Незваный гость

Алиса решила покончить со всем разом, бросившись с балкона. Последний акт земной вежливости, последняя генеральная уборка перед вечным беспорядком небытия. Надо убраться. Люди же придут — незваные гости в бахилах, с глазами, привыкшими к чужим трагедиям. Они увидят пыль на рамке иконы или засохшее пятно от чая в форме Австралии на столешнице и составят своё, окончательное и не подлежащее апелляции мнение о той, что лежала внизу. Пусть лучше составят по вымытым до скрипа поверхностям.

Два часа она стояла под почти кипящим душем. Долго терла кожу скрабом с частицами абрикосовых косточек, пока та не засветилась розовым, почти детским свечением. Сбрила всё лишнее. Втерла в тело увлажняющий крем, пахнущий холодным огурцом и надеждой, которой больше не было. Потом села перед тусклым зеркалом в парной ванной и заботливо прокрасила седые корни у висков. На мгновение поймала свой взгляд: в нём не было ужаса, лишь спокойная, усталая концентрация мастера, доводящего до абсурда последний заказ. «И кому ты это показываешь? Патологоанатому? Кириллу, который придёт опознавать и будет думать о том, как бы побыстрее?» Но это был вопрос не к разуму, а к инстинкту. Даже на выходе из игры хочется сохранить лицо. Хотя бы для самой себя.

Лёгкими движениями вбивая крем в кожу, Алиса подумала, как хорошо, что осенью не сделала подтяжку — сейчас было бы смешно. Себе же на похороны. Ха! Всё равно смешно вышло. Она расхохоталась. С того момента, как решение кристаллизовалось, тяжёлый кирпич, месяц мешавший дышать, исчез. Вернулась даже способность смеяться. Появилось предвкушение, как перед долгой поездкой.

Она надела шёлковую пижаму с белочками. Белочка ускакала из колеса, всем чао-чао.

Перед прыжком — просекко и салют. Игристое снимет страх, салют в последние мгновения — красиво. Откупоривая бутылку (раньше это всегда делал Кирилл, с тем самым щелчком-вздохом облегчения), она уже хохотала. Наполнила любимый бокал, единственный уцелевший от бабушкиного сервиза, и по пути к балкону чокнулась с иконой.

— Извини, — бодро сказала она. — Но ты мне не помог. Говорят, ты даёшь ровно столько испытаний, сколько человек может выдержать. Со мной ты просчитался. Я больше не могу.

Она выпила бокал залпом, натянула толстые носки, завернулась в колючий, пахнущий пылью плед и вышла с бутылкой на балкон. Там стояло старое кресло — место для курения Кирилла, пока он не ушёл.

Кирилл ушёл за один день. Ушёл так, как закрывают вклад в ненадёжном банке: быстро, без объяснения причин, забрав всё, что накопилось за годы. Торопливо, комкая слова, объявил, что встретил новую любовь и хочет начать жизнь с чистого листа, как будто жизнь — школьная тетрадь, где можно вырвать испорченные страницы. Что у них с Алисой всё давно умерло («Мы же просто соседи по квартире уже лет пять, ты сама чувствуешь!»), что он терпел «всё это» ради дочери, но теперь она взрослая и поймёт. Самое поразительное, самое леденящее: за пару месяцев до этого на годовщине он, держа её за руку, гладил большим пальцем её костяшки, как бы проверяя подлинность, и говорил со слезами, как благодарен судьбе за лучшую женщину на свете.

Лия, дочь, сначала не верила, пыталась вытащить мать из шока, а потом заявила, вставив в речь модные словечки, подслушанные у Яны или в подкастах, что Алиса сама виновата — надо было «инвестировать в себя», «держать марку», чтобы отец «не стрелял глазами по сторонам». Оказалось, Кирилл познакомил её со своей Яной, и Лия не только не побрезговала, но и сообщила матери с лёгкостью, с какой делятся новостью о скидках в Zara, что «папина девушка» — «такая эмпатичная и осознанная, мам, ты бы её видела». «Папу можно понять, он же мужчина, ему нужна энергия, подпитка. А ты, прости за откровенность, в последнее время сдала, как будто сама себе стала неинтересна».

Алиса не «сдала» — она никогда не была помешана на внешности. Но за полгода до этого у неё диагностировали онкологию. Химия никого не красит. Именно тогда она впервые задумалась о подтяжке, но не решилась тратить такие деньги, не зная будущего.

Во время болезни она впервые ощутила ледяное отчуждение дочери, но списала на страх. «Психологическая защита, — думала тогда ещё мудрая, всё понимающая Алиса, глядя, как к соседке по палате приходит дочь и часами сидит, обсуждая с ней сериалы и рецепты борща. — Боится потерять, потому и отталкивает. Моя девочка просто не умеет с этим справляться». Лия не приходила. Не звонила. Отвечала на звонки матери натянуто, как служащий колл-центра, у которого по графику перерыв. Кирилл приезжал каждый день, привозил в целлофановых пакетах неестественно яркие, как детский пластилин, пирожные и фрукты, которые она не могла есть, сидел минут пятнадцать, глядя в телефон так, будто там шла настоящая жизнь, и уезжал «на работу». Теперь-то понятно куда.

Вскоре после его ухода Лия стала всё больше времени проводить с отцом и его Яной. Новый год тоже решила встречать с ними.

— Интересно, будут ли там Марковы? — думала Алиса, потягивая вино в кирилловом кресле. — Я бы не смогла вот так, после стольких лет дружбы, вычеркнуть Стеллу и принять на её месте какую-то мокрощелку рядом с её Артёмом. А она — смогла.

Когда Алиса узнала, что Марковы давно в курсе романа Кирилла, тайно принимали их у себя («просто так, по-дружески, Артём же обожает Кирюху») и ездили вместе кататься на гору, пока она приходила в себя после лечения, она позвонила Стелле.

— Как ты могла?

Та ответила спокойно, голосом, отполированным до блеска светскими беседами и фитнес-йогой:

— Прости, но Кирилл — лучший друг Артёма. Как я могла не принять новую женщину друга моего мужа? Ты же не хочешь, чтобы у Артёма из-за тебя испортились отношения с лучшим другом?

— То есть я для тебя все эти годы была просто приложением к другу твоего мужа? Даже тогда, когда я держала тебя за руку в роддоме?

— Верь или нет, — Стелла сделала паузу, и в трубке послышался звук взбивания капучино, — я не верю в женскую дружбу. Это иллюзия, которую придумали, чтобы не чувствовать себя одиноко.

А Алиса верила. И в дружбу, и в любовь до гроба. Хотя, вероятно, Стелла права: Алиса растеряла всех подруг, выйдя замуж. Кирилла раздражали чужие люди, на встречи «с девчонками» быстро не стало времени. Теперь вот позвонить некому. Ни одного звонка, ни одного сообщения с Новым годом. Информация о несчастье создаёт отпугивающую ауру. Люди не знают, что сказать, и, чтобы избежать неловкости, исчезают.

Позавчера позвонил адвокат Кирилла. Тому не хватило храбрости попросить Алису «освободить жилплощадь». Квартира — его, наследственная. На прошлой неделе пришла повестка в суд. Всё было серьёзно. Уже ничего не наладится.

Два года назад они купили однушку и оформили на Лию — подарок на совершеннолетие. У Алисы осталась квартира родителей в Перми, она её сдавала. Деньги по московским меркам смешные. Хватит ли на комнату? А на жизнь? На лечение? Помощи от Кирилла ждать не стоило — он спешил зажить новой жизнью, сбросив балласт.

Так накануне Нового года Алиса оказалась перед выбором: проситься в приживалки к дочери, которая явно не обрадуется, или вернуться в Пермь через двадцать лет, без понятия, как жить дальше.

Да и зачем? Всё в прошлом. И это прошлое оказалось бутафорией. Сейчас ремиссия, а что будет через полгода — неизвестно. Если начнётся терминальная стадия, стакан воды подать будет некому. Она поёжилась, представив себя корчащейся от боли в одиночестве на немытом полу. Собачья смерть. Нет, уж лучше сейчас.

Со всех сторон грянуло «Ур-а-а! С Новым годом!», небо озарилось салютом. Алиса встала и подошла к парапету.

— С Новым годом! — крикнула она, чокаясь бокалом с небом. — С новым счастьем!

— С Новым годом, — ответил спокойный голос сзади.

Алиса взвизгнула, резко обернулась, замахнувшись бутылкой. Остатки вина обдали холодной пеной плед.

В кресле, с которого она встала минуту назад, сидел незнакомец и смотрел на неё. В его позе не было угрозы. Он сидел, подтянув колени к подбородку, обхватив их руками. Несмотря на спокойствие гостя, Алису обдало волной паники. Сердце стучало в висках.

— Вы кто? Как вы сюда попали? Убирайтесь!

— Кричите, — разрешил гость. Или гостья. Алиса не могла определить пол. Длинная светлая челка, изящные, словно выточенные черты, которые казались смутно знакомыми. Голос — среднего тембра, без половых маркеров. Одет во что-то белое и просторное.

«Наркоман. Дверь-то я не закрыла...»

— Я не употребляю наркотиков, Алиса Борисовна. И не собираюсь причинять вам зла. Чего вы боитесь, если пять минут назад собирались со всем покончить?

Колени стали ватными. Алиса тяжело опустилась на корточки, прислонившись к парапету.

— Вы... Ангел Смерти?

Гость закатил глаза.

— Какой Ангел Смерти, о чём вы? Вы ещё Деда Мороза предположите. Не надо так много пить на пустой желудок. Пойдёмте чай пить, вы совсем замёрзли.

Он (или она) плавно поднялся и направился на кухню. Алиса пошла следом как во сне.

— Закройте балкон, квартиру выстудите, — посоветовал голос. — И нет, ваша Лия со мной не знакома.

Алиса послушно закрыла дверь.

— Кто вы? — спросила она, садясь за стол. Паника сменилась отупевшим любопытством.

— Считайте меня социологом. Я провожу опросы в особой группе — среди тех, кто вот-вот сделает последний шаг. — Гость налил кипяток в её любимую чашку. — Я не буду вас отговаривать. Просто ответьте на вопросы. После — свободны.

— Хорошо, — кивнула Алиса. Ей начало казаться, что она наблюдает за собой со стороны.

— Отлично. Первый: если бы вы начали жизнь сначала, что бы в ней изменили?

Алиса фыркнула.

— Стандартный заход.

— Именно, — гость пожал плечами и сел напротив, подперев подбородок ладонью.

Алиса задумалась.

— Я бы сделала так, чтобы Кирилл не разлюбил меня и не ушёл.

— Вопрос был о вашей жизни, — мягко поправил социолог. — Вы не властны над чувствами других.

— Тогда... чтобы я не заболела.

— Разве это было в вашей власти?

— Не понимаю, чего вы хотите!

— Не злитесь. Я хочу, чтобы вы подумали, где могли свернуть иначе, чтобы не оказаться здесь. Меня интересует только зона вашего контроля.

Алиса замолчала надолго. Гость не торопил.

— Может, не стоило связывать жизнь с Кириллом... — неуверенно начала она. — Всё обесценилось... Как будто годы — коту под хвост. В меня был влюблён однокурсник, Глеб. Может, он был моей судьбой?

— А вы его любили? Выбирали между ним и Кириллом?

— Нет, конечно, — Алиса махнула рукой. — Тогда я кроме Кирилла никого не замечала.

— Значит, этот вариант не подходит. Вы не могли не связать с ним жизнь, потому что любили. Кстати, ваш Глеб давно спился — у него наследственность. Представляете, каких детей вы бы имели? Другие идеи?

Алиса ошалело уставилась на него.

— Я должна была по-другому воспитывать дочь. Чтобы выросла человеком.

— А как вы воспитывали?

— Как меня воспитывали. Обычно.

— Но вы не стали эгоистичной сволочью, а она — стала? Может, дело не в воспитании?

— В чём же?

— В том, что она просто такая, какая есть. И вы тут ни при чём.

— То есть она родилась чудовищем? — голос Алисы дрогнул.

— А она чудовище? — переспросил социолог.

— Да! — вырвалось у Алисы. — Какое сердце надо иметь, чтобы не навестить мать в больнице? Принять новую «мамочку» при живой матери! — Она закрыла лицо руками и вдруг ощутила на макушке ладонь. Так в детстве гладила мама.

— Я понимаю вашу обиду. Но у каждого своя правда. Та, кто кажется вам чудовищем, себя таковой не считает. У неё свои причины.

— А муж? — голос Алисы сорвался на шёпот, в котором скреблись битые стёкла былой нежности. — Он тоже не чудовище? За что он так? Это же была не просто ложь… Это было надругательство над нашей историей. Он взял наши общие годы, наши «всегда» и «никогда», и выбросил их, как вчерашний мусор. Разве так можно?

Социолог несколько секунд молча смотрел на пар, поднимающийся из её чашки.

— Можно, — наконец произнёс он тихо. — Потому что для него эта история уже не «наша». Она стала тяжёлой, неудобной, напоминающей о возрасте и ограничениях. Он не столько предал вас, сколько побежал спасать своё представление о себе самом. Ему необходимо было срочно почувствовать себя не отцом семейства, которому предстоит долгая дорога ухода за больной женой, а — героем нового романа. Слабые люди часто путают бегство с подвигом.

— И любовь его… к ней? Это тоже ложь?

— Это самый искренний способ самообмана. Чувство, рождённое не от избытка, а от паники. Оно настоящее, как настояща паника. Оттого и кажется таким ярким.

Алиса закрыла глаза. В них, под веками, встала картина: Кирилл, её Кир, который боялся темноты до тридцати лет, теперь в панике бежит от самой большой темноты — от её болезни, их общего будущего, от самого себя. Не чудовище. Беглец. Это слово не оправдывало, но объясняло. И от этого объяснения стало не больно, а… пусто.

— Прекрасно, — усмехнулась Алиса, уже без злобы. — Никто не виноват, у каждого своя правда. Значит, мне нечего менять. Всё случилось как должно. Странно, почему им всем хорошо, а мне — сдохнуть охота?

— И тут я задам второй вопрос! — взгляд социолога оживился. — Если бы вы точно знали, что Бог есть, в чём бы вы его упрекнули?

— В несправедливости! — Алиса стукнула кулаком по столу. — Я никому в жизни зла не причинила! Почему я? Почему моя болезнь, моё одиночество?

— А почему вы считаете, что болезнь и уход мужа должны быть связаны с вашим поведением? — социолог вздохнул. — Ваш муж ушёл бы, даже будь вы ангелом. А болезнь... Я знаю женщину, которая спасла сотни жизней через благотворительный фонд. Сейчас она мучительно умирает от вашей же болезни. Её поступки как-то связаны с болезнью? Просто так вышло.

— Но было бы справедливо, если бы страдали чудовища, а хорошие люди жили счастливо!

— Класс! — в голосе социолога прозвучало восхищение. — Вы сами придумали себе справедливость, а в том, что она не работает, вините Бога. Но чудовищ и абсолютно хороших людей не бывает — всё субъективно.

— То есть муж с его Яной могут жить долго и счастливо, а я — сдохнуть в муках? И это нормально?

— Да. Такое может быть.

— И у них может родиться здоровый ребёнок, несмотря на то, что он — плод предательства?

— Да. Почему невинный человек должен страдать за поступки родителей? — социолог сделал большие глаза.

— Но иногда справедливость случается! — воскликнула Алиса. — У мамы квартиру обокрали, а вора через два дня убили в драке! Вещи нашли!

— И что? Просто совпадение. Вы умная женщина, вы знаете про когнитивные искажения. Вы ищете взаимосвязь там, где её нет, и радуетесь, когда находите «справедливость». А когда не находите — возмущаетесь. Хотя никто вам ничего не обещал. Смешно же?

Алиса замолчала. Мысль, чудовищная и одновременно освобождающая, пробивалась сквозь толщу обид.

— Вы хотите сказать, что всё — случайность? И никакой высшей справедливости нет?

— Справедливость — человеческое изобретение. Требовать её от мироздания странно.

— Тогда почему одним везёт, а другим — нет?

— Нет никакого «почему», Алиса Борисовна! — социолог, кажется, начал терять терпение. — Просто кому-то везёт, а кому-то нет. Вся жизнь — набор случайностей, которые не зависят от ваших поступков. Примите это, и станет легче.

Алиса смотрела на него, и постепенно гнев таял, оставляя после себя пустоту, но не страшную, а... чистую.

— Задавайте остальные вопросы.

— Скажите, что вам больше всего понравилось в жизни? Что не понравилось?

— Не понравилось — вы и так знаете. Предательство, равнодушие, боль... А понравилось... — она прикрыла глаза. — Как мама гладила по голове. Запах её пирогов. Блеск снега по пути на ёлку. Ощущение полёта, когда влюбляешься. Запах макушки дочки, когда она была младенцем. Шелест листвы. Бирюза моря под синим небом. Жужжание пчелы над розой. Рассветы. Ощущение «Ух!», когда летишь с горы... Всё такие мелочи, мгновения.

— Жизнь и состоит из мгновений, — мягко сказал социолог. — Остальные смыслы мы придумываем сами. Последнее: оцените свою жизнь от одного до десяти.

Алиса рассмеялась.

— Вы точно социолог, а не маркетолог? Я сама ими занималась.

Гость пожал плечами.

— Пусть будет... шестёрка, — решила она после паузы. — Если воспринимать её не как сюжет с моралью, а как цепь случайностей и набор мелочей — она не так уж и плоха.

— Благодарю вас, — социолог одарил её сияющей, почти детской улыбкой. — Меньше пяти баллов редко кто ставит. Это хорошо. Не смею больше задерживать.

Он встал и протянул руку. Алиса пожала тонкие, тёплые пальцы.

— Всё-таки... кто вы? Если никому, кроме меня, до меня дела нет... Ангелы-хранители тоже исключаются?

Гость в который раз закатил глаза.

— Вы же сами ответили на свой вопрос. Почитайте про работу подсознания. Завтра. А сейчас — спите. С Новым годом. И закройте за мной дверь, а то и правда на наркомана нарвётесь.

Алиса проводила его, щёлкнула тяжёлым замком. Не стала смотреть в глазок. Тишина в прихожей была плотной, завершённой.

Она вернулась в гостиную. Внезапная тишина после его ухода оглушала, но это была тишина не пустоты, а завершённого разговора. Как будто в комнате, набитой кричащими вопросами, вдруг выключили шум.

Её взгляд упал на пустой бокал с подсохшей пеной у дна и рядом — на чистую, ещё тёплую чашку из-под чая. Два сосуда. Две эпохи. Одна — игристая, кислая, ведущая в пропасть. Другая — простая, горячая, возвращающая к тактильным ощущениям этого мира.

Она подошла к окну, приложила лоб к холодному стеклу. Холодок был резким, отрезвляющим, как щелчок по мочке уха. За стеклом, в ореоле уличного фонаря, кружился, не спеша, первый за три года настоящий снег. Не московская мокрая крупа, а пушистые, сложные звёзды, каждая — отдельное произведение искусства, которое никто не увидит и не оценит. Они таяли на асфальте, но уже ложились белым, девственным платом, застилая грязь прошлого года, сбитые окурки и унылый асфальт. Мир за стеклом менялся на глазах, без её участия, по своим собственным, простым и прекрасным законам. Ей вдруг показалось, что это и есть единственно верная справедливость — справедливость метаморфозы, а не возмездия.

В груди не было эйфории. Была лёгкость опустошённого сосуда, в котором ещё звенит тишина. Как после долгой болезни, когда температура наконец спала, и остаётся только слабость, хрустальная ясность и странное, почти детское удивление перед простыми вещами: перед тем, как держится чашка в руке, как падает свет от лампы. Она вспомнила, как в детстве, после тяжёлого гриппа, выходила на балкон и вдыхала колкий морозный воздух, и каждый вдох тогда был не просто воздухом, а обещанием, что впереди — целая жизнь, полная таких же острых, ни на что не похожих ощущений.

Перед сном она вернулась в гостиную, взяла пустой бокал из-под просекко и отнесла его в раковину. Посмотрела на него секунду, потом открыла кран и вылила остатки. Вода смыла последние следы сладкой пены. «Вот и всё», — подумала она без драмы. Ритуал завершён.

Пижама с белочками была мягкой и прохладной. Она легла и укрылась одеялом, как в детстве, забравшись с головой в норку из ткани и темноты. Перед сном она взглянула на икону в темноте. Не с упрёком, не с просьбой. Просто заметила её очертания в сумраке, как замечаешь старую мебель, с которой уже сжился. Которая завтра, при дневном свете, будет выглядеть иначе. Может быть, даже красивее.

И уснула почти мгновенно, под тихий, нарастающий хруст снега за окном — звук, которого она не слышала очень давно.