Ничего не проходит бесследно

Наконец-то я дома. Клянусь, даже самый шикарный мегаполис никогда не заменит мне родного светлого села.

- Баба Роза, здравствуйте! Как дела у вас? - пришлось притормозить и помахать проходящей мимо соседке. Старушка подняла на меня глаза и прищурилась. Баба Роза достаточно в возрасте, чтобы не сразу меня узнать, но всё же не настолько, чтобы потом не рассказывать про меня, как про грубияна, если пройду мимо.

- Ой, Рамчик, приехал! - как будто бы вполне искренне обрадовалась соседка. - Здравствуй-здравствуй! Всё хорошо у меня, хвала Всевышнему. Ты как? Как папа? Как мама?

- Какой ты всё-таки красавец вырос, надо за тебя мою старшую внучку отдать. Ты с дороги уставший, пойдём я тебе чаю налью.

- Ой, нет, спасибо, баба Роза. Мне с сумками разобраться надо. В следующий раз, ладненько? - для взрослого поколения, проживающего в поселении под Северным Кавказом, вполне нормально желание переженить всех и вся.

Магарам

Беру вещи в охапку и захожу в отцовский дом. Меня встречает лишь тишина, чувства спокойствия и защищённости обволакивают, возвращая мне детство, но это не избавляет от боли внутри даже на пару мгновений. Скорее наоборот. Признаться честно, я еле дошёл до своего двора, и сильно желая этого, и страшно боясь одновременно. Очень тяжело было там, на улице, особенно в селе, среди знакомых, держать улыбку, когда горечь беспощадно бьёт по коленным чашечкам, подгибая колени, а сейчас я остался наедине со своими мыслями, деваться некуда, эта боль в груди, кажется, готова взорваться.

Швыряю сумки на пол. Нехорошо получилось с бабой Розой, обманул я её по поводу своего самочувствия и самочувствия папы, но правду тут точно не скажешь... Папа. Не представляю, что сейчас происходит в его душе. Он фактически переживает эту потерю во второй раз, после такого, я думаю, человек чуть-чуть сходит с ума. Потерять любимого человека, пережить это, потом обрести его обратно, чтобы потерять вновь... Не единожды.

Решаю отвлечься и пройтись по дому, но перед этим отыскиваю среди вещей аккуратный свёрток. В этой комнате прошли мои детские годы, а в этой... жила она.

- Тётя Жанет... - обращаюсь в пустоту. Двоюродная сестра моего отца, моя двоюродная тётя Джанет всегда была и будет нам самой родной. Папа любит её как дочь. Она в моих глазах самый сильный человек из всех, кого я когда-либо встречал. Тётя. Разница в возрасте у нас всего 8 лет, она никогда не любила такое обращение в свой адрес, хотя сама не упускала возможности назвать меня "тётиным". Стерва... Услышал бы меня сейчас отец, выстегнул бы за такое отношение к его сестре. Но я тут не причём и никогда бы не подумал про неё так, но многие запомнят Джанет именно как Стерву. И дело не в её характере, таким был её позывной.

- Жанет, я... привёз твой дневник. Я думаю, здесь ему самое место, - взгляд обращён куда-то вверх. Выдох, избавляюсь от обёрточной бумаги, кладу на её рабочий стол толстый, потрёпанный, видавший виды дневник и тут же вздрагиваю: рабочий стол стоит прямо у окна, в который хорошо видно соседний обгоревший дом, это когда-то был её дом, его поджёг кто-то из местных после того случая.

Хватаю тётину книжку обратно и прижимаю к себе, будто оставь я эту вещь на том месте, Джанет будет вынуждена лицезреть пожарище своего прошлого. От усталости плюхаюсь на её давно пустующий диван и осматриваю дневник. На его страницах, без лишних преувеличений, - жизнь тёти Жанет. Здесь столько необычных, захватывающих записей, но самоё интересное то, что первую запись в этом дневнике сделал мой отец. Психолог тогда, несколько лет назад, порекомендовала ему выплеснуть свою боль и весь пережитый ужас на бумагу, он так и сделал.

Открываю дневник и пробегаю глаза по чуть кривоватым размашистым буквам. Немного пролистываю вперёд и любуюсь аккуратным мелким почерком. Возвращаюсь к первым страницам, которые уже давно преданно хранят тайну, как вообще всё это началось, невольно начинаю читать... А началось всё, ого, немного-немало, почти 13 лет назад, когда тётя Жанет закончила десятый класс.

* * *

Кто бы мог подумать, что это произойдёт именно у нас. Да-да, чёрт возьми, в нашем спокойном благополучном селе в семидесяти километрах от города Ессентуки. Когда Жанет ещё была жива, здесь можно было на ночь дверь не закрывать, насколько всё хорошо, настолько односельчане друг другу доверяли! Теперь же от былой благодати не осталось и следа, а в поселениях по соседству и даже в близлежащих городах про наше село ходят грязные слухи.

Мою мать забрали сюда из соседнего села после замужества, отца своего я практически не помню, я поздний ребёнок, мне не было и четырёх, когда он с моими старшими братьями слетели на машине в овраг, возвращаясь ночью из города. Мама и я остались сами, взрослая одинокая женщина без образования со спиногрызом была вынуждена много и тяжело работать, за десять лет она постарела на все двадцать. После школы я сразу пошёл на стройку, научился всему быстро, деваться было некуда, и к моему совершеннолетию нам с матерью вполне хватало и на комфортную жизнь, и ей на лечение. Через несколько месяцев мамы не стало.

А за пару лет до этого мой родной дядя с маминой стороны купил дом недалеко от нашего участка, привёз туда молодую женщину уже на последних сроках беременности. Вскоре на свет появилась девочка, Джанет, копия своего отца. Не прошло и полгода, как этот оригинал свинтил в закат, предварительно отписав дом дочке, и больше в селе не появлялся. Дядя и прежде в моих глазах не был образцом мужчины, а после этого вовсе пропало желание с ним общаться. Я уже тогда почувствовал свою ответственность за Жанет, как-никак в моей семье родилась, да и не хорошо девочке расти без мужчины, должна быть защита, опора какая-то, банальное понимание адекватного мужского отношения, чтобы в будущем ни одному не позволяла обращаться с собой как попало.

Хотя проблем в общении с противоположным полом у неё никогда не было. Село у нас большое с большими семьями, каждый год по несколько карапузов точно появляется, и так уж случилось, что Жанет ещё до школы крепко сдружилась с двумя своими одногодками: с Вадимом и Эдгаром.

Эти двое мне всегда нравились, очень положительные, воспитанные, из хороших семей. Вадика я помню мощным бодрым пареньком, единственным ребёнком у родителей был, но избалованностью от него даже не пахло, всегда по-доброму улыбался, играл на гитаре, лёгкий на подъём, общительный, с чувством юмора молодой человек. Эдгар же был другим, высоченный с суровым взглядом, негласный лидер в их компании, чуть молчаливый и всегда вежливый, в многодетной семье рос, за своих родных и друзей всегда без разговоров шёл горой, в круг важных для него людей входили далеко немногие, но за них Эдгар был готов рвать и метать, если кто-то совершал ошибку, тронув его близких, парня было уже не остановить. Оба любили по спорту ударить, а Джанет... честно говоря, я до сих пор до конца не понимаю, как она с ними так сбратовалась. Она никогда не была так называемой "пацанкой". Обычная девочка, тихая, скромная, в меру капризная, в меру упрямая, с веснушками, грустными глазками и длинными ресничками, любила почитать всякое разное, любила персиковый йогурт, салат Оливье и фруктовые тортики, неплохо училась, редко говорила мне поперёк, хоть и была остра на язык. Хорошо общалась со многими, но к тому, что у неё внутри, подпускала единиц.

Всё село неподдельно восхищалось их дружбой, да и я за свою жизнь не встречал такой волчьей верности, какая была у них. Всё у ребят было поровну: и горькое, и сладкое. Все трофеи и беды делили на троих. Да, эти три судьбы, эти чудесные ребята, к несчастью, были крепко связаны.

Помню, лет по семь этим товарищам было, я тогда только женился и летом стройку во дворе затеял, а Вадик с Эдгаром всегда мимо моего дома проходили, чтобы за Жанет зайти, и, как увидят меня за работой, тут же бежали помогать. И никакие отказы, отговорки этими первоклашками не принимались. "Поможем, дядя Назамар", - и всё тут. "Мы всё успеем. Нам не трудно". Жанетка в окно разглядит всё это мероприятие и тоже помогать торопится, не хочет от товарищей отставать, её я особенно гонял, нехорошо девочке тяжёлое таскать. И изо дня в день такая петрушка. Я потом прятаться от них стал, как пацанов вдалеке замечу - шнырк в дом чай пить, пока они вместе с Джанет не усвистят гулять. Понимал, что ругаться бесполезно, всё равно ребятки мимо пройти не смогут, когда меня за работой увидят, поэтому и придумал себе такие перерывы.

Назамар

Вскоре у меня родился сын, Джанет в роль тёти вжилась очень быстро и так же быстро к нему прикипела. Поэтому расставание с Магарамом через семь лет, когда жена ушла от меня, забрав сына, она переживала тяжело, хоть мне этого и не показывала, дабы не расстраивать. А развод моя благоверная стала требовать, когда решила, что в моей жизни слишком много "постороннего", а именно, сестры.

Для своей матери Жанет стала "ошибкой загубленной юности", едва дочке стукнуло 14 лет, дамочка объявила, что нашла хорошую работу в большом городе, что уезжает, пообещала время от времени приезжать и отправлять деньги. Джанет само собой с ней делать нечего, дом всё равно записан на неё и пора ей становится самостоятельной, а её мама не намерена тухнуть в селе. Правда, скоро время от времени она начала не приезжать, а просто звонить, деньги действительно скидывала и неплохие, но кто-то в том городе пришёлся ей явно интереснее дочери. Я не мог позволить сестре остаться самой, тем более с той свободой, которая рухнула ей на голову вместе с одиночеством, тем более в таком возрасте. Я, как брат, не мог позволить ей пойти по наклонной или, как минимум, попасть в руки органов опеки.

Жанет рано пришлось повзрослеть, она всегда старалась не показывать свою боль, всегда старалась быть сильной. И это неправильно, девочка не должна быть сильной, за неё должен был быть сильным отец, но с ним всё давно понятно, отсюда следует, что сильным буду я. По крайней мере я пытался быть для неё таковым... Я даже хотел забрать её к себе, дом большой, двухэтажный, места бы всем хватило, но Жанетка решительно заявила, что переезжать не намерена и вполне готова жить одна. Ругаться с сестрой не стал, просто начал чаще к ней заходить, приглашать на ужин, просил всегда предупреждать о своих вылазках и даже выделил ей у себя комнату, в которой она частенько оставалась ночевать. Короче, делал всё, чтобы она не была действительно одна.

Именно это моей жене и не понравилось, поэтому она быстро стала бывшей. Ей, к моему сожалению, начала мешать девочка с соседнего участка.

- От этой даже родная мать отказалась, один ты, дурак, что-то нормальное из неё хочешь сделать. Зря надеешься, - говорила моя благоверная. Моя сестра ей не "эта", и пусть катится от меня, от дурака, раз так относится к моей семье, Жанет уж точно не заслужила такого отношения. Да и мне с таким человеком счастья не будет. Сын приезжал ко мне на всех школьных каникулах, а после того случая и вовсе попросился остаться жить со мной. Что-то я забегаю вперёд...

В общем, остались мы с Джанет вдвоём на два дома. В этот же период Вадимка и Эдгаром записались в нашу сельскую секцию по борьбе и подругу за собой потянули, точнее свою "систр", так новомодно они её называли. Я не был в восторге от этой идеи, но пусть уж лучше она будет со своими друзьями, чем шатается по улице одна или непонятно с кем. Тем более, что ей нравились такие занятия спортом.

Когда Жанет была с этими ребятами, я мог ни о чём не беспокоиться, даже когда они на ночь у неё оставались, что происходило довольно часто, я заходил к ним один разок, вечером, чисто для порядка и то не всегда, в парнях я никогда не сомневался. Они уберегли меня от лишних нервов и её от всякого рода драм и разбитого сердца.

Жанет с возрастом быстро в девушку переобулась, в красивую девушку, с хорошей фигурой, хотя сама всегда зачем-то переживала из-за своих широких бёдер, а её глаза так и остались грустными, так же смотрели с некой тревогой и мольбой, но капелька какой-никакой решимости проглядывалась в ответственные моменты.

Джанет

Эдгар с Вадимом тоже возмужали практически на глазах, широкие стали, на тракторе не объедешь, а лица молоденькие, хоть Эдгар и пытался скрыть это бородой.

Вадим

Эдгар

Ближе к шестнадцати годам эта троица повадилась по ночам гулять, такое, конечно, я старался пресекать, за безопасность Жанетки и мальчишек само собой не переживал, просто не дело это, по ночам шарахаться, но зачастую они оказывались хитрее.

Ребят хоть и связывала невозможной силы и преданности дружба, отшельниками они не были, очень хорошо общались с большинством подростков нашего села, часто собирались толпой, пели песни на сеновалах и гоняли в соседние поселения то на всякие праздники, то на свадьбы, то на драки, то на речку. Словом, испытывали свою молодость на прочность и жили эту жизнь настолько, насколько это возможно, но так, чтобы потом старшим в глаза смотреть было не стыдно. В то время как будто солнце грело теплее, дышалось легче, звёзды светили игривее.

Всё это закончилось, когда в одном из соседних поселений пропал пацан лет пятнадцати. Пропал буквально на ровном месте, просто вышел ранним утром из дома и больше не вернулся. Поиски начали только на следующий день, родственники вызванивали друзей и знакомых. А когда пришло осознание, что подростка уже больше суток никто не видел, поднялась настоящая паника, половина того поселения забегала по канавам и полям, мало ли плохо парню стало, сознание потерял, упал и лежит теперь где-то.

Нашли его только через два дня. В лесу. Со вскрытыми венами. Мало кто допускал, что молодой парнишка сам ушёл из жизни, не оставив и записки, ведь ничего не предвещало беды, просто в один день подросток, взяв с собой лишь бритвенный станок, усвистал в чащу, но самое странное не это... Пацана, когда нашли, с трудом узнали. Это было худющее, страшно бледное тело с выпученными глазами и с тёмными пятнами почти везде, именно пятнами, не синяками. Парня нашли через три часа после наступления его смерти, получается, до такого состояния он довёл себя ещё при жизни, это же подтвердила экспертиза. Если подросток действительно хотел свести счёты с жизнью, зачем так мучать себя в свои последние дни? Значит ли это, что всё не так уж и однозначно?

Но разбираться с этим никто не стал. Самоубийство, и точка. Большинство из тех, кто узнал обо всём, поверило в это, пока через пару недель история не повторилась, но уже в другом селе. Вновь ещё совсем зелёный пацан исчез до обеда и был найден в лесу к вечеру следующего дня, парень разворотил себе запястье гвоздём и также перед смертью прилично сбавил в весе. Тот же более чем трупный цвет кожи, но тёмных пятен на теле заметно меньше, те же выпученные глаза, и то же искреннее непонимание, что заставило подростка совершить этот страшный поступок. Списали всё на скрытую депрессию.

Следом в течение следующих четырёх месяцев пропало ещё несколько старшеклассников из разных поселений. Картина во всех случаях аналогичная, менялось только количество пятен и орудие смерти: кто нож использовал, кто заточенную крышку от консервов, кто отвёртку, кто пилу по дереву...

Все уже поняли, что парни не сами из жизни уходят, им явно кто-то помогает. Началось расследование. И, наконец, закончились идиотские разговоры о депрессиях, о проблемах в семье или на учёбе, о разбитом сердце, компьютерных играх и прочих проблемах этого типа, способных подтолкнуть молодых ребят к суициду. Но начались ещё более идиотские про секты, в которых будто бы состояли эти бедные мальчики, про сатанистов, которые похищают парней для жертвоприношений, про неупокоенного злобного духа, который из мести, понятной только ему одному, заманивает пацанов-подростков в лес и расправляется с ними, выдавая их за суицидников, и про то, что в принципе леса чуть южнее Ессентуков проклятые.

Бла-бла это всё. На самом деле никто точно не знал, что происходит. Следователи в своих редких комментариях разводили руками: "Работаем, будьте бдительны, обо всём подозрительном сразу сообщайте в полицию и соблюдайте комендантский час".

Тяжело описать ту панику, на которую подсело взрослое поколение тогда. А молодёжь ничем не испугать, компании продолжали собираться, устраивать вылазки, но все друг за другом максимально старались присматривать, мало ли.

Мужики постарше ночной патруль придумали, никому не нравилось такое самонадеянное поведение тинейджеров, вот и стали отлавливать всех зелёных смельчаков, что оказывались на улице после комендантского часа, и отвозить домой. Я и сам нередко выходил в патруль, это такое время, когда всем вместе надо быть, единым целым. Джанет тоже не раз приводили в ночь, бывало, что я сам её вместе с Эдгаром и Вадиком ловил, и никакими средствами до них достучаться не получалось, дурацкий возраст.

Они только десятый класс заканчивали, как беда пришла и в наше село. Исчез одноклассник Жанетки и её друзей, треть местных в тот же день собралась, я в том числе, в лес на поиски, только всё без толку оказалось. Паренька нашли через два с половиной дня, тело в таком же жутком состоянии, как у предыдущих бедолаг, запястье проткнуто ножницами. Но в этот раз всплыло больше подробностей: лишних отпечатков на ручках ножниц не было, только пальчики погибшего, и на ладони вскрытой руки обнаружили глубокую царапину, будто бы и от ногтя, и от когтя одновременно. Как потом выяснилось от знакомых из соседних поселений, у всех "самоубийц" на орудии смерти не было лишних следов, это пошатнуло популярную на тот момент версию про маньяка-психопата, скрывавшегося в наших лесах.

В целом, эта мысль не самая плохая, ибо просматривалась определенная схожесть и между жертвами, и в расправе над ними. Правда, данная версия никак не могла объяснить то из ряда вон состояние трупов, идентичные царапины на ладонях парней и тот факт, что смерть каждого наступала аккурат за пару-тройку часов до его обнаружения, независимо от того, сколько длились поиски: два дня или все пять.

Не успели мы отойти от этой трагедии, как на головы рухнула следующая...