Ni:Gero / Re: Zero. Убегать?

Детство — очень удобное слово, чтобы оправдать всё, что с тобой сделали.

«Он же был ребёнком», «они были детьми», «дети всегда жестоки»… Как будто возраст даёт право ломать чужую жизнь, а потом вытирать руки и говорить, что так устроен мир.

Моё детство было именно таким оправданием. Не для меня — для всех остальных.

Я родился в маленьком городке под покровительством Дракона, на задворках королевства. Обычное место: пыльные улицы, крики торговцев, запах хлеба по утрам, лай собак. Люди жили, женились, ругались, кто-то иногда вспоминал культ ведьмы — как страшилки для детей. Всё было привычно и одинаково, кроме одной маленькой детали.

Моей кожи.

Когда все вокруг рождены темнокожими, твоя бледность становится не особенностью, а клеймом. Это не то, что выбираешь, не то, за что несёшь ответственность. Но именно тебя делают виноватым.

— Эй, мел! — кто-то швыряет в меня ком земли. Она рассыпается по рубашке грязными пятнами, и мальчишки хохочут, — Смотри, хоть темнее стал!

Я стою у колодца с вёдрами в руках, вода плескается, просясь наружу. Вёдра тяжёлые, руки уже дрожат, но если я сейчас уроню их, меня дома отругают. За меня никто не заступится. Никогда не заступался.

— Отстаньте, — говорю я тихо. Спокойно.

Разве я прошу многого?

— Ого, нашелся господин, — самый старший из них, Джилл, перехватывает меня за плечо. Его рука тёмная, крепкая, пальцы впиваются в кожу, — Ты вообще кто такой, а? Здесь все нормальные, а ты…

Он делает паузу, подбирая слово. Я знаю, какое. Его говорили много раз, всегда одинаково неприятно.

— Чужой.

Странно, не правда ли? Я родился здесь. Я живу здесь. Я каждый день ношу воду из того же колодца, наступаю на ту же пыльную дорогу… но «чужой» — это почему-то я.

Я отвожу взгляд, не потому что боюсь, а потому что так проще считать. Раз, два, три… если я сейчас ударю в ответ, виноватым буду я. Всегда так. Они — «просто игрались», «просто дразнили», «не хотели ничего плохого». А я — тот, кто не умеет «правильно» терпеть.

— Ты воду разольёшь, — замечает кто-то сзади, — Мать опять будет ругать.

Вот это уже лишнее.

Я дёргаюсь. Не потому, что дорожу их мнением, а потому что они вторгаются на мою территорию. Семья — это моё. Моё право. Моя личная жизнь. Я не разрешал им туда лезть.

— Не трогайте её, — говорю я уже громче, — Вы не имеете права говорить о моей матери.

Они снова смеются. Им смешно слово «право». Как будто это не нечто очевидное, что должно быть у каждого человека, а какая-то причуда.

— А кто нам запретит? Ты? — Джилл толкает меня. Ведро качается, вода выливается на пыль, превращая её в грязь. Я смотрю, как уходит то, что мне стоило утренней прохлады и болящих рук.

Внутри что-то щёлкает.

Я понимаю, что единственный способ сохранить хоть что-то своё — не дать им прикасаться. Ни к вещам, ни к словам, ни к людям, которые мне принадлежат. Да, именно принадлежат. Разве не так устроено всё в этом мире? Земля «принадлежит» тому, у кого есть бумага и печать. Люди, у которых нет ничего, называются «ничьими». Так почему то, что моё, нельзя признать моим?

Я вздыхаю, медленно поднимаю взгляд.

— Отойдите. Сейчас же.

Они не отходят, конечно. Они дети. Им кажется, что раз их больше, значит, им можно всё. Большинство путает количество с правотой — это одна из самых мерзких привычек мира.

Камень врезается мне в бок. Я даже не успеваю увидеть, кто бросил. Боль горячая, острая, но я не кричу. Не потому что смелый — просто не хочу дарить им это удовольствие. Они ещё несколько раз толкают меня, смеются, и в какой-то момент всё прекращается само собой. Становится скучно мучить того, кто не реагирует так, как им бы хотелось.

— Пошли, — говорит наконец Джилл, — Пусть сам несёт. Всё равно этот белый никогда нормальным не станет.

Они уходят. Я остаюсь один.

Ведро наполовину пустое, рубашка мокрая и грязная. Бок болит, но боль — это по крайней мере честно. Она не притворяется чем-то другим.

Я наклоняюсь к колодцу, долго смотрю вниз — в чёрную воду, которая ничего не отражает, кроме редкого света. Там внизу — такая же тьма, как на коже тех, кто меня окружает. Смешно: глубоко внутри всё одинаково чёрное, но снаружи именно мой светлый цвет — проблема.

— Ты в порядке?

Её голос я слышу впервые. Хотя, наверное, она говорила и раньше, просто не мне.

Я поднимаю голову.

Передо мной стоит девочка. Чуть выше меня ростом, может, на год-два старше. Тёмная кожа, аккуратно заплетённые косы, на переносице маленький шрам — наверное, когда-то упала. Глаза серьёзные, внимательные. Она смотрит не на мою кожу, не на грязь на рубашке, а прямо в глаза. Это уже… необычно.

— Всё нормально, — отвечаю я автоматически.

Потому что так положено. Так все говорят, даже когда всё совсем не нормально.

Она смотрит на вылитую воду у моих ног, на ведро, на мой бок, куда попал камень. Смотрит слишком внимательно, как будто пытается сложить картинку целиком, а не взять удобный для себя кусок.

— Ненормально, — спокойно говорит она. И протягивает руку к моему ведру, — Давай, поднимем вместе.

Я моргаю.

— Не надо. Это моё…

Она чуть улыбается.

— Я не забираю. Помогаю нести. Разве это одно и то же?

Люди часто любят играть словами. Но в её голосе нет попытки переиначить правду. Её слова — просто факт: она действительно не выдёргивает у меня из рук ведро, не командует, не смотрит свысока. Она просто берётся за ручку и поднимает.

Ведро становится легче. Я чувствую, как напряжение уходит с рук, и это… странно. Приятно, но странно. Как будто часть тяжести, которой я всегда был обязан нести один, вдруг разделили.

— Я Лина, — говорит она, — Ты — Регулус, да? Твоя мама хлеб продаёт.

— Да, — киваю я, всё ещё не понимая, зачем она это делает, — Откуда…

— Я у неё покупаю, — просто ответила она, — Она всегда улыбается, когда говорю, что вкусно. Говорит, что у неё «лучший сын в городе».

Я замираю. Мать так говорит? Мне — нет. Мне она говорит «будь осторожнее», «не связывайся», «терпи». А вот это… она приберегла для других.

Почему-то в груди становится тесно.

— Она… правда так говорит?

Лина смотрит на меня, и в её взгляде нет ни капли жалости. Я ненавижу жалость. Это всегда прикрытие для презрения. Но здесь — только лёгкое удивление, будто я спрашиваю что-то само собой разумеющееся.

— Конечно, — отвечает она, — Разве нет?

Я отвожу взгляд. Мне не нравится, как легко она произносит вещи, за которые я обычно цепляюсь зубами.

— Спасибо за помощь, — говорю, когда мы наполняем ведро снова и отходим от колодца, — Но тебе не обязательно…

— Обязательно, — перебивает она, — Не им позволять решать, кто здесь нормальный, а кто нет.

Слова простые. Почти банальные. Но в отличие от всех остальных устоявшихся фраз «так устроен мир», «смирись», «дети всегда дерутся», — эти звучат… правильно. По-настоящему.

Я запоминаю её имя.

Лина.

Так началась моя первая любовь.

Не в том бессмысленном, распущенном смысле, который люди вкладывают в это слово, оправдывая свои слабости. Нет. Это было просто: ощущение, что есть человек, который говорит не против меня и не за меня, а рядом со мной. Это кажется такой мелочью, пока её не отбирают.

Мы стали чаще пересекаться — у колодца, на рынке. Иногда она приносила мне сушёные фрукты «просто потому что осталось», иногда мы молча шли рядом.

Она задавала странные вопросы:

— А если бы все были такими, как ты, кто был бы «ненормальным»?

— Почему ты никогда не отвечаешь, когда они тебя задирают?

— Тебе действительно всё равно, что о тебе говорят?

Я старался объяснять. Спокойно, логично. Что если я ударю первым, виноватым буду я. Что большинство всегда прикрывает себя словом «обычный», а того, кто отличается, делают исключением, на котором удобно отрабатывать свою жестокость. Что мне не всё равно, но я отказываюсь давать им то, чего они добиваются.

— Ты слишком много думаешь, — говорила тогда Лина, но не осуждающе, а задумчиво, — И слишком мало позволяешь себе злиться.

Я хмурился. Люди всегда выдают как недостаток то, чего не понимают.

— Злость — это вторжение, — отвечал я, — Когда я злюсь, я хочу сделать что-то с другим человеком. А у меня нет на это права.

Она улыбалась уголками губ.

— А у них есть право делать что-то с тобой?

Вот такой она была. Непоследовательной. Противоречивой. Иногда она говорила вещи, которые мне нравились, иногда — вещи, которые раздражали. Но в целом она была ближе к чему-то нормальному, чем остальные.

Я решил, что этого достаточно, чтобы назвать её «особенной».

Годы шли. Мир вокруг менялся мало. Люди взрослели, но не становились умнее. Джилл и его компания превратились в шумных подростков, потом в таких же шумных молодых людей. Они начали ходить к кузнецу, помогать на полях, иногда говорить о том, что неплохо бы вступить в рыцарский орден, если повезёт. Я их почти не замечал. Они давно стали фоном.

Слухи о культе ведьмы иногда доходили и до нашего городка. Где-то далеко, в других землях, говорили, происходят странные убийства, пропадают деревни, появляются странные знаки. Люди крестились, шептали имя Ведьмы Зависти как запретное. Я слушал и отмечал только одно: «там» тоже есть те, кого считают «ненормальными» и страшными. Возможно, ещё более, чем меня.

Мне было всё равно. По крайней мере тогда.

Лина же росла быстрее. Не в росте — в том, как менялся её взгляд. Она стала чаще смотреть вдаль, за городские стены, туда, где дорога терялась в пыли.

— Я хочу уехать, — сказала она однажды вечером, когда мы возвращались с рынка. Небо было тёмным, звёзды медленно зажигались одна за другой, — В столицу. Или хотя бы в город побольше.

— Зачем? — спросил я.

— Здесь всё заранее понятно, — она пожала плечами, — Кто на ком женится, чей будет дом, кто унаследует лавку. Всё решено ещё до того, как ты успеваешь что-то почувствовать. А там… больше вариантов.

«Варианты». Это слово меня задело.

— Разве человеку нужно много вариантов? — спрашиваю я, — Разве не достаточно одного верного?

Она улыбается, но как-то грустно.

— Ты всегда говоришь так, будто мир можно рассчитать, как задачки.

— А разве нельзя?

— Нет, — отвечает она, — Потому что люди — не числа.

Это неправда. Люди очень удобны, когда становятся чем-то счётным: «трое напали», «пятеро посмеялись», «одна помогла». Так проще понимать, кто сколько взял и кто сколько отдал. Но спорить с Линой в тот момент мне не хотелось. Я просто шёл рядом и думал: если она уйдёт, что тогда останется?Ответ я получил раньше, чем ожидал.

В день, когда всё изменилось, воздух был тяжёлым, как перед дождём, но облака так и не разошлись. У нас дома было шумно: к отцу пришёл сосед, они говорили о работе, о налогах, о том, что в столице всё дорожает. Я сидел в углу, делая вид, что латаю старый мешок, и старался не слушать. Но одно имя заставило меня поднять голову.

— …дочь моя, Лина, — говорил сосед, — Пора уже думать о замужестве. Парень хороший нашёлся, руки золотые, семья приличная. Пусть сначала дом за городом, потом, может, и лавка своя будет. Нельзя тянуть.

Сердце пропустило удар.

— В самом деле? — хмыкнул мой отец, — Времена такие, что крепкий мужчина в доме — не роскошь.

Они продолжали говорить, но слова слились. В голове осталась только одна мысль: «они уже всё решили». Её жизнь, её дом, её будущее — всё распределено, подписано, оговорено, как товар на рынке. Без неё. Без меня.

Я вышел из дома, даже не дослушав. Шёл, пока шум голосов не остался далеко позади, пока не услышал знакомый звук: стук колодезного журавля, плеск воды.

Лина была там. Конечно.

Она стояла у колодца, смотрела в воду, как я когда-то. Тот же самый колодец, та же тёмная глубина. Только теперь мы были старше.

— Я слышал, — сказал я вместо приветствия.

Она вздрогнула, обернулась. В её глазах мелькнула вина, как будто она совершила преступление.

— Регулус…

— Ты выходишь замуж.

Она сжала губы.

— Об этом говорили, — осторожно ответила она. — Но я ещё…

— Согласилась или ещё нет — не важно, — перебил я, — Важно, что они решают за тебя. И за меня.

— За тебя? — она нахмурилась, — При чём тут ты?

Вопрос был честным. В этом вся проблема.

— Потому что ты — моя, — ответил я.

Без пафоса, спокойно, как произносят очевидный факт.

— Ты — та, кто был со мной, когда никто не был. Ты — та, кто помогал мне, когда никто не помог. Ты — единственный человек, с которым мир хоть немного был справедливым. Разве этого недостаточно?

Молчание повисло между нами. Тяжёлое, липкое.

Лина смотрела на меня так, будто впервые видела. Как тогда, у колодца. Только сейчас в её взгляде было не любопытство, а что-то вроде осторожности.

— Регулус, — заговорила она наконец медленно, — Я… не принадлежу тебе.

Слова прозвучали, как плевок в лицо. Не потому, что она сказала что-то ужасное, а потому, что отвергла саму логику мира.

— Как не принадлежишь? — я даже не понял сначала, — Ты же сама говорила, что им нельзя решать, кто нормальный. Ты была со мной. Ты поддерживала меня. Разве этого мало, чтобы…

— Чтобы я стала твоей вещью? — её голос впервые за всё время стал резким, — Я тебе помогала, потому что так было правильно, а не потому, что ты теперь можешь ставить на мне свою печать!

Я моргнул. Что-то в груди болезненно дёрнулось.

— Я не говорил «вещь», — отрезал я, — Я говорю о праве. Я имею право на человека, который выбрал меня. Я никого не заставлял. Я ничего плохого не сделал. Я…

Это всегда было главным: я не делал ничего плохого. Никаких преступлений. Никаких нарушений. Или, по крайней мере, так мне казалось.

— Ты сейчас делаешь, — тихо сказала она, — Ты берёшь то, что есть во мне — моё решение, мои чувства, мою жизнь — и объявляешь это «своим». Без моего согласия. Это и есть несправедливость.

Её слова резали сильнее любого камня.

Понимаете, в чём ирония? Я всегда ненавидел, когда кто-то вторгается на мою территорию, забирает у меня то, что я считаю своим. И вдруг мне говорят, что именно это я делаю сейчас. Что я — тот самый, кого всегда так презирал.

— То есть… — голос у меня сел, — Ты выберешь его? Того парня? Просто потому что так решили?

Она отвела взгляд.

— Я не знаю, что я выберу, — призналась она, — Но я точно не выберу того, кто смотрит на меня, как на часть своего имущества.

Это было последнее, что мне нужно было услышать, чтобы всё окончательно сломалось.

Не потому, что я «потерял» её — как любят говорить. А потому, что все красивые слова о справедливости и выборе в её устах внезапно оказались направлены против меня. Как будто мир в очередной раз сказал: «Да, я несправедлив. Но не к тебе. Ты — просто тот, кому не полагается жаловаться».

Я развернулся и ушёл, не попрощавшись. Если честно, я даже не помню, что она кричала мне вслед. Это уже не имело значения. Разговор закончился в тот момент, когда она отказалась признать очевидное: я имел право. А мне сказали — нет.

Вечер опустился на город быстро, как падающий занавес. Лавки закрывались, фонари зажигались один за другим, по улицам возвращались уставшие люди. Я шёл без цели. Воздух был спертый, тяжёлый, мысли — ещё тяжелее.

Смешно: я никогда не думал о смерти всерьёз. Умереть — значит отдать всё, что у тебя есть, просто так, без компенсации. Это слишком глупая сделка, даже для мира, который сам по себе глуп. Но в тот вечер я впервые поймал себя на мысли, что если бы всё просто перестало существовать — не было бы так уж плохо.

Не потому, что я хотел исчезнуть. А потому, что мир, который снова и снова говорит тебе «ты не имеешь права», рано или поздно теряет право на то, чтобы существовать в твоей голове.

Я заметил их не сразу.

Сначала — только ощущение чужого присутствия. Как будто тень стала плотнее, чем должна быть. Потом — шорох ткани, когда кто-то переступил с ноги на ногу в переулке.

— Не стоит так сильно злиться на мир, — раздался голос. Мужской, спокойный, почти мягкий, — Он, конечно, отвратителен, но это не делает его врагом лично вам.

Я остановился.

В переулке, между двумя домами, стояла фигура в длинном, тёмном одеянии с капюшоном. Лица не было видно, только блеск глаз в полумраке. На лбу — символ, похожий на глаз.

Знак Ведьмы.

— Вы кто? — спросил я. Горло пересохло, но голос звучал ровно.

Фигура шагнула вперёд. Я заметил у него в руках книгу — чёрный переплёт, серебряный обрез, страницы, будто пропитанные чем-то тяжёлым. От одного вида становилось не по себе, хотя причин бояться, казалось бы, ещё не было.

— Всего лишь человек, — ответил он, — Как и вы. Тот, кто устал от того, что другие решают за него, что ему чувствовать и кем ему быть.

Он смотрел прямо на меня. Не на кожу. Не на грязную рубашку. Не на мои пустые руки. На меня.

— Вы… из Культа Ведьмы, — не спрашивая, произнес я.

— О, о нас слышали даже в такой дыре? — в его голосе промелькнула лёгкая насмешка, но не злая. Скорее, усталая, — Да. Я — один из тех, кого вы, добропорядочные люди, называете безумцами, еретиками и монстрами. Очень удобно, не правда ли? Объявить кого-то чудовищем и больше не задаваться вопросом, почему он таким стал.

Он говорил так, будто заранее знал, что именно отзовётся у меня внутри. И это было… раздражающе правильно.

— Зачем вы здесь? — спросил я, — Если пришли убивать, то выбрали не самое прибыльное место. Здесь нечего брать.

— Ошибаетесь, — мягко возразил он, — Здесь есть то, что куда ценнее денег или жизней. Разочарование. Несправедливость. Чувство, что тебя лишили того, что по праву должно было быть твоим. Это прекрасная почва.

Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние между нами.

— Скажи мне, мальчик с кожей света, — его голос стал тише, — Разве ты не устал жить в мире, где твои права всегда стоят ниже чужих прихотей? Где твои чувства всегда считаются менее значимыми, чем удобство большинства? Где даже те, кого ты считаешь «своими», с лёгкостью отказывают тебе в том, что тебе принадлежит?

Удивительно, как много можно сказать о человеке по одному взгляду. Он видел мою злость, мою обиду, моё раздавленное самолюбие — всё то, что я пытался спрятать даже от себя. Видел и не осуждал.

— А что вы можете предложить? — спросил я, — Кроме красивых слов.

Он улыбнулся — я не видел улыбку, но почувствовал по голосу.

— Ведьма, которую мы почитаем, любит всё, — ответил он, — И каждого. Неразборчиво, безусловно, абсолютно. Для неё нет «ненормальных». Нет «чужих». Есть только те, кто ещё не нашёл своего места рядом с ней.

Он поднял книгу, словно показывая мне.

— А мы даём тем, кто готов признать свою жадность, то, чего они заслуживают. Право. Силу. Возможность больше никогда не отдавать своё другим.

Слово «жадность» зацепилось за слух.

— Я не жадный, — автоматически возразил я, — Я просто хочу своё.

— Вот именно, — ласково подтвердил он, — Это и есть истинная жадность. Не желание украсть чужое, а отказ отдать своё. Мир клеймит её грехом, потому что большинству удобно, когда ты делишься тем, что твоё. Но для нас это… добродетель.

Он протянул ко мне книгу. Не чтобы отдать — чтобы я увидел ближе.

— Как насчёт того, чтобы встретиться с теми, кто не будет смотреть на тебя как на уродца? — мягко предложил он, — С теми, кто не скажет, что ты «заходишь слишком далеко», когда просто отстаиваешь своё? С теми, кто признает: да, ты имеешь право.

Я смотрел на него и понимал, что уже сделал шаг ему навстречу. Когда именно — неизвестно. Может быть, когда Лина сказала, что не принадлежит мне. Может, ещё намного раньше, когда первый камень попал мне в бок. Может, ещё в тот день, когда мать впервые сказала «потерпи, они же дети».

— И что мне нужно сделать? — спросил я.

Он чуть склонил голову.

— Всего лишь прийти и выслушать, — ответил он, — Решения — это тоже твое право. Мы не отнимаем его силой. В этом и разница между нами и тем миром, который ты так ненавидишь.

Я вздохнул.

Если задуматься, у меня в тот момент не было особого выбора. Нет, не потому, что он угрожал или заманивал меня магией. А потому, что мир уже сделал всё, чтобы вытолкнуть меня за свои рамки. Когда тебя объявляют лишним, предложение стать частью чего-то — даже жуткого — звучит почти как спасение.

Я кивнул.

— Покажите дорогу.

Он обернулся, его плащ скользнул по пыли. Я последовал за ним в темноту переулка, где тени становились гуще, чем следовало бы. Где город кончался, а что-то другое только начиналось.

Впереди, в глубине ночи, тускло вспыхнул ещё один такой же символ, как на его лбу. И я шагнул навстречу ему, даже не оглядываясь назад — туда, где остались колодец, разлитая вода и девочка, которая отказалась признать моё право на неё.

Так я впервые встретился с Культом Ведьмы.

С теми, кто научит меня никогда больше не отдавать своё.

И с тем, что мир назовёт моим грехом.

_____

От автора:

Тг-канал с инфой по выходу глав и прочей инфой

https://t.me/destrosunofficiant