Никчемный

В канун Рождества полковник в отставке Фернан Жервиль по необходимости покинул свой дом на окраине глухой нормандской деревни и отправился в город. Города он не любил из-за шума и суеты, а шум ненавидел из-за пережитых войн и революций. Себе он поклялся, что старость встретит в покое, и слово свое сдержал — поселился у берега спокойной реки по соседству с лесом и обратился в бирюка.

Покидал свое жилище Жервиль с крайней неохотой. Первая причина уже ясна; вторая — дома он оставлял на попечение няньки маленькую дочь Беатрис, которую холил и лелеял, как юную принцессу. Хотя на строгом лице полковника с трудом читались чувства, он переживал за каждый шаг Беатрис и, если б мог, оградил бы ее от всего мира.

Небольшое путешествие Жервиля подходило к концу, и он шел на станцию, чтоб сесть на поезд и скорее отправиться домой. Снег скрипел под ногами и не переставал сыпать крупными хлопьями, украшая гуляющие котелки и шляпки. По улице витал предпраздничный дух, сплетенный из радостных голосов, игры музыкантов и звуков ярмарки, разбитой неподалеку. Когда полковник проходил мимо дверей трактира, до слуха его донесся новый, странный шум; никто из других прохожих внимания, впрочем, не обращал. Жервиль не остановился, миновал пару улиц, но докучная мысль о трактире не отпускала его. Вскоре он сдался, вернулся и заглянул в запотевшие окна.

Бедный полупустой трактир не имел иных гостей, кроме пьяниц, без интереса глядящих прямо перед собой. Пред ними на самом деле развернулось «представление»: трактирщик с растрепанными усами и бородой показывал что-то своим гостям. Полковник долго не мог понять, что прячется за столами и скатертями, что с таким рвением демонстрирует трактирщик. Вероятно, это нечто было маленьким. Сам не зная почему, Жервиль отворил дверь и вошел в трактир, дабы неясное чувство отпустило его, и он смог продолжить путь.

С его появлением хозяин оживился и с животной радостью поднял на руки нечто, что из окна Жервиль рассмотреть не мог. Это был ребенок в шутовском колпаке, на вид лет тринадцати-четырнадцати, однако щуплый, недокормленный и оттого маленький. Мальчик быстро переводил испуганный взгляд с одного пьяницы на другого, не задерживаясь ни на ком, неуклюже обхватывал белесую голову руками и скулил жалобно, как побитый пес. Когда трактирщик поставил его на ноги и ободряюще хлопнул по плечу, ребенок вздрогнул, заплакал и закрыл лицо руками.

— Ну, веселее, шут! — прорычал ему на ухо трактирщик. — Смотри, смотри, что у меня есть.

Малыш шут, все еще дрожа, открыл один глаз и посмотрел на него; трактирщик держал в руке красную розу.

— Хочешь подарю тебе? Как пахнет! — он нюхал ее с упоением и смешливо косился на мальчика. — Ну, хочешь, чертеныш? Хорошая роза. Хочешь розу, а?

Мальчик кивнул, и трактирщик, подобно фокуснику, не понятно откуда достал горящую спичку и вложил ему в ладонь. Пару секунд ребенок завороженно смотрел на огонь и бормотал «ро…за… ро…за…», но лишь пламя лизнуло его пальцы, он в ужасе швырнул спичку прочь и запрыгал, крича от страха; бубенцы на его колпаке весело загремели. Зал разразился хохотом и перегаром.

— Ну-с, господа? — улыбнулся трактирщик, когда улегся смех. — Я беру не много за него. По старой дружбе.

— Мы такого и даром не возьмем, — прыснул один гуляка, и хозяин заведения тут же поставил его на место:

— Даром! Да скажи я хоть слово этим фиглярам площадным, фокусникам, да циркачам — его с руками и ногами заберут! Такой-то ценный товар.

— Так фиглярам его и предлагай.

— Не тебе меня учить. Может, скоро и предложу, почему нет! Но я, как хороший друг, сначала порешил дать шанс вам. Этого мальчугана можно хорошенько перепродать и получить деньги. А вы денег не упускаете, так?

Все время, пока говорил трактирщик, ребенок тихо плакал, сжавшись у ножки стола. В глазах его, представил полковник, будто отражалось осознание ужасной судьбы, и, будто чувствуя внимание, мальчик посмотрел на Жервиля; лицо ребенка казалось неправильным, чуть деформированным и глупым, бессмысленный взор блуждал, но в ту секунду, когда он замер, полковник подумал, что искра разума пробудилась в этом жалком существе. В этот миг спокойствия он отличался от здоровых детей лишь глубоко грустным взглядом. Малыш глядел на Жервиля и уже не оттирал слез.

— За сколько вы его продаете?

Трактирщик думал, что ослышался. Полковник Жервиль повторил:

— Сколько?

— Боже, совсем не много! — он наспех придумал сумму: — Тридцать франков, месье. Он окупит себя. Это такая радость! Вы еще спасибо скажете.

Полковник не спешил ни радоваться, ни говорить спасибо. Сохраняя хладность, он поискал деньги и протянул их трактирщику. Тот фамильярно взял гостя за плечо и повел в соседнюю комнату.

— Ну, это же не рынок. Я передам вам необходимые бумаги этого ребенка, чтоб при желании вы могли пристроить его в цирк, — проходя мимо, он прихватил мальчика за шиворот и потащил за собой.

Жервиль кипел отвращением и уже жалел, что вернулся, но все же последовал в тесную комнату и остался стоять в пальто, несмотря на предложение раздеться и сесть.

— Я спешу, — отрезал он.

— Право, я не задержу вас! Думал, вам было бы полезно узнать историю мальчика?

— Быстрее только, — хмуро приказал полковник.

Трактирщик развел руками и сально ухмыльнулся.

— Как пожелаете. Его зовут просто Шут. Я нашел его замерзающим бродяжкой и из доброты душевной приютил в трактире. Он приносил доход: ко мне приходили не только пить, но и посмеяться вдоволь. Его тут научили многим трюкам, один вы видели, с розой. Забавно, да? Еще есть другие, его много чему научили гости. Уж он-то пользовался спросом.

Полковник опустил взгляд; сидя на пороге, мальчик бездвижно смотрел на него.

— Мне все это не важно, — бросил он и положил на край стола тридцать франков.

Не попрощавшись, он взял худую руку ребенка и вышел на улицу. Вместе они прошли до станции; причем полковник отпустил мальчика, и тот изо всех сил поспевал за ним.

Когда до прибытия поезда оставалась четверть часа, Жервиль обернулся к своему маленькому спутнику и отчеканил:

— Иди, ты свободен.

Мальчик непонимающе глядел на него и шевелил губами. Жервиль легко подтолкнул его и повторил:

— Иди, иди.

— И…ди. Иди, — невнятно повторил ребенок, но не сдвинулся с места.

Полковник окинул ребенка суровым взором, словно обвиняя его в том, что он сам решил его выкупить.

— Идиот никчемный, — сплюнул он и отстранился, надеясь, что его спутник отстанет.

— Ни… че… ны… — пробормотал мальчик несколько раз и прижался к ноге Жервиля, услышав шум поезда.

Совесть не позволила полковнику оставить ребенка на перроне, и домой он вернулся не один. Пару месяцев он ломал голову, думая, как бы избавиться от такого подарка судьбы, и бесконечно проклинал себя. Утром он просыпался, а ночью засыпал с одной мыслью — скорее вышвырнуть маленького идиота из своей жизни. Однако жестокие методы полковник отвергал; не мог он просто вывести ребенка в лес и оставить там, не мог подкинуть другим людям. Ему бы хотелось, чтоб мальчишка оказался неприятным сном и однажды испарился.

Жизнь в доме с появлением ребенка тоже потерпела изменения. Теперь одна четверть дома принадлежала мальчику (имя ему так и не дали), а три остальные, куда вход ему строго воспрещался, — дочери полковника, Беатрис. Жервиль не знал, на что способен этот малый, каковы его намерения и мысли, омраченные туманным сознанием, поэтому не допускал встречи с ним своей дочери. В доме пролегла граница — стена, отделяющая два мира; одну дверь заколотили, другую прорубили.

Ребенок жил тихо и имел привычку не показываться на глаза. Он редко говорил, но слушал внимательно. В двух комнатах, которые ему выделили, он не чувствовал себя одиноким. Первое время его день занимали лишь сон и еда — так его срубила усталость; зато мальчик заметно вырос и окреп и больше не напоминал заморыша в шутовском колпаке. Ничем он не выдавал своего обитания, и могло показаться, что две комнаты попросту отмерли от остального дома и пустуют. Три раза в день мальчика навещал Жервиль, приносил ему еду, проверял, тепло ли натоплено, все ли в порядке и вскоре уходил. Каждое его появление ребенок встречал радостью и беззвучно хлопал в ладоши, точно зная, что полковнику не нравится шум. Оставшись один, мальчик прислонялся к стене и вслушивался в то, что происходит в живой части дома, хоть ничего и не понимал.

Холодным февральским вечером Жервиль отправился в лес за хворостом, как вдруг за его спиной раздались торопливые шаги. Он обернулся и заметил своего мальчишку.

— Ты чего? — сухо спросил полковник. — Со мной идешь?

И без ответа было понятно, что ребенок хочет пойти с ним. Жервиль не стал возражать и продолжил путь. Над ними простерлись голые деревья, царапающие низкие тучи острыми ветвями; мрак клубился от сердцевины леса и растворялся у крутого берега. Ни звука, ни шелеста птиц не было слышно.

Жервиль вручил своему спутнику мешок и сказал:

— Собирай ветки.

Для ясности он продемонстрировал, что именно нужно делать. Некоторое время мальчик стоял, наблюдая за Жервилем, и скоро сам стал понемногу подбирать с земли сучья и класть их в мешок. Заметив, что ребенок понял его, полковник весьма удивился и, забывшись, пробормотал:

— Молодец.

— Модец, — повторил мальчик.

— Нет, правильно: мо-ло-дец.

— Молодец, — четче сказал ребенок, не отвлекаясь от задания. — Ветки. Собирай.

Этой ночью полковник уснул легко, а за завтраком вспомнил, что даже не посожалел о том проклятом дне, когда нашел этого мальчишку. Его снова охватило удивление. Значит, ребенок не такой уж и никчемный. Из него прекрасно лепился помощник, да и нравом он вышел спокойным.

С того дня Жервиль начал внимательнее относиться к ребенку, хотя об имени он до сих пор не задумывался. Иногда, впрочем, он размышлял о прошлом мальчика и гадал, отчего стал он таким, что перенес он в детстве, что творилось с ним в трактире. Со временем мысли о нем таяли, слабели, и сменялись мыслями о Беатрис. Семилетняя девочка, она была на редкость сообразительна и, конечно, очаровательна. Она сразу заметила странности в доме и не единожды спрашивала о причинах перемен.

— Папа, куда ты уходишь так часто?

— Дела, — улыбался полковник и целовал ее в лоб. — Пора уже спать. Иди, няня прочитает тебе сказку.

— А почему ты не читаешь мне сказок? — хлопая большими голубыми глазами, вопрошала Беатрис. — Раньше ты читал.

После недолгой паузы, Жервиль погладил ее волосы и пообещал прийти позже.

Через пару недель, вечером, он снова отправился «по делам». Перед уходом он попросил:

— Дай мне книжку, которую тебе читает няня.

Дочь протянула ему «Золушку».

Войдя в комнату мальчика, полковник поставил лампу на край стола и с книгой в руках сел, чувствуя себя неловко. Ребенок ел, неуклюже обхватив ложку всей ладонью, и изредка метал взгляды в разные стороны.

— Неправильно ты держишь ложку, — поправил Жервиль, показывая, как надо. — Так. Понял? Так правильно. И спину выпрями.

— Так, — прочавкал мальчишка.

Полковник прочистил горло и положил книгу на стол.

— Молодым людям положено уметь читать, — важно произнес он, и мальчик, очевидно, не понял.

Тогда он указал пальцем:

— Это книга.

— Ига, — эхом отозвался мальчишка несколько раз.

— Я прочитаю ее тебе, чтоб ты учился.

Ребенок не ответил, поглощенный супом, и полковник, несколько скованно, принялся читать. Взор его сосредоточился на тексте, а вся остальная комната смешалась с темнотой, только слева желтым мигающим светом горела лампа. Он вспомнил, сколько раз читал эту сказку дочери, и представил, что и сейчас говорит перед ней; вот она задаст вопрос «что стало с папой Золушки» или «почему Золушку не любила мачеха?». Вопросы все не звучали. Дойдя до слова «конец», Жервиль отложил книгу, и комната погрузилась в молчание. Вздохнув, полковник в душе посмеялся над своей глупостью и вновь упрекнул себя за Рождественскую благодетель.

Ребенок же спокойно сидел, подперев голову рукой, и сонными глазами смотрел в пустоту. Заметив взгляд на себе, мальчик обернулся к полковнику с удивительно серьезным лицом и пробормотал:

— Я хочу спать. Устал.

Это была его первая фраза.

Проводив его до кровати, Жервиль потушил лампу. Пару минут мальчик ворочался и лепетал: «книга… хорошая»; скоро его шепот утонул во мраке, а сам он уснул.

Тишина царила и в живой части дома. Бесшумно, как привидение, зайдя в комнату Беатрис, Жервиль укрыл ее одеялом и думал удалиться, как девочка поднялась на локте.

— Папа! — прошептала она. — Мне очень грустно одной.

— Как же няня? Ты ведь не одна, — присев на край кровати, сказал отец.

— Нет, папа, я одна. Ночью, когда ты уходишь, мне страшно. Я не хочу, чтоб ты уходил. Зачем мы построили эту стену в доме? Стало темно и грустно. Что за этой стеной теперь?

— Ничего, ничего, — убаюкивал Жервиль. — Что тебя пугает? Я всегда могу тебя защитить. Папа у тебя храбрый солдат.

Умные глаза Беатрис наполнились тоской.

— Спокойной ночи, папа…

Жервиль покинул ее комнату подавленным. Какой-то страх тревожил его дочь, а он ничего не может сделать. Ему под силу были кровавые сражения, и вот он обезоружен перед одиночеством семилетней девочки. Ночью он не мог уснуть, представляя будущее: что будет с его милой Беатрис, когда его не станет? кто позаботится о ней? Он вспомнил судьбу своего несчастного подопечного, его шутовской колпак и холодный пот покрыл его тело. Он сложил руки в мольбе. Только бы его дочь была счастлива, только бы она была под защитой! Полковник представлял: вот бы у него был брат или старший сын, который в случае удара рока взял бы Беатрис под опеку. Тут перед ним встал образ выкупленного мальчишки в шутовском наряде, и Жервиль качал головой в отчаянии: какая же это защита — это насмешка! Он стал бы обузой для Беатрис, ничем не помог бы ей. О, почему не прошел он мимо того трактира!

Уснул он лишь под утро.

Однажды летом полковник отправился с мальчиком на реку, чтоб набрать воды. За это время ребенок так вырос, что такое определение уже не подходило ему. Белокурой макушкой он доставал до плеча Жервиля, а по силе, развиваемой в нем благодаря армейской дисциплине своего воспитателя, равнялся чуть ли не самому Жервилю. Юноша рос по часам, и это настораживало полковника. Пока перед ним был малыш, он меньше тревожился о контроле над ним; только малыш начал походить на взрослого, полковник ужесточил надзор за ним. Мальчишка ничего не замечал, и мирный характер его не менялся. Росло лишь тело, разум его застрял в раннем детстве.

Жервиль склонился над течением и набрал воды, призывая воспитанника повторить. Сделав пару шагов ближе, юноша оступился, выронил ведро и упал в воду. К счастью, было не глубоко, и он выполз на берег, весь бледный от страха.

—О, плывет… — он указал пальцем на уносимое течением ведро.

Полковник дал ему подзатыльник и сердито передразнил:

— Плывет. Эх! Дурак я. Никчемный ты, ни на что не годен. Грязный только теперь, как собака.

Юноша слушал его, широко распахнув виноватые глаза и часто моргал.

— Собака хорошая, — пролепетал он, умоляюще глядя на Жервиля, но тот развернулся и ушел.

Мокрый, в перепачканной одежде и с мелким мусором в спутанных волосах, юноша встречал холодную ночь в своей темной комнате. Стихли последние сверчки, и мрак стал еще и глухим. Ветер просачивался внутрь сквозь открытое окно. Мальчишка страшно замерз и заплакал.

Сколько времени он провел, дрожа и всхлипывая в темноте, — неизвестно. В полночь дверь в его комнату скрипнула и приоткрылась; по привычке юноша поднял взгляд, но никого не увидел. Посмотрев вниз, он ахнул: перед ним стояла маленькая девочка и, казалось, она была поражена не меньше. С минуту они оба бездвижно изучали друг друга, боясь даже дышать. Вдруг девочка робко протянула ручку и сказала:

— Привет.

Юноша взял ее руку, как берут хрупкие игрушки, в обе ладони, не зная, что делать.

— Кто ты? — продолжала девочка. — Почему ты плачешь?

— Плачу… Мне холодно, и я плачу.

— Ах, да ты же весь в сырой одежде! Поэтому тебе и холодно.

— Я упал, упал. В воду упал. Мне страшно было. И я грязный, как собака.

Комнату наполнил звонкий смех Беатрис.

— Ну какая же ты собака! Ты человек.

Мальчишка тоже улыбнулся и кивнул:

— Никчемный человек, никчемный.

– Как! – малышка прикрыла рот рукой. – Кто сказал это тебе? Так нельзя говорить!

– Нельзя… – повторял он и любовался ей.

Пару секунд Беатрис неотрывно смотрела на него, понимая, что не все в порядке с этим мальчиком. Пара секунд! Ровно столько понадобилось ей, крохотному существу, чтоб уяснить непростой факт действительности и пролить слезу.

– Бедный, – прошептала девочка и осторожно поцеловала его грязный лоб, как всегда целовал ее папа.

До глубины души пронзенный этим жестом, юноша затаил дыхание, замер, окаменел. Он больше не мог оторвать взора от нее, словно вживую увидел ангела, спустившегося к нему в комнату. Его на части разрывали радость, печаль и страх, дрожь не отпускала его из плотной хватки. Он был ошеломлён. Отпрянув, он закрыл лицо руками и снова взглянул на нее сквозь пальцы.

– Что ты, не пугайся, – ласково сказала Беатрис. – Все хорошо.

– Хорошо, хорошо…

– Как тебя зовут? Меня зовут Беатрис, а тебя?

– Бе-а-трис. Беатрис.

Подумав, она спросила:

– Если хочешь, я буду звать тебя Жаном. Это лёгкое имя, тебе будет просто его назвать. Жан – тебе нравится?

Довольно кивнув, юноша несколько раз повторил свое новое имя.

– Жан, теперь тебе нужно умыться. Все дети должны быть чистыми. Моя няня так всегда говорит.

За столом она обнаружила ведро с остывшей водой, которое ранее оставил Жервиль; он наказал воспитаннику почиститься, только тот конечно же этого не сделал.

Беатрис намочила чистое полотенце и умыла Жану лицо, вымыла ему руки и ноги. Его волосы она тоже привела в порядок и причесала как следует. Не найдя чистой одежды, она потеплее укутала его в два одеяла и выпрямилась.

– Пойдем со мной, у тебя здесь очень холодно. Так и заболеть можно. А у меня уютная комната, там ты не будешь плакать и бояться.

– Не будешь бояться, – словно обещание повторил Жан, и Беатрис едва не обронила вторую слезу.

Утром, войдя в спальню своей дочери, полковник застал следующую картину: его воспитанник в грязной, но высохшей одежде спал на кровати Беатрис, а сама Беатрис задремала сидя у изголовья.

С тех пор они не разлучались. Беатрис больше никогда не было ни страшно, ни тоскливо; она находила удовольствие в уходе за Жаном, в его обучении и простом общении с ним. В свою очередь Жан именно в этот период своей жизни был впервые счастлив. Весь его мир заключался в Беатрис. Он обожал ее, как ребенок обожает и боготворит мать. Возможно, она стала его первой чистейшей любовью, самой невинной, доступной только херувимам, однако об этом трудно судить: чувства в его подавленном разуме сплетались в прочный клубок.

С Беатрис он наконец заговорил фразами, а не эхом последних слов; она научила его читать по слогам и, хоть прогресс был весьма медленный, Жан прочел ей одну сказку самостоятельно. Беатрис помогала расцвести его неокрепшей душе, и с каждым днём она сияла все ярче.

Майским вечером они резвились в поле, бегали среди пестрых цветов и смеялись, догоняя друг друга. В густой траве Беатрис вдруг потеряла туфлю; Жан отыскал ее и вернул. Улыбка расплылась по его лицу, идея загорелась в глазах.

– Ты – как Золушка, – сказал он.

Беатрис в умилении улыбнулась и сорвала розовый цветок. Понюхав его, она протянула розу Жану.

– Она очень пахнет. Я дарю этот прекрасный цветок моему принцу.

Юноша отшатнулся.

– Что такое? – испугалась Беатрис. – Тебе не нравится роза?

Дрожащей рукой он всё-таки взял цветок, но слеза покатилась по его щеке.

– Ты меня не обидишь, – будто успокаивая себя, сказал Жан.

– Ах, конечно, конечно! – воскликнула девочка и взяла его руку. – Я никогда тебя не обижу, потому что очень люблю тебя.

Жан не отвечал ей, он только сжимал в пальцах розу и смотрел. Беатрис могла поклясться, что в этот миг он понимал больше, чем мог бы сказать.

Они понимали друг друга без слов, и долгие часы могли проводить в молчании, занятые каким-либо общим делом. Однажды вечером бурей обломило дерево, и его искалеченные, но ещё живые ветви Беатрис и Жан посадили у дома. Новые деревца охотно принялись и к весне зазеленели.

В марте они едва ли не всю лужайку засеяли семенами цветов и каждый день, поливая землю, искали пробивающиеся ростки. Конец весны подарил им по-настоящему райский сад: нежные цветы всех оттенков трепетали на легком ветру под сенью молодых деревьев. По вечерам они устраивались под пышными кронами, смотрели на розовеющие облака и слушали шепот реки; Беатрис медленно читала, а Жан внимал, весь обратившись в слух.

В любое время года они любили гулять в лесу, который терял свою мрачность с их появлением. Они протоптали тропинки, изучили каждый куст и прослушали всевозможные трели птиц. Зимой, на опушке они строили замки, разыгрывая сказочные сцены и роли принцев и принцесс.

Как-то раз, скатав снеговика, Жан сказал:

– Я хочу назвать его Беатрис. Он красивый.

Беатрис рассмеялась и расцвела от радости.

– Хорошо, но тогда мы должны слепить ещё одного снеговика.

– Чтоб Беатрис была не одна?

– Да, и мы назовем его Жан, – молвила она и принялась катать первый ком.

Шли годы; из чарующего ребенка Беатрис незаметно превращалась в милую девушку. Менялось многое: к ней приходили учителя, которые сменялись с каждым ее новым шагом вперёд, она умнела, взрослела, стала предпочитать другие книги. Однако единственное осталось неизменным: с той же детской нежностью, что проснулась в ней в первый день знакомства, она все так же заботилась о Жане и так же трепетно любила его. Годы не могли разрушить их союза, заключённого явно не на жестокой земле, в где-то за пределами долины слез.

Перед восемнадцатым днём рождения дочери полковник подозвал ее к себе, и сообщил об их скорой поездке в Париж.

Тревожное предчувствие отразилось в прекрасных глазах Беатрис. Она робко сказала:

– Мы же всегда проводили праздники дома, отец. Зачем же сейчас куда-то ехать?

– Милая, ты хочешь всю жизнь провести здесь?

– Если бы мне и суждено было прожить в этих краях всю жизнь с вами и с Жаном, я была бы более чем счастлива, – чуть улыбнулась девушка и потупила взор.

Однако полковника такой ответ не удовлетворил.

– Так нельзя, – со смесью строгости и ласки произнес он. – Жизнь здесь слишком грустна для тебя. Будет лучше, если в Париже ты найдешь себе достойного человека. Мы встретимся с моими давними товарищами, весьма уважаемыми людьми с высокими чинами, о которых ты и не слышала.

– Отец… – дрожащим голосом возразила Беатрис, от безысходности прибегнув к девичьей уловке: – Вы хотите избавиться от меня? За что? Что я сделала не так?

Жервиль с досадой покачал головой.

– Нет же, нет! Я уже не молод. Тебе нужен тот, кто сможет защитить тебя, когда меня не будет рядом. Вот чего я хочу, дитя мое.

– У меня есть Жан, – не задумываясь, ответила девушка.

Лицо полковника быстро переменилось, сделалось каменным и суровым. Фыркнув, он метнул на дочь подозрительный взгляд и отрезал ледяным тоном:

– Нет. Не может быть и речи.

Вне себя, он поднялся с кресла и прошел к дальней стене, заложив руки за спину.

– Беатрис, он калека. Ему самому нужна сиделка. Ничем он тебе не поможет. Пусть он и выглядит, как взрослый человек, но ум у него детский! Он идиот!

Вздрогнув, девушка сделала шаг назад.

– Что вы говорите, отец!.. Вы не знаете его.

– Очень даже знаю. Он туп, как животное, даже тупее. Животное хотя бы узнает своего хозяина, а этот, ручаюсь, не помнит даже твоего имени! Он не узнает тебя, потому что идиоты не запоминают людей.

– Нет, нет, не правда!.. – роняя слезы, перебивала его Беатрис, но отец не слушал:

– Этот выродок не умеет ничего, он живёт рефлексами, у него совершенно пустая голова. Знает ли он, что живёт? Я сомневаюсь. Господи, да неужели ты любишь этого идиота?!

Рыдая, Беатрис выбежала в коридор. Несколько дней она не выходила из своей комнаты и не разговаривала с отцом.

Перед отъездом гуляя с Жаном по лесу, она долго, с отчаянием всматривалась в его глаза и в ее ушах ещё звучал голос: «он не узнает тебя».

– Жан, – позвала она его, и он откликнулся. – Я уезжаю, но скоро вернусь. Ты будешь меня помнить?

Он закивал:

– Буду помнить.

– Я оставлю тебе наш самый первый рисунок. Помнишь, тот, что мы нарисовали в первое утро нашего знакомства? – Беатрис подождала ответа, но Жану трудно было вспомнить. – Две птицы на розовом дереве, забыл?

– Забыл, прости…

– Ничего, я отдам рисунок тебе. Каждый день смотри на него и вспоминай меня, хорошо? Ты понял, Жан?

Он кивнул, казалось, с ответственным видом. Когда они прощались, Жан, заметно опечаленный, произнес:

– Я буду скучать.

Месяц в Париже Беатрис провела в скорбном расположении духа, словно несла траур. Ровно ни с кем она не завела знакомства, притворилась, что заболела, и почти никогда не выходила за пределы квартиры.

Вернувшись, Беатрис первым делом побежала к Жану, но его в комнате не было. Сердце ее пропустило удар. Она кинулась в сад, и заметила его сидящим под их деревом. В руках у него был рисунок.

– Жан! Жан! Я вернулась! – прокричала она.

Подскочив, Жан от удивления прикрыл лицо руками. Как ребенок он побежал к ней и крепко обнял, повторяя: «вернулась, вернулась». Оба были счастливы, оба плакали.

У людей чуткий слух, особенно на сплетни. Кто-то пустил грязный слух о «связи дочери полковника с идиотом». Люди шептались и пальцем показывали на дом Жервиля, косились, когда видели его самого, смотрели в след гуляющим Беатрис и Жану.

– Вот проклятие, – говорили крестьяне. – Бедный папаша.

– Угораздило же дочь…

– Он сам привез ей такого женишка, пусть теперь и развлекается.

– Такому только на площади выступать, а не с девками гулять.

– Ха, что ни говори, а больше всех из нас повезло идиоту.

Все эти слухи будто из милости судьба отводила подальше от ушей Беатрис и Жана. Жизнь их шла тем же чередом, что и в невинном детстве: они снова читали, ходили в саду, любовались лесом и рекой.

Жервиль тем временем запланировал новую поездку, и на этот раз Беатрис поставила обязательное условие: поедет она только с Жаном. Как бы полковник не кривился от этой идеи, сделать он ничего не мог. Жану пошили костюм и нарядили по последней моде.

– С виду-то хорош, а голову новую не пришьешь, – смеялись исподтишка портные.

В Париже был прием у майора Бертье, туда пришли «чины, о которых не слышала Беатрис» и дети этих чинов. Громко гремела музыка, в огромном зале в танце кружились пары, повсюду звенели бокалы и голоса.

Под грозным взглядом полковника Беатрис вынуждено подарила танец паре молодых людей. Один из них даже имел наглость расспросить ее об «идиоте».

– Неужели вам так нравится этот беспомощный? – кружка ее в танце, надменно спрашивал юноша. – Или вы специально выбираете мужа, что не будет протестовать против ваших решений?

Беатрис бросила его прямо посреди зала, однако Жана она нашла ее сразу. Напуганный суетой, он нашел тихий угол в коридоре и приютился там. Лакеи тычили на него пальцем и посмеивались в усы:

– Забился в закуток, как щенок.

– Да на что он еще способен? У него же вместо головы – дырка.

– И, тем не менее, его любит женщина! – присвистнул один.

— Ах, женщины… Слыхал я, лет десять назад, какая-то виконтесса отвернулась от жениха, потому что нос у него был кривоват. То им слишком уродливо, то им слишком красиво. Вот чем ей угодил этот упырь?

— Полковничья дочь, — последовал смешок. — Любит командовать, вот и командует, кем полегче.

В эту секунду в коридоре показалась Беатрис, подошла к Жану, сидящему в углу, и заботливо подняла его на ноги.

— Мы уходим, Жан, — тихо сказала ему она и повела к выходу.

Когда лакеи, надевшие маски лизоблюдства, попытались прислужить, Беатрис железным тоном приказала им убираться. Взяв Жана за руку, она вышла, ни с кем не попрощавшись.

Непреодолимая тоска охватила ее душу, кромсала на мелкие кусочки. О, слухи! Какую мерзость говорили про них! Все клокотало в груди Беатрис, кровь закипала от гнева. Как бы она хотела вцепиться в волосы этим клеветникам, выбить из них желание разговаривать, но ее негодование, кипя, переходило в слезы, которые она стоически сдерживала.

Жан робко коснулся ее плеча. Беатрис опомнилась и обернулась; выглядел он подавленным и напуганным.

— У тебя новые друзья? — Жан печально склонил голову на бок, точно как ребенок. — Ты любишь их больше… чем меня?

— Нет! — ахнула Беатрис. — Бедный мой Жан, не думай так! Они мне не друзья, я их не люблю.

— Тогда поедем домой, — пролепетал он.

Идея зажглась в ней сразу после его слов. Девушка замерла в раздумьях. После минуты остолбенения наступил всплеск деятельности: Беатрис покрепче схватила Жана, и они вместе побежали по освещенной фонарями улице. Иногда она оборачивалась, улыбалась, заливалась смехом, отчего Жан тоже смеялся. Они направлялись к вокзалу.

Через полгода их можно было застать в окситанской деревушке, на самом юге Франции, где их не знал никто, и они ни с кем не общались. Они жили мирно и невинно, и местные жители, знавшие их хоть немного, думали, что это брат и сестра. По весне Беатрис и Жан снова посеяли цветы. Рядом с их маленьким домом рос старый ясень, хоть и ветхий на вид, но пышно зеленеющий каждое лето. Снова они проводили вечера, сидя под деревом и слушая птиц. Туманными утрами они бродили по неизведанным тропинкам, взявшись за руки и ничего не говоря; взгляда им было достаточно, чтоб передать мысль.

Летом выдались особенно жаркие дни; сильный ветер гнул молодые деревца в их саду и уничтожал цветы. Однажды в полдень стало темно, как ночью; небо хмурилось тучами, однако дождь не шел. Вдруг черное облако извергло молнию и мигом поразило старый ясень; он вспыхнул, как просмоленный факел, и пламя хищно перебросилось на маленький дом, с ужасной стремительностью поглощая сухие доски.

Из дома выскочил силуэт, чернеющий на фоне пламени. То был до смерти перепуганный Жан. Он дрожал всем телом, хаотично метался, то убегая, то оборачиваясь на пожар. Спрятавшись неподалеку, он закрыл лицо руками, как тогда, в трактире, и безумно бормотал: «ро… за… ро… за».

Какая-то сила внезапно заставила его встать. Его ослабленная душа боролась с инстинктом, продираясь сквозь туман болезни. Неведомая воля, чудовищная воля возвратила его к горящему дому. Слезы вымочили всю его рубашку, в блестящих его глазах метался огонь. Жан дрожал; не только от страха, но еще и от великих усилий, сделанных над собой. Он словно взял себя в тиски.

Бескровные губы его шевелились, когда он вошел в дом, объятый пожаром, и, если бы кто-то находился рядом, он расслышал бы «Беатрис». Пламя приняло его в объятия. Жан ничего не чувствовал, ничего не понимал; в этот момент он отрекся от всего, совсем потерял разум, оставив в себе лишь одно — Беатрис. Он нашел ее в обмороке, чудом невредимой, и, как ребенка, вынес на улицу, положил на ковер уцелевших цветов. Одежда его полыхала, и он отпрянул от Беатрис.

— Я спас… — захлебываясь слезами, говорил он. — Защитил… И я люблю, люблю…

Когда на помощь им прибежали соседи и привели в чувства Беатрис, лежащий возле нее Жан был мертв.