Незваный гость в обители зла

Планета Каррас-трекс была древнее Земли на добрых два миллиарда лет. Это космическое исполинское тело за невообразимо долгую пору своего существования успело стать немым свидетелем эпох, каждая из которых могла бы стать легендой для молодых миров. Оно помнило свое мучительное, огненное формирование, растянувшееся на миллионы лет; помнило катаклизмическую бомбардировку астероидами, чьи каменные посланцы, благодаря величайшей, почти невозможной случайности, занесли в его теплые первичные океаны искру жизни – мельчайшие доклеточные организмы. Видело оно и неторопливый, упрямый расцвет примитивных существ, постепенно заполнивших его моря и сушу буйной, чуждой земному глазу флорой и фауной.

Эволюция здесь текла своим чередом, непостижимо параллельно земной, создавая формы жизни, которые, несмотря на расстояние в миллионы световых лет от Солнечной системы, порой жутковато напоминали знакомые землянам очертания, а порой были совершенно чуждыми, кошмарными порождениями иного генезиса.

Но, пожалуй, самым необычайным и роковым явлением, навсегда изменившим судьбу Каррас-трекса, стали пришельцы со звезд. Люди. Однако колонизаторы, чьи корабли некогда рассекли здешнее небо, не вели свою родословную от гордых землян, стремительных марсиан, спокойных обитателей затянутых облаками городов Венеры или мрачных наследников тёмной славы Каршрайка. О нет. То были последние сыны и дочери могущественной и давно почившей в прахе звездной империи, чье имя стерло время и чье могущество померкло задолго до того, как Земля выковала свою собственную Империю и подняла знамя над Солнцем.

Скудные хроники и обрывки данных рисуют картину былого величия. Информация разнится, скудна и покрыта пылью тысячелетий, но с уверенностью можно сказать одно: уже миллион лет назад планета была заселена плотно и основательно. Два ее гигантских континента, изрезанные каналами древних рек и увенчанные горными хребтами, вздымающимися к багровому небу, стали не просто колонией, а истинным, полнокровным домом для каррас-трексийцев – народа, в чьих жилах текла кровь забытых звездных завоевателей.

Однако сияние имперской славы длилось не вечно. Метрополия далеко на краю галактической спирали пала, рассыпалась как песочный замок под ударами времени или врага – кто ныне скажет? А через тысячелетия забытое богом и людьми захолустье, оставшееся без связи, без подвоза технологий, без поддержки извне, начало неумолимо и неотвратимо деградировать. Знания угасали, машины ржавели под кислотными дождями, города ветшали, обрастая дикорослыми джунглями из кристаллических форм жизни.

Затем пришла новая, неотвратимая как судьба, беда: дремавшие веками циклопические вулканы, чудовищные огнедышащие исполины, размером своим превосходящие марсианский Олимп настолько же, как тот – венерианские холмы, внезапно и яростно проснулись. Грохот апокалипсиса сотряс планету. В и без того разреженную атмосферу было выброшено неисчислимое количество пепла и ядовитых газов. Небо превратилось в непроглядную, удушливую пелену, на десятилетия погрузив мир в кровавые сумерки. Солнце стало лишь тусклым багровым пятном сквозь вечную мглу.

Многие жители погибли сразу, в страшных муках, задохнувшись раскаленным пеплом или отравленным воздухом. А прочие, уцелевшие в первые дни катастрофы, были обречены на гораздо более мучительную, медленную и тем более страшную гибель – от голода, болезней и ожесточенных, братоубийственных войн за скудные остаточные ресурсы, за глоток чистой воды или клочок земли, где еще могло что-то расти под ядовитым небом. Кое-кто, отчаявшись и утратив последние черты человеческого, скатился даже до каннибализма, попирая ногами вековую мораль и этику предков, лишь бы продлить свое жалкое, упадническое существование хотя бы на пару суток.

Неизбежным итогом этого спуска в ад стало полное и окончательное падение цивилизации. От великой культуры, уходящей корнями к звездам, остались лишь руины, засыпанные пеплом, да обрывки легенд. Но жизнь, как всегда, цеплялась за существование с упорством плесени. Небольшие, разрозненные и одичавшие горстки потомков великих колонистов дожили до наших дней, затерянные в глубинах мертвых континентов, в пещерах или джунглях ядовитых кристалло-растений. Они существуют незамеченные, словно призраки, подданными нынешнего Императора людей, что восседает на сияющем порфирном троне далекой Земли, мня себя вседержителем известной вселенной, даже не подозревая о тлеющих углях цивилизации, едва теплящихся на этой забытой, проклятой планете.

На втором, меньшем континенте Каррас-трекса, там, где ядовитые кристаллические леса уступают место безжизненным, выжженным пеплом равнинам, возвышается колоссальная цитадель. Сложенная из гладкого, мертвенно-черного камня, неведомого происхождения, она вонзается в вечно сумрачное небо подобно клыку забытого бога. Ее колоссальные, неестественно правильные формы вселяют первобытный, животный ужас в суеверные мозги отсталых потомков колонизаторов, обходящих это место за десятки лиг, шепча проклятия и заклинания против злых духов. Теперь, спустя эпохи, покрытые пеленой забвения, уже невозможно определить, чьи руки и какой нечеловеческой волею она была воздвигнута десятки, а может, и сотни тысяч лет назад. Столь же непостижимо, как этот монолит, бросивший вызов самому времени, сохранился в столь относительно хорошем состоянии, лишь испещренный глубокими, как шрамы, трещинами да покрытый тонким, вездесущим слоем серой вулканической пыли.

Но нежданный гость, ступивший на забытую в пучине эпох планету, прекрасно знал ответы на немые вопросы гипотетического стороннего наблюдателя. Знания эти лежали в его памяти тяжким грузом, как погребальные плиты. Ведь он не первый раз навещал эту столь похожую на несуразно большое, безымянное кладбище целой цивилизации землю.

Гость был стройного телосложения, чуть выше среднего роста своих далеких бывших земляков с системы Солнца. Резким диссонансом мертвенному пейзажу служила его безупречно белая одежда, изысканного покроя, напоминавшая парадные фраки офицеров давно канувшей в лету Австрийской империи.

Ткань казалась невероятно чистой, не принимая на себя ни пылинки. Его лицо, отмеченное чертами аристократической утонченности и вневременной усталости, было сосредоточено и непроницаемо. Взгляд проницательных глаз скользил по знакомым очертаниям, словно он пытался не просто вспомнить, а вновь пережить вещь, к которой уже давно сознательно не возвращался. Наконец, сделав едва заметную паузу, он двинулся неспешной, почти церемонной походкой к Цитадели.

Шаг его был легок и бесшумен, не оставляя следов на пыльной равнине. Он шел, внимательно, с холодным любопытством знатока рассматривая каждую деталь Цитадели и мрачные, безрадостные окрестности, словно заблудившийся во времени турист, созерцающий руины собственного прошлого. Во всей его странной, непоколебимо спокойной фигуре чувствовалась явственная, почти физически ощутимая чуждость и глубокая, тревожащая ненормальность для места, которое он, вопреки всему, избрал для своего одинокого посещения.

Когда белый странник подошел к исполинским, покрытым таинственными выщерблинами и следами эрозии вратам Цитадели, он медленно поднял взгляд наверх. Небо, как и тысячелетия до того, было плотным одеялом вечной тьмы, сквозь которое лишь жалкие крохи света изредка и с трудом проникали на поверхность. Этот ущербный, мертвенно-багровый свет косо падал на циклопические стены, создавая непередаваемо гнетущую атмосферу космической готичности. Длинные, искаженные тени цеплялись за выступы, как живые твари. Все это, в придачу с суровой, подавляющей мрачностью самого колоссального каменного строения, перед чьими стенами даже мифический титан показался бы жалким карликом, рождало чувство абсолютной, унизительной малости и бренности всего живого. Воздух здесь был тих, тяжел и пах вековой пылью, смертью и камнем.

Гость едва заметно улыбнулся тонкой, словно парфянский кинжал, и слегка ехидной усмешкой. Он подмечал до боли знакомую стереотипность всего происходящего, словно действительно попал в рассказ дешевых ужасов какого-нибудь незадачливого писателя, исчерпавшего запас воображения для создания чего-то оригинального. Его губы искривились в гримасе, где презрение смешивалось с усталым развлечением.

- Иронично, - произнес он тихо, но отчетливо.

Звучание его голоса, несущее едва уловимый акцент одного из древних, давно стертых с карты государств Земли – быть может, Пруссии, быть может, Австрии или любого другого, громыхнуло, как падающий камень, нарушая гробовую, вековую тишину, царившую здесь безраздельно со времен последнего вздоха цивилизации. Эхо его слова повисло в тяжелом воздухе, растекаясь по гигантским стенам предвратной площади.

Человек, или некто, лишь искусно носящий его облик, не стал утомлять себя открытием врат. Он просто растворился в воздухе, словно мираж, и мгновение спустя материализовался уже внутри циклопических стен. Он оказался прямо перед главными чертогами, запечатанными порталами из легендарного текаранцевого сплава, настолько крепкого, что они, по слухам, могли бы сдержать сокрушительный удар главного калибра планетарного космолинкора.

Гость невозмутимо посмотрел на них оценивающим, холодным взглядом знатока, а затем легко, почти небрежно постучал кончиками пальцев. Стук, казалось бы, должен был быть гулким, но превратился в едва слышимый, зловещий шорох, похожий на шелест высохшей кожи по камню. И все же, этот призрачный звук каким-то непостижимым образом просочился сквозь непроницаемую преграду. Спустя пару тягостных минут, внутри послышался скрежет тысячелетних механизмов, скрипящих от неупотребления. Порталы начали расходиться с адской, невыносимой медлительностью, будто само время сопротивлялось этому действию. Наконец, перед странником зияла арка, ведущая в зал.

Величественное пространство, выполнявшее в мифическую, давно канувшую эпоху функции главного торжественного зала, ныне напоминало не столько музей, сколько склеп былого могущества. Грандиозный зал тонул в полумраке, лишь кое-где мерцали тусклые, умирающие голограммы на пыльных пьедесталах, хранящих непонятные теперь артефакты. Воздух был спертым, пропитанным запахом окисленного металла, пыли и чего-то невыразимо старого и тленного.

В самой густой тени, на футуристическом, но явно поврежденном временем и небрежением диковинном троне, восседала неподвижная фигура. Очертаниями она напоминала человека, но на этом сходство заканчивалось. От нее исходили почти физически ощутимые волны эманаций – чистейшей, леденящей угрозы, бездонного безумия и самых страшных, самых низменных чувств, на которые только была способна душа, пережившая всех близких и знакомых, растерявшая надежду и навеки потерявшая самое ценное – остатки человечности. Сама тень вокруг нее казалась гуще и холоднее, чем где-либо еще.

Существо на троне не шевельнулось ни единым мускулом, казалось, окаменело. Но вдруг, из глубин его искаженного естества извергся скрипучий, дребезжащий звук, похожий на скрежет ржавых петель ветхой двери, смешанный с предсмертным хрипом. Это был изменившийся до неузнаваемости, но все же человеческий голос, лишенный всякой теплоты и жизни:

- Иртгот…

- Очень рад, - ответил гость, и в его глазах мелькнула холодная искорка, - что господин Иекаррекиль удостоил вспомнить мое имя в своей… умиротворенной неге. Особенно учитывая прошедшие века.

Тот, кого назвали Иртготом, совершил чинный, безупречно вежливый поклон, полный ледяной иронии. Жест был отточенным, аристократическим, резким контрастом гниющему величию зала и его ужасному обитателю.

Существо по имени Иекаррекиль, это человеческое создание, искаженное до неузнаваемости веками отчаяния, молчало. Тишина, и без того гнетущая, казалось, сгустилась до плотности свинца, обволакивая зал ледяной пеленой. Это было почти невероятным для и так мертвого, выхолощенного пространства, где само время застыло в ожидании.

- Вы, без сомнения, уже поняли, зачем я прибыл в ваше столь уютное убежище, – Иртгот был само воплощение вежливости; его поза, тон, каждый слог – безупречны. Впрочем, между изысканными словами сквозила тончайшая, как яд, скрытая ирония и ледяная частичка презрения. – Срок нашего конкордата истёк. Безвозвратно. Мой господин, Тот, Кто Несёт Свет, в точности выполнил все ваши тогдашние просьбы. Теперь настал ваш черед. Настало время и вам исполнить свои обязательства. Долги, господин Иекаррекиль, требуют уплаты.

Но восседающий на троне по-прежнему не проронил ни звука, не шелохнулся. Казалось, он окаменел, сросшись с троном и тенью. Улыбка Иртгота побледнела, превратившись в холодную усмешку. Демон прекрасно понимал всё без слов. Это молчание было красноречивее любой тирады – криком бессильной ярости и глубочайшей пустоты. Наконец, древний, сломленный Иекаррекиль изверг ответ. Слова выходили с трудом, словно ржавые гвозди из прогнившей доски:

- Ты... и твой господин... лживые обманщики. Я искал вечного спасения... для себя и для всего моего рода... моей расы… но обрёл лишь вечное забвение, неутихающую вечную скорбь и... этот... неутолимый... неодолимый голод. Голод, который пожирает всё. Теперь я намертво заперт здесь. В этой гробнице величия. Навеки. Проклят вами.

Каждое слово существа, прячущегося в тени, звучало внешне внушительно и твёрдо, пытаясь обрести былую власть, хоть и обреченно ветхо. Но Иртгот знал правду: настоящая власть и сила давно утекли сквозь пальцы Иекаррекиля. Он был пустой скорлупой, наполненной лишь тленом и ненавистью.

- О, не обвиняйте других в своём падении, – парировал Иртгот, слегка склонив голову. – Вы сами, своими собственными руками и жалкой волей, превратили себя в это чудовище, восседающее на троне, словно карикатурный злодей из сказок для убогих. Мой господин, через мое смиренное посредничество, дал вам великий шанс, а вы его использовали весьма посредственно, господин Иекаррекиль. Очень посредственно. – На последних словах голос Иртгота внезапно приобрёл игривые, слащаво-театральные интонации, подчеркивая всю глубину падения "владыки".

Со стороны трона внезапно послышалось нечто похожее на низкий, хриплый рык, больше похожий на скрежет зубов волков, которых Иртгот помнил ещё с тех времён, когда был человеком. Но на этом жалкая попытка гнева мнимого владыки Цитадели иссякла, сдулась, как проколотый пузырь.

- Видите? – констатировал Иртгот спокойно, без тени эмоций. – Вы совершенно немощны, Иекаррекиль. Безнадежно немощны. И, что гораздо важнее, нестерпимо голодны. Отчаянно голодны. – Он сделал небольшую паузу, наслаждаясь моментом. – По счастливой случайности, я вам кое-что принёс. Ведь невежливо являться в гости без соответствующего подарка.

Без тени смущения, Демон достал из скрытого подсумка на поясе внушительный, окровавленный кусок мяса – свежего, что странно контрастировало с окружающей смертью. Он небрежно кинул его к самому подножию трона, с явным пренебрежением, словно бросал кость дикому зверю, а не существу, которое когда-то было человеком, обладало когда-то высочайшим разумом и даром речи.

Густая тьма у подножия трона скрыла поспешные действия существа, но Иртгот, с его обостренным восприятием, отчётливо заметил резкое движение в черноте, затем услышал шорох стремительного перемещения, а следом – совершенно отвратительное, абсолютно варварское и совсем уже нечеловеческое, жадное, слюнявое чавканье. Звук был влажным, животным, сопровождаемым приглушенным рычанием и хрустом костей.

- Приятного аппетита, – произнес демон, и на этот раз даже не потрудился скрыть ледяной сарказм, звучавший как пощечина.

Через минуту мерзкое чавканье наконец прекратилось. В наступившей тишине, в голосе зверя (или всё же в глубине того, что когда-то было человеком?) появилось слабое, надтреснутое, едва уловимое раскаяние. Голос дрожал:

- Ты... ты сделал это со мной!.. Я… Я стал чудовищем... вечно голодным, но бесконечно немощным… Я... я не видел света звезды уже три века… Я забыл, как она выглядит...

- Честно говоря, – сухо парировал Иртгот, – от вашей родной звезды исходит весьма посредственный свет. Никакого сравнения с сиянием моего Господина.

- Отпусти меня! – вырвался надрывный, почти молящий крик. – Дай мне выйти наружу... хотя бы раз... или убей…

- Ах, какая жалость, – отозвался Иртгот с театральным вздохом, – но я совершенно не собираюсь делать ни того, ни другого. Видите ли, согласно незыблемым статьям нашего конкордата, вы теперь и навечно принадлежите Светоносному. А он, в своей несравненной и безграничной милости, счёл возможным передать право владения вами мне, его верному архигерольду. Вы – вещь. Моя вещь.

- Проклятый демон! – Тень у трона зашевелилась яростно, сгустилась. Нечто темное, когтистое, бесформенное потянулось из мрака в сторону Иртгота, испуская волну леденящего ужаса. Но оно так и не смогло даже на сантиметр преодолеть невидимую грань света и темноты, остановившись, словно ошпаренное, с жалким шипением.

- Вот видите, – констатировал Иртгот спокойно, наблюдая за этой жалкой попыткой. – Вы окончательно стали творением тьмы. Её рабом. Её пленником. Поэтому будьте любезны оставайтесь-ка здесь, в вашем узилище. Раз вы так к нему привыкли за эти долгие века. К этому чудесному… музею? Некрополю? Кладбищу? Заброшенному пыльному памятнику старины? Выбирайте определение по вкусу, господин Иекаррекиль. Суть от этого не изменится. Ваш век давно окончен. Приятного вечного затворничества.

Демон исполнил безупречный, неспешный поклон, полный гордого достоинства и ледяной учтивости, словно прощаясь с послом враждебного, но уважаемого двора. Не оглядываясь, он развернулся и направился к исполинским порталам, которые, словно почувствовав его волю, сами по себе начали с глухим, окончательным гулом захлопываться. Со стороны трона раздался последний, душераздирающий рёв чистейшей ярости и бездонного сумасшествия, грохот, от которого у обычного человека кровь стыла в жилах и земля уходила из-под ног. Но Иртгот лишь слегка поморщился, будто услышав неприятный скрип, и только тихо вздохнул. Этот вздох мог означать что угодно: сожаление, усталость, презрение – или ничего.

Оказавшись снаружи, на прокопченной пеплом равнине, он на мгновение замер и еще раз оглядел мрачные окрестности. Взгляд его скользнул по застывшим руинам, покрытым вечным саваном пыли, а затем медленно, тяжело поднялся к небесам. Они уже совсем потемнели, поглощенные нехваткой света умирающей звезды, став сплошной, непроглядной черной пустотой, нависшей гробовой плитой. К своему великому сожалению (а порой, в редкие моменты слабости, и к сдержанной, горькой радости), Иртгот все еще во многом оставался человеком – пусть искаженным, пусть проклятым, но – со всеми его проклятыми чувствами и эмоциями. Он ненавидел их за эту слабость, но и цеплялся за них как за последнюю связь с тем, что потерял. Хоть и мог их железной волей в совершенстве контролировать, замораживать, надевая нужные маски по случаю – маски вежливости, жестокости, безразличия.

Белый Гость в последний раз бросил взгляд через плечо на Цитадель, теперь лишь смутный, зловещий силуэт, почти невидимый в абсолютной тьме проклятой планеты. На его лице не дрогнул ни один мускул. Лишь едва заметно, почти ритуально, он слегка склонил голову в молчаливом, окончательном прощании – не с тварью внутри, а с тем, что это место когда-то значило. Затем, не делая ни одного лишнего движения, он шагнул вперед и исчез без вспышки, без звука в мерцающем, как раскаленный воздух над пустыней, портале. Портале, ведущем прямо туда, где восседал в немыслимом сиянии его господин и где копошились в вечном пламени подданные Пекла – мира, столь ему ненавистного, и столь неотвратимо ставшего его домом.