрывает
с костью. Я смеюсь. Все смеются, но как-то сухо, натянуто, не от сердца. Ветер посвистывает среди поредевших спин. Не вижу краснощекого Семена, угловатого Тему и незамолкающую Веру. Верка – трещотка. Без нее совсем тоскливо.

Ты продолжаешь говорить, и, в конце концов, наш дурашливый смех перерастает в задумчивое мычание, осмысление, перекатывание идеи на кончике языка. Надо же, какие планы…

моя голова взорвалась фейерверком мыслей
и воспоминаний: они накладывались друг на друга, сбивались в кучу, раскалывались на осколки, срастались во что-то новое, достраиваясь на ходу, выделяя краткие эпизоды радости и застилая пеленой позабытое; и совершенно невозможно стало понять – где реальность реальна, а где додумана.

Во двор медленно закатывается ржавый Уазик. Из салона, горделиво выставив в опущенное стекло локоть, на нас посматривает местный участковый.

Зачем мы собрались здесь?

Что задумали на этот раз?

Машем ему руками – он медленно уезжает.
Мы продолжаем.

Бледнолицый, будто при смерти, Серега расправляет на старом покосившемся столике карту, призывает всех к себе. На карте, грубо очерченной
по краям, сияют земли Территории. Кривые вены дорог изгибаются, переплетаясь друг с другом, уходят
в «зеленку» и пропадают там, или вырываются, ветвятся, вырастают в разлохмаченное дерево.
Над столом висят миниатюрные голографические модельки аномальных зон – они медленно двигаются, вращаясь, по трудно предсказуемой траектории.
Все, что находится на землях Территории, безостановочно двигается. Если стремится жить.

Кроме самого центра, окруженного непроглядным куполом тумана. Серега тычет в него, смеется. Действительно – сосок марсианки.

Повинуясь твоему голосу, он ведет бледным пальцем по карте.

Я все понял и не хочу в этом участвовать.

Лица парней и девчонок тоже мнутся
в размышлениях. Даже Серега не до конца уверен…

Покосившийся деревянный грибок скрывает твою улыбку, но ты наверняка улыбаешься. Никогда
не выбраться из этого дерьма, в котором копошишься каждый день, если сейчас не рисковать – твой голос холодит меня, несмотря на припекающую Звезду.

Я знаю. Мне надо подумать и решиться. Нам всем надо подумать. Соберемся завтра…

Жуткий зуд охватил все мое непривычно опухшее тело. Кожа ссохлась, потрескалась, кровоточила, я сдирал ее ногтями, из-под корки тут же сочился, капал желтоватый, смрадный гной. Разодранная шея вздулась и посинела. Я стонал, выл, катался по земле, но чертов зуд не отступал, и не было надежды на покой.

Не вспомнить, когда это все прекратилось, но неожиданно для себя, я застыл в звенящей тишине, совершенно не чувствуя кожи. Возникла другая проблема – глаза ничего не видели. Кажется, размахивая руками, пытался нащупать хоть какую-то опору, но все мои попытки были неудачны – запутавшись в непослушных ногах, я падал, вставал и уже терял изначальное направление, а потому, вполне вероятно, кружил юлой на одном месте. В одно мгновение что-то обвилось вокруг меня, сжало, лишило всякой возможности движения, держало крепко и не отпускало.

Выручила меня волчица – трехногая, худющая настолько, что ребра, казалось, вот-вот разрежут тонкую плоть и вырвутся наружу – она разгрызла опутавшие меня лианы, словно поводырь, ухватила за штанину и поволокла за собой.

Так, я оказался на заброшенной фабрике.

Мысли, мысли, мысли по тропинкам мимо дома, через скверчик, вдоль забора; рядом мертвые вожди – руку к сердцу приложи; смотрят мертвые высотки, и петляют следом тропки; и бегут без остановки, шевеля усами в стопке тараканы, тараканы, тараканы и сверчки – мысль на полку положи; нет для сердца покоения в мире гнилостного тленья, смотрят мертвые строения – глаз потерянное племя; так идем без промедления, так идем без омерзения, так идем без вдохновения кто куда из сердца вон.

Решаются не все. У каждого свои причины, мои – в конверте, распечатанном на кухне. Наверное, он лежит там до сих пор.

Мы сидим на блокпосте уже третий час – собрались в кружок, общаемся с военными. Они жалуются на скуку. Говорят, что дайся им удачный случай – пошли бы вместе с нами. Мы киваем, скалим улыбки и чередуем анекдоты.

Часы бьют десять, дует слабый ветерок, над крышей чирикают воробьи. Дождя давно нет, и сухой воздух, напитанный вонью асфальта, ржавчины и крема солдатских ботинок, щекочет горло, заставляя обращаться к фляге все чаще.

С крыльца КПП кричит дежурный, пара вояк размыкает круг и удаляется. Мы спрашиваем – что там? Ответа нет.

Иду выглянуть. Вижу тебя вдали, возле колонны; рядом мечутся солдатики – что-то затаскивают, что-то вытаскивают. Ты оборачиваешься и салютуешь мне. Скоро выдвигаемся…

На заброшенной фабрике я оказался не один. После того как глаза вновь стали хоть что-то видеть, мне предстал во всей красе мой новый сосед – низкорослый, коренастый, с опухшей, будто от недельной пьянки, рожей, в черном, промасленном плаще, с натянутым на несуразно огромную голову капюшоном, вечно бормотавший себе под нос, размахивавший непропорционально короткими руками, и не способный посидеть на месте хотя бы пять минут. Я назвал его Петровичем – по аналогии со знакомым сантехником. Мы разъяснялись друг с другом жестами, поскольку он моих слов не понимал, а сам давно утратил возможность говорить.

Петрович радостно нас встретил, гладил волчицу, а после, забавно шевеля ногами, удалился вглубь темного коридора, ведущего куда-то вниз. И вновь вернулся, чтобы ухватил меня за рукав и настойчиво потянуть за собой.

Его берлога являла жалкое зрелище – куча хлама была свалена в одной комнате, представлявшей собой подобие птичьего гнезда – здесь и старые, подсгнившие коробки, и заплесневевшие матрасы, на которых все же было на удивление приятно спать, и стопки пожелтевших газет, и ржавый, не работавший холодильник, и сломанное кресло, и пустая фоторамка на стене. Все это надолго стало моим новым домом.

Насущной проблемой был голод, поскольку, переворошив весь рюкзак, чудом оставшийся при мне, я, к своему удивлению, не нашел ничего съестного. От тушенки меня воротило, шоколад застревал в горле, кашель рвал мои легкие, а Петрович, глядя на эти потуги, ржал, как конь.

Принятие себя, как мутанта, далось нелегко. Я подолгу стоял, упершись головой в стену, и, закрыв глаза, размышлял о случившемся.

Но голод довольно скоро сместил акценты…

Тося – так я решил назвать волчицу – охотилась на крыс, и вполне успешно. Она приносила тела ко мне и оставляла у ног; я с жадностью откусывал головы, довольно похрустывал черепками на зубах, после всасывал теплые внутренности через разорванную шейку, а покрытую жесткой шерстью кожу отшвыривал. Взамен любезно позволил Тосе отгрызть мои посиневшие пальцы ног и сильно разбухшую правую кисть – так и подружились.

Однажды, на фабрику забрел черный пес – он был высок, почти полутора метров в холке, хорошо упитан, его шерсть лоснилась, лапы упруго пружинили от земли. Вся его стать и весь его взгляд кричали о неописуемой мощи… После того как мы с Петровичем и Тосей обглодали все кости, я понял, что нужно двигаться дальше. Тем более, что Петрович как-то замкнулся в себе, косо поглядывал и вообще старался не находиться со мной в одной комнате.

Граница резко заканчивается, Звезда бьет прямо в глаза сквозь бронестекло. Три секунды на скорости ста километров в час, и вот она – Территория.

Ничего же не меняется, правда? Мы на той же дороге, в той же машине, тем же составом… Ты смеешься. Но я смотрю на карту и вижу, что все немного не так. Это сложно передать словами – сразу возникает ощущение нескладности, будто пытаешься пересказать сон, такой ладный и теплый до момента пробуждения. Ты просто чувствуешь, что теперь все иначе. По-другому.

Нас почти сорок человек – парни и девчонки в рассвете сил, задорные старички и смышленые подростки. Мы мчим в колонне из семи машин, хорошо вооружены и полны надежд.

Останавливаемся на отдых в полуразрушенной деревне. Пара домов уже занята группой японских туристов, которые немедленно выходят к нам знакомиться и фотографироваться. Все они разодеты в пятнистые пестрые одежды, очень общительны и довольно приставучи.

Вечер проходит замечательно.

Я сцепляюсь языками с их гидом – мужиком за сорок, зарабатывающим подобными экскурсиями. Он пеняет мне на традиции – мол, новое время, потерянные люди. Территория страдает – она гниет от такого наполнения. Я не соглашаюсь, спорю, хоть и понимаю, что бессмысленно. Каждый остается в своем уютном погребке, где каждая баночка подписана и имеет какое-то значение…

Ты идешь ко мне, и за твоей спиной бесследно исчезают пройденные улочки, деревянные мостики, разросшиеся скверы и затихшие парки. Скоро ты будешь рядом, но я пока не готов… мне нужно время.

Дорога бежит вперед, петляет, будто асфальт поблескивает черным полотном. Но это – Территория. Никто не знает, где окажется, ведь дорога сама по себе, а мчащие по ней сами по себе. Кажущаяся сопричастность – иллюзия, а потому старые, прописанные в книжках байки все-таки просто байки, либо работают где-то там, не здесь, поскольку даже самая непохожая на первый взгляд тропа может удивительным образом оказаться все той же заезженной щебенкой, исхоженной взад и вперед, изученной до последнего камушка.

Я сижу и смотрю в окно, за которым проносятся куцые деревья. Ты сидишь рядом, уронив голову на стекло, и чутко дремлешь. Бледный Серега оборачивается с пассажирского сиденья, и, приставив палец к губам, показывает на карту. Водитель хмуро всматривается в горизонт. Вскоре сигнал тревоги раздается во всех машинах разом.

Почувствовал силу я совершенно случайно – когда на нас с Тосей нарвался матерый секач. Бешеные глаза, пена, свисающая с клыков, взъерошенная шерсть… Он бросился на меня, и все, что я смог сделать – это выставить ногу, в надежде защититься, но не помогло. Кабан подмял меня, ударил клыками под ребра, подбросил в воздух, и когда я вновь рухнул на землю, принялся топтать мое тело. Которое, неожиданно, не поддавалось. Боль не чувствовалась, только упругое желание ударить в ответ. Руку выбросил с чудовищной скоростью – сам удивился – и череп кабана лопнул, как упавший с машины переспелый арбуз. Мы с Тосей разделили добычу. Мы жрали. И жрали не останавливаясь.

Следующей мы сожрали огромную «сепиидаю». Проходя мимо той бурной речки, на которой были встречены новые знакомые, Тося взвыла и рванула вдоль берега, перебирая по песку тонкими лапами. Я побежал за ней. «Сепиидая» вылезла из воды – под три метра в длину, жирная, сочная. Она зря размахивала своими клешнями… Уцепившись за одну из них, я с громким чавкающим звуком вырвал ее из тела. «Сепиидая» взвыла, затрепыхалась, попыталась нырнуть обратно в воду, где сильное течение помогло бы ей, но не успела.

Здесь мы чуть было не поссорились с Тосей. Остался последний кусок, и никто не хотел уступать. Волчица впилась зубами и тянула, что было сил, а я стоял и прокручивал в мыслях различные варианты как бы так аккуратней снести ей голову. Но что-то внутри меня останавливало. Тося, довольно повизгивая, доедала желанный кусок; я оторвал для себя часть хитиновой лапы – крепкой, словно кирпич – повыковыривал внутренности и взял на вооружение. «Сикаридая», выскочившего на меня из песка, я просто пробил этой лапой насквозь. Довольно хохотнул, осознавая свою могучесть, и двинулся дальше.

На всей скорости влетаем в чертову карусель. Дорога заводит нас в промзону, где со всех сторон окружают серые здания складов, ржавые крыши сараев и покосившиеся пристройки. Мы выскакиваем из машин.

Воздух пропитан озоном. Тонкие иголочки впиваются по всему позвоночнику; я вижу, как девчонки хватаются за волосы…

Укрыться негде, времени совсем нет, и мы не знаем, что делать.

Приготовиться!

В небе разрастается паутина молний. Она не исчезает, как при обычной грозе, нет. Этот электрический узор растет, сияет все ярче, сопровождается угрожающим потрескиванием. Мы бежим в сторону склада. Несколькими колоннами, стараясь контролировать обстановку. Разом мои ноги подкашиваются, и я просто падаю мешком на землю. Оглядываюсь – все лежат.

Две машины взрываются одна за другой, осыпая нас ливнем осколков. Мне везет, моему соседу, долговязому пареньку, лет двадцати, осколок пробивает насквозь щеку и разрезает язык. Кажется, он вопит, пытаясь вытащить кусок стали, но я не слышу. Гром накатывает и накатывает. Земля трясется, трава местами вспыхивает и начинает гореть.

Мы ползем к большому кирпичному складу. Двоих потеряли, один, скорее всего, тоже нежилец.

Буря длится недолго. Мы переживаем ее под крышей, но все это – только начало. Территория видит нас, чувствует нашу кровь, питается нашими эмоциями.

Ожидаемо хлынувших «сикаридаев», мы встречаем дружным огнем. Поток свинца сносит первую волну, но вторая уже окружает склад. Разделяемся. Небольшая группа вместе с тобой перебегает к другому строению – одноэтажному, низенькому, с покатой крышей – и оттягивает часть мутантов на себя. Мы закрепляемся на складе, отбиваем основную атаку.

Полуметровые, юркие, они уже окутывают своей паутиной все здание. Их лапы с противным чавканьем перебирают по внешним стенам. Тех, кто прорывается внутрь – через приоткрытые ворота, или подпотолочные окна – мы отстреливаем. Это не сложно, главное – не прекращать огонь. «Сикаридаи» – не роботы, и легко гибнут от пуль.

Я трачу слишком много патронов – говорю себе.

Снаружи рвутся гранаты. Мы решаем пробиваться на помощь. На ходу мне суют в руки полный барабан, – девяносто, разом не трать! – и вот мы снаружи, под лучами Звезды. Дело плохо. Твоя группа всем составом на крыше в окружении. Рядом со мной хлопает «подствольник»; заряд оголяет пятачок в плотном кольце мутантов, и часть из них, обожженная, побитая осколками, переключается на нас. Мой автомат кипит, выплевывая раскаленный свинец. «Сикаридаи» всюду: прямо перед нами, сзади на крыше склада, слева и справа на земле…

Я трачу слишком много патронов.

Довольно быстро понял, что все, чем жил раньше утеряно, и, как говорится, возврату не подлежит. Среди людей не затеряться – они, завидев меня издалека – ковыляющего на вздувшихся ногах-баллонах – открывали огонь. Просто отпугивали, не давая подойти. Другие мутанты и аборигены Территории обходили меня стороной, чувствуя какой-то подвох, и тоже не признавали за своего.

Деревни, блокпосты и привычные стоянки стали недоступны; открытые пространства навевали тоску и скуку; ничего не осталось делать, как свыкнуться с одиночеством.

Когда не осталось ничего – я стал строить этот город. Как паук плел паутину улиц и перекрестков, негодуя, поплевывал через плечо, покуда шло наперекосяк, подравнивал, подкрашивал, пристраивал; как асцидия первым делом пожрал свой мозг, а после – забился в комнатушке и забылся навсегда.

И все же я научился контролировать голод, да и мне попросту наскучила охота. Однажды, выйдя к одной деревеньке, увидел группу туристов и застыл в нерешительности. Я стоял на окраине, у заборчика, рядом с потрепанным «Уралом», задумчиво почесывая распухшую ступню хитиновой клешней, и ждал, что будет дальше. Один из них заметил меня и медленно подступил, поднимая руки – это было более чем наивно, но я не собирался причинять ему вреда. Он задал пару каких-то вопросов, но мой слух отвык от человеческой речи, а попытка ответить показала, что слова, затерявшись среди складок мутировавших связок, отныне выходят куцыми, смазанными, шепелявыми и чуть слышными. Парень медленно достал телефон и показал мне. Я кивнул и грозно поднял руку с надетой на нее лапой «сепиидаи», наморщил лоб, застыл позируя. Мигнула вспышка, и довольный парень, раскланявшись, удалился к своей группе, чтобы через неделю, по возвращении домой, набросать статью и направить в местную газету, где умудренный редактор, потягивая кофе из бумажного стаканчика, поправит, подрежет, сдобрит купюрами и выпустит в колонку на предпоследней странице что-то гладкое и легко читаемое, лишь отдаленно смахивающее на изначальный текст. И все, что, скорее всего, врежется в память читателю – это подретушированное фото. Но и оно забудется.

Территория подцепляет нас слишком рано, к этому готовы не все. Мы разделяемся. Большая часть, около двадцати человек, отказывается продолжать путь. Они остаются копать могилы, вывозить раненых, а после вернутся домой.

Наша машина сгорела, и нам приходится тащить весь скарб на своих плечах. Я еле переставляю ноги, тупо пялюсь вдаль и занимаю себя отвлеченными мыслями. День заканчивается. На небе уже поблескивает холодный месяц. Ветра практически нет, наш водитель бы сказал: «штиль», но уже не скажет.

До леса добираемся за полночь. Сбрасываем рюкзаки и валимся на изрезанную корнями землю. Кажется, я только закрыл глаза, а уже вновь шагаю след в след по узкой тропе. Лес окружает, давит, посылает лживые звуки, заставляет петлять на месте. Мы останавливаемся, Серега изучает карту и сообщает, что леса на ней нет. Карта Территории – не сама Территория. Откуда здесь этот лес? Необычный лес… Деревья растут вкривь и вкось, но нисколько не мешают друг другу. Ни одна из светло-лиловых ветвей не сцепляется с другой, не прорезает пульсирующую кору, не сбивает яркий, пятнистый лист. В этом многоэтажном мире разнокалиберных веток и кустов шуршит жизнь.

Я все снимаю на телефон, даже выхватываю полет двухголовой белки. Не знаю зачем, просто для себя.

Тропа после трехдневной пытки все же выводит нас к берегу речушки, где у самодельного причала мы чуть не устраиваем перестрелку; но все заканчивается миром, и наши новые друзья – рыжеволосый Кузьма и двойняшки Александр и Аня – присоединяются к нам. Я с радостью делюсь своими припасами – берите, берите, не отказывайтесь, а то ноги уже не несут! Они заворожено слушают нашу историю, покачивая головой. Они никогда не попадают в такие передряги.

Ты сидишь на краю причала, свесив ноги в бурный поток ледяной воды, смачиваешь ладонь и проводишь по уставшей шее.

Нас теперь двенадцать.

Эта деревня уже догорала – мы проходили здесь пару дней или недель назад. Здесь нас докучали приставучие японцы. Хотя, все деревни на одно лицо. Сейчас я стоял в самом центре тлеющего пожара – со всех сторон обдавало нестерпимым жаром, но, будто кожный аллергик, я чувствовал сотни микроскопических оргазмов по всему телу – на шее, на лопатках, на бедрах и пояснице, на раздувшихся икрах и на облысевшей макушке. Волны небывалого наслаждения накатывали, нежно ласкали, крепчали, накалялись до предела, перерастая в нестерпимую тупую боль; кожа вскипала волдырями, которые с тухлым хлопком взрывались, выпуская струйки грязно-бурой жижи, стекавшей по всему телу. Я отходил в сторону, усаживался на травку под деревом, отдыхал несколько часов, покуда не восстанавливался, а потом вновь шел в самое пекло, как тот самый аллергик, который прерывает душ только ради того, чтобы снова встать под обжигающие струйки воды, раздражающие больную кожу, но приносящие странное, несравнимое ни с чем удовольствие.

С другой стороны деревни зиял огромный обрыв, оголяя скрытые под деревянными постройками могильные кресты.

Врет ли карта, что мы практически дошли? Серега разворачивает потрепанный холст – его края обуглены, голографические аномалии подрагивают, изредка исчезая и вновь проявляясь в отдалении. Осталось меньше километра – впереди непроглядная стена – мы решаемся остановиться на ночлег, хоть Звезда еще на небе, чтобы идти в прорыв на рассвете. Разжигаем костры. Устанавливаем лагерь: две палатки, лежаки, стульчики для дозорных, уборная…

Жизнь кипит, когда все в работе и делают одно общее дело.

Серега сидит с новичками, и так незаметно подзывает меня. Присоединяюсь, встаю рядышком, подставляю руки к огню, слушаю.

Рыжеволосый Кузьма травит смешные анекдоты, не обходится и без истории о счастливчике Сове, рассказанной с таким вдохновением, что мы с Серегой ухохатываемся, держась за животы, хоть и слышим ее не в первый раз. Потом Кузьма уходит – его интересует кипящий в котелке ужин.

Я теряю нить разговора, зарываясь в свои мысли. Изредка попинываю вылетающие головешки. Обвожу взглядом лагерь.

Ты опять где-то вдалеке, будто и не с нами.

Зачем, зачем ты здесь? Я не хочу вспоминать, не хочу помнить… хочу забыть, забыть… проснуться, открыть глаза – вот он я – здесь, и здесь всегда был… вот он мой город – это мой город… я всегда тут был, не было ничего до него и не будет после…

Она говорит о Зоне…

Серега в недоумении смотрит на меня, а я смотрю на нее. Сколько ей лет? Выглядит свежо, кожа гладкая, приятная славянская наружность, вздернутый в небо носик, рыжие кудряшки. Вся такая воздушная, улыбчивая…

Но так не говорят с моей юности.

Ох, этот взгляд, пронизанный унылостью и беспочвенной серьезностью, эта трясучая зацикленность на себе, своей судьбе; эти давно позабытые слова – «Хабар», «КПК», «Большая земля», вся эта ветошь…

Я подсаживаюсь сбоку и обнимаю ее за талию. Она замирает от неожиданности, тело подрагивает при вдохе, я наклоняюсь очень близко. Зона, малыш – это замкнутое и душное пространство, покинуть которое не получится без посторонней помощи, а Территория – это бескрайние просторы: многоликие, переменчивые, лишь кажущиеся ограниченными какой-то ерундой наподобие блокпостов и границ, или зашоренного взгляда – тупого и неповоротливого, слепого ко всему, что выпадает из привычной картины мира. Зона – узница привычного, а Территория – она как сосочек марсианки, а потому может быть любой.

Территория, добавляет Серега, – это место где случается сразу и происходит всегда.

Я смеюсь. Серега смеется. Она же, скрестив руки на груди и потешно задрав носик, показательно отворачивается. Но объятий моих не размыкает.

Александр недоволен. Начинает ревновать. Старается подсесть между нами, и от того, что это не удается, лицо его становится багровым, брови устремляются к переносице, а глаза неустанно мечутся, выдавая внутреннее неудовлетворение. Весь последующий вечер он, то вскакивает, раздраженно пиная опостылевшую землю – виновницу всех его страданий, то рывком садится, почти падает, там, где стоял минуту назад, гротескно запрокидывает голову, с наигранным интересом всматриваясь в незнакомое небо, то пытается, вернувшись в лагерь, рухнуть на лежак, закутаться с головой в старый потрепанный спальник и забыться нервным, тревожным сном. Ничего не выходит. Александр снова вскакивает, и круг запускается заново.

Серега, правильно оценив ситуацию – а в этом он мастак, здесь не о чем спорить – вскоре уходит, оставляя меня с малышкой наедине. Сиреневая ночь романтично накрывает нашу стоянку, убаюкивающе потрескивают догорающие полешки костра. Мы полностью поглощены друг другом и за переливами разговора не замечаем, как золотится утро.

К аномалии «Поясок» я вышел спустя продолжительное время, в которое уложились: и встречи с другими людьми – они попадались группами и поодиночке, но непременно шарахались, как от прокаженного; и набеги других мутантов, поначалу не признававших меня за своего, а после улепетывающих восвояси; и песчаные бури, и легкие смерчи, взраставшие из ниоткуда и застававшие меня среди полей. Всю дорогу окрестности было не узнать. Все изменилось, как-то пожухло, одрябло, даже свет Звезды подрагивал, словно через запотевший окуляр. Поэтому аномалия «Поясок», как утреннее дежавю, конечно, напоминала о себе, но с ней тоже было что-то не так.

Три выпуклые линзы, ограненные, будто зеркала с фацетом, кружились в бесконечном вальсе, то ускоряясь, то замедляясь, навечно связанные неизвестной силой.

Это была старая, можно даже сказать, древняя аномалия. Я помнил ее очень хорошо, еще со своих первых заездов на Территорию. Она постоянно перемещалась, пропадала с карт на неделю-две и вновь появлялась.

Но теперь я мог слышать и чувствовать аномалию: из пульсирующего первого круга раздавался надрывный визг: в нем бурлила, кипела и пучилась черно-бурая кровь убийц; из дрожащего круга второго доносился бессильный плач – в нем щепки деревьев вьюжились, и сверкали глаза собак; из звенящего третьего круга прорывался бесчестный вой: в нем растекся свинец, оплавился, прожигая всю быль собой.

Узнаешь ли меня? Предстану личиной в крысиной одежке да шкуре вороньей. Примешь ли? С городом, сыплющимся будто карточный домик. Позволишь ли? Прикоснусь к твоей коже холодной губами, для поцелуя данными. Я обезображен, да, но что-то внутри еще трепещется и рвется наружу.

Возвышенность дается нам легко. Поднимаемся цепью – шаг в шаг – место незнакомое – всякое случается. Мы не знаем, чего ожидать.

Перед нами расстилается величественный сад. Он залит не светом Звезды, чем-то другим. Кажется, что светится каждый кустик, каждое деревце и цветок. Нос щекочет пряный аромат; его изобилие сбивает с толку.

Мы проходим несколько метров и останавливаемся, не ступая на зовущую вглубь лабиринта растений тропку. Воздух здесь тоже не тот – вязкий, обволакивающий легкие – не надышаться – эфир, а не воздух. Рядом течет речушка и убегает куда-то вдаль, огибая зеленый лабиринт. Теперь направляемся в него.

Мы идем вместе с Аней, оставив позади Александра, Кузьму и развлекающего их Серегу. Идем в полуобнимку под щебетание яркогрудых птиц. Над нами склоняются деревья инжира и финиковых пальм, к нам тянут свои ветки кусты можжевельника и барбариса, а под ногами стелются цветы и травы. Лабиринт выводит нас к мраморному фонтану. Мы, все двенадцать человек, немеем пред его красотой, задираем головы в надежде рассмотреть скульптуру на вершине. Небольшой ангел с тоненькими, филигранно вырезанными крылышками.

Ты забираешься на бортик и прыгаешь в воду.

Все рушится в одночасье.

За спиной раскат грома – мы резко оборачиваемся. Небо застилает тучами, становится темно, поднимается сильный ветер. Из лабиринта доносятся какие-то звуки, не разобрать. Вспышка! Я на мгновение слепну, тру глаза кулаками, моргаю. Земля дрожит! Мы вскидываем оружие, боязливо растягиваемся цепью. Никакого фонтана за нашими спинами нет – лишь черное озеро, от которого веет холодом. А значит – отступать некуда.

Что ж, наша встреча неизбежна. Я останусь ждать тебя здесь – на верхнем этаже дома, что в самом конце улицы… перепутать его не возможно. Нам предстоит долгий разговор.

Огромные черные поля под прямым, не смягченным ни облачком, светом Звезды на которых копошатся черные змеи, жуки и слизни. Их ходили и собирали посеревшие, усталые от бесконечной однообразной работы люди. Они закидывали в рюкзак жуков, отбивались от слишком ретивых змей палками с зазубренными наконечниками – пробивали тех насквозь и зло отшвыривали от себя, давили ногами толстокожих усатых слизней. Над полем и в округе стоял удушливый, осязаемый смрад.

Люди шли, навьюченные мешками, двумя потоками навстречу друг другу, уткнувшись глазами в землю и не замечая ничего вокруг. В небе над ними кружила стая стервятников.

Здесь меня никто не задержал. Я и сам не желал останавливаться, с каждым днем все больше теряя связь с происходящим.

На нас рвется незнакомая нечисть: сминает аккуратные кусты лабиринта, выныривает из-за деревьев, пикирует с воздуха. Автоматы плюют свинцом, канонадой хлопают гранаты. Мы сильно растягиваемся и уже не можем прикрывать друг друга.

Падают птицы, бьют крыльями, вцепляются когтями в лица и рвут. По земле несутся мерзкие, будто слепленные из пластилина неумелой рукой, тени. Они сопят, повизгивают и бросаются в драку. Их слишком много – сплошная лавина. Цевье моего автомата загорается, патроны на исходе. Я оглядываюсь и понимаю, что это конец.

Чего на самом деле стоит автомат, приятно тяготящий руки? Чего стоят гранаты, танки и целые армии? Какой боевой порядок, скорость развертывания и грандиозный замысел способны надломить неминуемое? Смерть ждет нас всех в Самарре, а Территория стелет к ней дорогу.

Я ползу в сторону. Ноги перебиты осколками гранат. Гребу руками землю, подтягиваюсь и вновь гребу. Нечисть проносится мимо – чувствует, что недолго мне осталось, и мчится к черному озеру, где еще слышны звуки борьбы.

Падаю под кустом можжевельника. Из-за его ветвей что-то проглядывает…

Я узнаю ее – она никуда не уходила, с малых лет была рядом. Смотрит теперь, улыбается играючи, подмигивает, как старому другу. И я смотрю, смотрю и улыбаюсь, а она такая знакомая-знакомая, и хладом замогильным тянет, и качаются можжевеловые ветки, а за спиной ее новый рассвет поднимается, теплый, золотисто-румяный, и я смотрю, смотрю, впиваюсь глазами, и не могу насмотреться, хватаюсь рукой за ветки можжевеловые, режусь в кровь, кровь рвется наружу, а я хочу лишь смотреть, смотреть на нее, знакомую с детства, беззаботного детства, такую простую и статную, лежу и смотрю, не могу пошевелиться, не хочу пошевелиться, рукой держусь за ветку можжевеловую, кровь течет по руке и падает, я хочу, чтоб так вот все остановилось, и она бы смотрела мне в глаза, затухающие глаза замогильным светом, я бы тоже смотрел, смотрел неустанными глазами, неслезливыми глазами, так бы все застыло, и ничего не надо, только смотреть, и смотреть, лежать, и смотреть, дышать, дышать, и смотреть глаза в глаза. И смотреть и видеть в ее глазах блестящих, застывших глазах, как в зеркале, плетение узора умелого, смертельного узора, наносимого на полотно готовое, заранее сшитое, видеть не желая, видеть смерть, видеть смерть друзей, друзей детства, беззаботного детства, дворового босоногого детства, смотреть, смотреть и запоминать, запоминать, как последнее увиденное, с собой во тьму уносимое, смотреть жадно, смотреть, не моргая в глаза замогильные, от которых холодом веет, держаться рукою за куст можжевеловый, чтобы видеть ее, улыбку ее, холодную, замогильную улыбку, лежать, замерев, чтобы лучше увидеть, как плетется узор, смертельный узор, как обрастает полотно цветами, готовое полотно, сшитое заранее, увидеть как в пустые глазницы опускаются пальцы дрожащие пальцы в пустое пространство черная кровь пузырит из-под пальцев и визг разрывает пустое пространство ломаются кости и рвутся на части и рвутся к пирушке черные пасти и воздух-эфир превращается в море а море а море в глубоком запое стираются лица и лица и лица и рвут животы с неба падшие птицы пустые глазницы дрожащие пальцы и визг разрывает пустое пространство а черная кровь пузырит из-под пальцев и рвутся к пирушке черные пасти озеро сдохло море уснуло в трактире и писк тишины затаился в эфире и слышно как тихо иглою скрипит пластинка вальсируя и песня звучит море это море кро-о-ови море это море бо-о-оли море это соль и сле-е-езы а на небе небе зве-е-езды надо только выпить мо-о-оревыыпьеешь мооре виидишь сраазу неебо в звеездах ииии аааалмАААЗАААА

Как я выжил? Мне не ответить на этот вопрос, ведь в сущности своей я умер. С разорванными легкими, пробитыми взбешенным кустом можжевельника, лежал, кое-как перевернувшись на спину, хватал несуществующий воздух, словно рухнувший на марафоне астматик, и потихоньку умирал. Возможно, это случилось довольно быстро, но те секунды… все это относительное для меня бесконечное… думал только об одном – воздух, воздух, воздух – как, оказывается, мало нужно в последние секунды жизни.

Что-то упало рядом со мной, что-то темно-синее, переливчатое покатилось, подпрыгивая, но я успел ухватить это… Ухватил из последних сил, ухватил голыми руками, и, следуя необъяснимому позыву, сам не понимая того, что делаю, сунул прямо в рот и проглотил.

Меня разрывало изнутри, я бился, будто в эпилептическом припадке, извивался, вкапываясь в мягкую землю, скоблил скрюченными пальцами по бронежилету, пытаясь дотянуться до живота, чтобы вырезать, вырвать, выдавить дьявольский плод, прорастающий и пульсирующий во мне, пустивший корни и превративший практически умершее тело в свою новую грибницу.

А подо мной прямо на глазах тлел и рассыпался полый человек. Я смотрел, как рвутся ввысь пятьдесят цветнокрылых бабочек, как они кружатся в черной пыльной комнате, и на моих треснувших гнилых губах застыла неловкая улыбка.

Знаешь… Я ведь вернулся туда, в начало… там все так же – те же покосившиеся от старости домики, узкие пыльные улочки, заросшие травой заборы… Плешивый Люцик все так же жадно хватает мутировавшей пастью три кости зараз… и повсюду: на лавочках, в подъездах, за гаражами, на почти обвалившихся крышах – не мы, а другие… Их гораздо больше, чем было нас… Я видел двоих: Он – беспомощная кукла, без рук и без ног, на дешевой, подаренной сердобольными людьми коляске… Она – гордо стоящая за его спиной… черные очки очень идут ее бледному личику…