Никита Капернаумов. Погружение в инцельскую историю

___Часть 3.

.:::.

>>> Часть 3 текст 1. Описание квартиры Льва Кассиля.

.::::.

Энгельс, улица Льва Кассиля, дом шестнадцать, шестой этаж, квартира двести четыре. Угловая трёхкомнатная, пятьдесят квадратных метров.

Как входишь в квартиру — на полу тут старая плитка из каких-то синих и красных пластиковых пластин. Налево — коридор пошёл. Направо — ванная. А прямо — кухня.
Направо — в ванную, значит. В ванне нет места ни на что, кроме как стоять. Как в ванную вошёл — тут справа куча белья для стирки. Впереди — ванна вдоль стены, а слева — раковина. Рядом с дверью в ванную — дверь в малюсенький туалет. В нём, кроме унитаза, — ничего. Места нет вообще. Между комнаткой унитаза и ванной — зеркало высокое висит. Это в котором отражаешься. Я туда не достаю смотреть.

Дальше, после туалета, — кухня. В неё есть дверь со вставленным цветным стеклом — какой-то узор. Справа сразу тут раковина, а под раковиной — мусорное ведро за дверцей. Дальше идёт разделочный стол по правой стене. На нём мама готовит. И потом плита. Наверху, на стене, приделаны шкафчики из того же набора, что и разделочный. Тут всё для готовки еды. После плиты, перед внешней стеной с окном, — тумбочка с выдвижными ящиками. В них там интересных вещей полно.
Да, в принципе, везде полно всего интересного. Тут неизведанно и непонятно вообще ничего, кроме каких-то элементарных вещей, типа ложек. Они понятно зачем — чтоб ими есть. И то, на них узор какой-то непонятный.
Окно — во двор дома.
В левом дальнем углу кухни — кресло. Оно — козырное место на кухне, типа самое удобное. Для взрослых — и именно таких, которые более-менее приближены к нашей семье. Там сидишь как бы весь развалившись, а развалившись простые гости обычно не сидят, как я заметил. У меня вообще немного наблюдений пока. Я в том кресле не сижу, в общем.

Дальше в центре кухни — главный кухонный стол. Высокий для меня. Табуретки вокруг него стоят. Всё кухонное такое, всё связано с едой. А у стола треугольные такие ноги. У него две ножки всего, но каждая из двух досок, стыкующихся в форму угла. Такие вот у стола ножки. На столе — телефон стоит. Телефон — это который звонит, и мама через него говорит с людьми.

Поворачиваемся назад, выходим из кухни. Сейчас у нас слева — дверь в туалет, зеркало, дверь в ванну, впереди — входная дверь, ну и поворот направо — в коридор. По левую сторону коридора стоит большая конструкция — шкаф до потолка, на всю оставшуюся длину коридора. В этом шкафу, я даже не знаю, чего только нету. Ну, в главном отделении, ближе к выходу из квартиры, там висят разные пальто взрослые, мамины. Оттуда ещё скучно пахнет деревяшками и шерстью.

По центру этой всей шкафины есть как бы ниша-углубление, и там, на дальней стене, зеркало опять, а перед ним вот стоят разные пузырьки. Это мамино всё. Но я не замечаю, что она особо этим пользуется. Не, ну в смысле пользуется, но просто значительная часть пузырьков, насколько я заметил, ею не используется. Там лак какой-то для ногтей есть — пахнет который ещё.

После ниши с зеркалом — такой же отсек, как и для пальто, но вот тут-то уже висит моя уличная одежда. Куртка. Я очень люблю куртку свою. Сразу что-то такое неизведанное, сразу улица, сразу новые неизведанные вещи. Обычно новое открытие связано с какой-то интенсивной позитивной эмоцией. Поэтому мне всё новое интересно. А я постоянно узнаю что-то новое. Я вот вроде живу в своей квартире, но мне тут только маленькая доля известна о ней. Да и о себе. Но я это так не оставлю — я тут всё изучу.

В отсеке, где моя куртка, там пылесос стоит. У этого коридорного шкафа есть нижние отсеки, в которых башмаки. А вот наверху, у потолка, отсеки, в которых я даже не знаю что. Я бы хотел туда залезть.

Вообще я бы хотел залезть, например, туда — и наблюдать за ходоками коридора. Хотел бы, чтоб пришли гости какие-нибудь, а я там сидел, смотрел за всеми и был в курсе всего. Сижу там такой, и у меня там уютно, тёпленько, а все — внизу и зачем-то суетятся.

А напротив коридорного шкафа — средняя комната. Дверь в неё там, где коридор только начинался, то есть возле прихожей. Коридор, кстати, не широкий — взрослому полшага. В комнате там спальня, короче. Вот туда входишь, и там вот так: в центре дальней стены — окно во двор дома, опять же, потом там какая-то тумбочка, по центру — большая кровать, а слева, в углу, как заходишь в комнату, вдоль стены, за которой зал, — там стоит моя кроватка. У неё высокие перила. Я бы не смог из неё вылезти. Меня оттуда поднимают. Эту спальню называем средней комнатой — из-за размера.
Под каждым окном в квартире — батарея, забываю сказать.

Выходим обратно в коридор и идём по нему дальше — и входим в зал, самую большую комнату квартиры, с телевизором. По левую руку, как и в коридоре, идёт как бы такая стенка с полками. На них — книги. До потолка тоже, как и коридорный шкаф. Внизу — отсеки с посудой и очень интересными штуками. Там есть коробка с пуговицами и много чего ещё. Разные какие-то фотографии, вставленные в картонную коробку.

Книг много, но книги не понимаю. Ну, там текст, и надо как-то его читать, и там рассказ. Мне это неинтересно вообще. Вот пуговицы, посуда или дальний нижний ящик — это да. Дальний ящик — уже у окна. Это окно — то, которое прямо по курсу, когда идёшь по коридору в зал. То есть оно уже не на дворовой стене дома, а на торцевой. Квартира-то угловая. Зал — угловая комната дома. Есть и второе окно в зале, вот оно — во двор. Ну, точнее, на балкон.

Вот, значит, заходим из коридора в зал, и впереди это окно, а направо — сам продолговатый зал. Справа, по длинной стене, граничащей со средней комнатой, стоит диван. Дальше, в конце зала, — дверь на балкон. Рядом с дверью, влево, — окно. У этого окна стоит телевизор. Тут дальний угол зала, и пошла обратно вторая длинная стена. Вдоль неё, то есть напротив дивана, стоит пианино. Никто не умеет на нём толком играть, но оно есть. Ну, или отец разве что. Я пока не понял. Мама на нём никогда не играет. Ближе к первому этому окну стоят два кресла. Они из того же набора, что и диван. Зелёные поролоновые сидушки и спинки. Я с ними буду играться скоро. А в центре книжного шкафа вдруг — раз — и проход. В маленькую комнату.

В маленькой комнате — она ровно квадратная — там сейчас непонятно что. Ну, там есть шкаф, и в нём опять же разные вещи висят. Этот шкаф кажется не очень интересным, но я уверен, что и там можно что-то найти, если захотеть. Ещё там есть швейная машинка — это такой немаленький деревянный комод, который как-то раскладывается, и там появляется какая-то опасная для пальцев штука, а в дверце, во внутреннем кармане, как бы, — куча ниток и иголок.

В комнате этой тоже есть окно, и тоже оно, соответственно, не во двор, а в торцевой стене дома. Меня иногда мама поднимает, и я вот там вижу слева улицу, вдоль которой наш дом стоит, и ещё прям под окнами у нас кирпичный красный дом, одноэтажный, внизу. А за ним дальше — тоже большой дом, как наш, девять этажей.

Про балкон не могу ничего пока сказать — я туда даже не выхожу.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 2. Титя.

.::::.

Нас двое в квартире — я и мама. Это вот такой хмурый полдень, всё серо за окном. Я тут весь в слезах и реву, как всегда, но только сейчас сильнее обычного, не остановить вообще: я узнал, что мама выкинула мою титю. Это слово я произношу с ударением на последней гласной. Я титю не сосал уже очень давно, уже даже не помню, как она выглядит, но сейчас вот о ней вспомнил, а мама сказала, что выкинула её, и я впал в истерику. Я бегаю по квартире и вою: «Где моя титя?». Она говорит, она её выкинула, потому что пора взрослеть. Я ещё сильнее вою.

Я рыл сейчас в шкафу в маленькой комнате, но там её нет — только одежда и пластмассовый «микрофон».

Прибежал вот сейчас в ванну — тут в белье ищу. Она говорит: «Хватит». Она даже весёлая. Я из-за этого ещё сильней вою. Она ходит, хлопочет по дому со всякими тазами и стиркой. Я не знаю, как теперь жить — титя была очень важной вещью для меня, а теперь её нет. Реву и реву.

Не, ну понятно, что она всё правильно, наверное, делает. Так, видимо, и положено. Я имею в виду — она очень спокойно реагирует на мой плач, даже выглядит весёлой, как я заметил. По такой её реакции я понимаю, что я уж по-любому переживу то, что у меня нет больше тити. Иначе бы она пыталась мне её найти. А это она сама её выкинула. Значит, всё мне на благо.

Но всё-таки мне слишком херово, несмотря на какие-то благие мотивы.
Раньше я ревел, истерил — и мне её обязательно всегда давали. То есть я выучил это всё так, что теперь, сейчас, не мог подозревать, что отсутствие тити будет мне на пользу. А мне резко заявляют, что это на пользу. Это очень резко и без предупреждения, без подготовки.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 3. Стены в прихожей.

.::::.

Прошло несколько дней после инцидента с пропажей тити. Я уже спокоен сейчас. Мне она не нужна, у меня другие вещи на уме.

Засыпая, вспоминаю то да сё. Стены в прихожей и в коридоре напротив шкафа у нас отделаны какими-то пластиковыми выпуклыми пластинами. Выпуклые квадраты с заострённой сердцевиной. На эту сердцевину хочется надавить или стукнуть — и вдавить выпуклость внутрь, к стене. Иногда делал. Последствия — разные. В основном, когда их туда вобьёшь, они сами потом выпячиваются обратно. Иногда так и остаются. А иногда, если пластик совсем высохший и хрупкий, то они могут проломиться вообще вовнутрь. Мама не ругает.

Пластиковые пластины есть и на полу. Тут всё какое-то пластиковое, и не кажется, чтобы мама уже берегла эту отделку. Всё старое. Из какой-то старой жизни, которую я не видел. Я тут уже после неё.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 4. Какаю.

.::::.

Сейчас вот такое чувство дискомфорта в теле, сзади, в попе. Значит, надо идти какать. Я говорю маме: «Хочу какать». Это целый процесс. Она мне открывает дверь, поднимает меня, я взгромождаюсь на унитаз, и она пока отходит делать дела на кухне недалеко. Дверь в туалет не закрывается. А мама, когда ходит в туалет, — она закрывает на шпингалет изнутри.

В общем, я на унитазе. Сначала писию. А дальше тут сейчас надо тужиться, чтобы какашка вышла. Говорю: «Ка-ка». Так мама учила говорить, когда тужишься, чтоб вышло. Вот она там сейчас выходит, какашка. Упала в унитаз. Остатки ещё вываливаются. Я — всё. Кричу: «Я покакал!».

Приходит подтирать попу. Она умеет, а я пока не освоил. Да я, может, и смог бы уже, но я не хочу. Люблю, когда она мне подтирает.

Это, в принципе, самые лучшие ощущения — когда она заботится и хлопочет возле меня. Я любим, я нужен, я главный тут, всё вокруг меня, всё для меня. А я не должен заботиться ни о ком. Я же ребёнок тут. А сам я только писию.

Ну всё, мама смывает унитаз — поднимает там эту штуку в форме грибка. Вода подхватывает какашку — и куда-то там всё уходит.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 5. Курочка и психология слёз.

.::::.

Смотрю, какие у меня игрушки. Какое-то время назад у меня была игрушечная курица. Это была очень грустная курица. У неё грустная судьба. Во-первых, она должна была стоять на какой-то механизированной подставке, но не было никакой подставки. Была просто курица с металлическим огрызком вместо ног. Она, видимо, наклонялась на подставке и клевала. Но сейчас её нет вообще, этой курицы. Её жалко: она и так была сломанная, а теперь вообще аж нет её.

А был с ней вот такой ещё случай. Был то ли вечер, то ли утро, то ли вообще ночь. Я слаб, сонный, может, болел вообще. Я же тут вечно болею, но об этом позже. Всё как в тумане, в общем. И вот я с этой курицей побежал из зала в кухню по коридору. А потом мама за мной пришла, а я плакал. Даже и не объяснить, из-за чего плакал. Но курица была в руке. Что-то связанное с ней, с той её грустностью. А в зале были разбросаны игрушки, и уже темнело за окном или, наоборот, светало.

Да я вообще часто плачу. Если нет причины, то могу её просто выдумать. С той курочкой я мог плакать, например, просто потому, что мог себе надумать, что она умела говорить и пожаловалась мне на то, что она игрушечная и на то, что у неё нет ног. На то, что она вообще есть. Вот сейчас, например, я прослезился от этой мысли. Цып-цып-цып, где ты, моя курочка... Я прям плачу уже.

Но я вытру слёзы, не стану их показывать маме — я же не смогу объяснить ей причину. Я говорить-то толком не умею ещё. Я сам-то не до конца понимаю, а она уж тем более не поймёт всей сложности причин моего плача.

Да и вообще, я не люблю, когда меня видят плачущим. Я люблю плакать, когда наедине с собой. Только тогда это приятно. Потому что, если не считать плача по курочке, идущего от опекунских потребностей, зачем я плачу в большинстве случаев? Чтобы получить помощь. И вот начинаем разбираться. В чём смысл той фантазии — сидеть на шкафу и за всем наблюдать? В том, что, находясь там, я бы «контролировал» ситуацию: кто-то идёт куда-то по коридору, а я уже сверху вижу, к чему он придёт. Чтоб я знал больше и оттого имел преимущество. Это нужно, чтобы оставаться счастливым. И вот чаще всего мои слёзы — это результат осознания, что не могу что-то контролировать, результат осознания моей беспомощности и немощности. Рефлекс плача для того и срабатывает, чтобы окружающие быстрее поняли, что я нуждаюсь в помощи. А мне не надо, чтобы другие видели и запоминали, что я немощен. Главным образом потому, что отношение ко мне как к немощному будет подрывать мою и без того уязвимую веру в то, что я не немощный. И вот, учитывая, что почти всегда я плачу по такому механизму, я не хочу, чтобы слёзы ассоциировались со мной в принципе. Поэтому я не хочу показывать и скрываю свой плач даже и по всем остальным, несвязанным с моей беспомощностью, причинам. И избегаю ситуаций, где у меня могут пролиться слёзы. На этом всём формируется во мне понятие и тема стыда, унижения и позора.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 6. Дневник первых слов,,, «У нас в доме лев»,,, знакомость.

.::::.

Мама ведёт какой-то «дневник моих первых слов». Сижу у неё на коленях, и она рассказывает, какие слова я сказал первыми: «мама», потом — «кран», потом — «папа».

У нас есть журнал, и он называется «У нас в квартире лев». Про семью, у которых дома жил лев. Я опять у неё на коленях, и она рассказывает и показывает, кто такие львы. Это моё первое знакомство со львами. И даже как-то в целом — с дикими зверями. Там ещё другие животные в том журнале. До этого для меня существовали только привычные животные — кошки, собаки и птицы. А оказывается, есть ещё разные другие — по подобию моих игрушек.

Ещё, разглядывая тот журнал и фотографии, я ощущаю как-бы «знакомость» в том, как выглядит быт той семьи. Я же не бывал ещё ни у кого в гостях, и вот тут вдруг я смотрю эти картинки, вижу жизнь других людей и вижу, что у них выглядит всё так же: туалеты, трубы, диваны, кухня, плита. Тоже там у людей какие-то родственники, как у меня — баба с дедой, которые, кстати, приходят к нам иногда, и мы вот все вместе читаем со мной такие журналы. Формируется идея во мне, что все сплочены. Даже чужие люди, чужие семьи. Связаны одинаковостью быта и поэтому — заодно.

Ещё, возвращаясь к теме льва и зверей, у меня появляется в голове вот эта идея о том, чтоб держать в доме зверей.

.:::.

>>> Часть 3 текст 7. Манка,,, вырвало,,, клизма,,, страх перед неизвестным своим организмом.

.::::.

***

В квартире.
Опять серое пасмурное утро. Мы с мамой на кухне, за столом, на табуретке. Я у неё на коленях. Нужно есть манку — она меня кормит из ложечки. На краю стола — телефон, горит лампа. После очередного проглатывания манки что-то пошло не так. Ужасное чувство внутри живота. Кажется, это конец. Так плохо никогда не было. Полезла съеденная манка изо рта наружу. Это что вообще? Я на полу и вижу, как моей манки всё больше и больше на полу подо мной. Я в таком состоянии, в котором вообще ничего не понятно, и всё безразлично, кроме того, что происходит. Первый раз со мной это — на моей памяти. Это худшее, что было в жизни. Мама взволновалась и что-то говорит — и это плохо. Тут точно не как с соской, где я по её реакции был уверен, что всё нормально. Тут мне реально плохо, а мама взволнована. Поэтому тут, в отличие от тити, и плохо, и страшно.

Вот, кстати, есть такая тема. Я, когда страдал из-за утраты тити, чувствовал, что я «переживу». А в каком смысле? У меня появляется понятие «переживу». Но что оно значит? Я имею в виду — чего нужно бояться? Я же чего-то боюсь. А чего? И вот сейчас, с этой манкой, тоже — я чего-то боялся. Ужасное чувство. Я не знаю о себе многого. Но, наверное, мама знает обо мне всё, что нужно — она же взрослая. Полагаюсь на неё.
Я так и не понял, что произошло, но я буду бояться рвоты впредь всегда. И то, что я ничего не знаю, не понимаю механизма — только добавляет страху.

Есть такая вещь, как клизма. Это что-то устрашающее. Не то чтобы я помнил, чтобы кто-то делал мне клизму, но откуда-то я уже знаю про неё. Я уже знаю её форму — оранжевая вся, и запах резины. Она где-то у нас лежит в ванной, где-то, где полотенца, мыло.

В основном, думая о клизме, я вспоминаю маму, требующую от меня выпить какие-то таблетки. Иначе, говорит, ей придётся сделать мне клизму. Устанавливается моя боязнь клизм. И она, скорее всего, даже не из-за того, что я знаю, что клизма — это страшно и знаю, чем конкретно, а от того, что я, наоборот, не знаю. Это не что-то абсолютно невыносимое, я знаю. И намного менее страшное, чем рвота. Но всё равно это связано с физическими ощущениями, с моим телом, которое я ещё не знаю и боюсь от него разных выходок — типа рвот, физических болей и прочего, — и вот от этого незнания и страшно.

Ещё я замечаю для себя, что этот страх снова косвенным образом да связан с выделениями — как и какое-нибудь молоко, рвота, какашки. С жопой этой вонючей и какашками, у которых своя жизнь после того, как их смываешь в унитазе. В общем, это — неизученное. Я боюсь, когда не знаю.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 8. Мама из ванны голая.

.::::.

Полдень. Мама — в ванне, закрылась там, а я хочу в туалет. Мне нужно включить в нём свет, а я и не достаю, и не знаю, что точно там надо нажать. Тут стоит стул, и я лезу на него. Я что-то нажимаю, но в туалете света не загорается, а мама что-то заговорила из ванны. Она отодвигает шпингалет и открывает дверь: в ванне темно — я выключил свет там. Она выходит оттуда вся голая. Там, где у меня пися, у неё волосы. Я всего долю секунды на это смотрел. Тити кажутся знакомыми, но то, что волосатое — это прям непонятно что.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 9. Выходим гулять со Львы Кассиля.

.::::.

Я сам не обуваюсь и шнурки не завязываю — мама мне всё делает. Вот она обула и завязала мне, и мы идём гулять в парк. Сейчас утро.

За дверью в квартиру — общий тамбур с соседями. Тут начинается всё чужое. Тут часто какой-то едкий дым и вонь, и чужие люди сидят на корточках.

Из этого тамбура вторая, следующая дверь — на площадку с лифтом, и там ещё две квартиры. Как вышел из этой второй двери на лестничную площадку, тут сбоку слева сразу лестница вниз и вверх, и там ещё толстая труба мусоропровода через все этажи, и в ней люки на площадках между этажами — туда мама постоянно выходит с нашим синим мусорным ведром и вытряхивает в дырку между нашим и седьмым этажом.

Мама жмёт кнопку лифта, он приезжает и с грохотом открывается. Туда могут поместиться вплотную четыре взрослых человека. Мама нажимает на нижнюю кнопку. Кнопки нижних этажей выломаны, некоторых верхних кнопок — тоже нет. Наша шестая почти вмята внутрь, поэтому выломать её не получится. В лифте темно, сыро и пахнет кисло.

На первом этаже из лифта — направо, потом ещё раз направо. Несколько ступенек вниз к уровню земли уже. Пока ещё не вышел из подъезда — справа лаз в какой-то подвал, который иногда открыт, и там непонятно что. Проходим через драные деревянные двери в полутьме и выходим во двор.

Сразу, как из подъезда вышел, справа, буквально в одном шагу — ещё одна дверь, типа как вход в подъезд, только это там помещение, куда сверху прилетает мусор по той трубе, и если эта дверь открыта, видно, как он там вылетает из вонючего её дула. Туда нельзя заходить, туда только бомжи — люди, живущие в мусорках — и кошки иногда заходят. Ну и приезжают сюда без конца мусорщики к нашему подъезду на грузовике, и вот они выгребают всю эту хрень лопатами. В эти моменты воняет до шестого этажа, и мы закрываем форточки. Потом они уезжают, и если вскоре выходишь из дома, то идёшь по остаткам мусора и полу, мокрому от вонючего гнилья. Но прямо перед мусоркой есть лавочка, и там бабки с дедками сидят, разговаривают — и им хорошо.

После мусорки — направо, там дальше другие подъезды нашего дома, всё как у нас. Но мы, выйдя из дома, поворачиваем налево, и тут узкий проход вдоль стены дома под окнами квартиры на первом этаже, которая получается точно под нашей, только у неё нет балкона. В ней слышно, как обитатели стучат кастрюлями и разговаривают. Это мы прошли кухню, а теперь мы идём, считай, под нашим балконом, заворачиваем ещё налево — как бы вокруг нашей квартиры. Справа от этой тропинки, где мы сейчас идём, — угловой палисадник, и вот теперь тут, в этом палисаднике, растёт берёза. Когда дома меня мама поднимает на руках, я смотрю сверху из окна маленькой комнаты на эту берёзу, и её ещё болтает ветром. А ещё рядом растёт рябина, это у которой какие-то ягоды.

Мы выходим на улицу Льва Кассиля. Мне эти слова ни о чём не говорят, кроме того, что это как-то связано с красным домиком из кирпича справа.

Мы пересекаем дорогу — эту улицу Льва Кассиля, — прямо тут же сразу, и идём по улице, которая ответвляется от неё косо. Сначала тут слева — стоянка машин. Потом идут несколько частных домов, начиная с каких-то запыленных и кончая кирпичным новым, который странный тем, что в него вход прям снаружи, но эта дверь всегда основательно заперта, и непонятно, как в этот дом заходят.

С этой косой улицы мы поворачиваем направо, и тут огромное дерево — вяз. Оно почти такое же высокое, как наш девятиэтажный дом. У его подножья — колонка с водой, и жители соседних деревянных домов подходят сюда с вёдрами, и тут бывает целая очередь. Потом они заходят в калитки своих дворов, и там видно, как лают собаки везде, и везде какие-то вёдра и сараи.

Этот путь — начало большинства наших прогулок.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 10. В магазин с мамой на площади,,, воспоминания о набережной и тюльпанах,,, обратно домой по Театральной.

.::::.

Сейчас тёплые дни идут. Раньше было хмуро, как тогда, когда титя пропала и когда манка, а сейчас солнце уже постоянное. На него не посмотреть — ослепляет.

Сейчас мы в продуктовом магазине на городской площади. Тут очередь, а по другую сторону прилавков снуют тёти в фартуках и выдают продукты. Синие весы у них. Продукты тут — основные: хлеб, молоко и другое в этом духе. Тут всё похоже на нашу квартиру. Ну, в смысле, тут всё чужое, но тут тоже вот какая-то плитка на полу, всё квадратное, все элементы тяготеют к квадратности и пластмассовой примитивности. На подоконниках тут стоят растения в горшках. Я смотрю на потолок — он весь в зеркалах, и я вижу себя, и ещё там крутятся потолочные вентиляторы. Мухи летают, жарко, и вокруг тёти.

Выходим из магазина. Впереди нас небольшая дорога, потом аллея со скамейками и деревьями, и дальше там уже площадь. А за ней — городской парк и ещё справа — парк аттракционов, это где большие качели. Мы не раз проходили мимо. Парк аттракционов наверху чуть-чуть, а просто парк — чуть ниже, и после спуска там ещё тир, небольшое здание. Не знаю, что такое тир. За ним растёт дерево, с которого опадают маленькие лёгкие штучки, множество раз вращаясь в полёте. Мы когда-то с мамой стояли и бросали их в воздух. Она говорила, они называются «вертолётики». Дальше, в сторону Волги, там такие клумбы с тюльпанами. Этой весной мы туда ходили — был туман, на земле плиты, между ними трава, мох, диковатое место. Я там бегал. А ещё там такие бетонные стенды, на которых разные надписи, имена. Что-то всё связано с «войной». Я это всё не знаю, мне это не надо. Война какая-то. Мне вот нравится вспоминать, как мы были тогда в том месте — почти только мы с мамой, всё было в нашем распоряжении вокруг. Но кто-то подходил к маме, и они разговаривали, пока я бегал и резвился в тумане. А дальше там была Волга.

Волга — это вот эта наша большая река, края которой тогда в тумане даже не было видно. Прямо после тюльпанов там идёт дамба вдоль берега, и внизу там вот эта Волга. А дальше — вдалеке неизвестность. Мне вот это нравится. Всё неизвестно, всё безгранично. Полно чего изучить.

Мы тогда там заодно ходили за хлебом. Прямо под дамбой, рядом с местом с тюльпанами и стендами с именами, там забор, ограждающий какую-то территорию, а со стороны дамбы есть здание с окошком, и мы там брали, и до сих пор иногда берём хлеб.

Вот всяких скучных походов в магазин — я не хочу. Я хочу открывать что-то новое, чтобы мне было интересно и хорошо, чтобы я был «приятно взволнован». Чтобы было всё безопасно, безболезненно, но всегда чтобы было что-то новое, что испытывать и узнавать. Вот так мне нравится. А как сейчас было — вот это стояние в очереди и ожидание каких-то продуктов — не хочу.

Мы отходим от магазина влево, и скоро тут уже поворачиваем ещё раз налево, в направлении дома, оставляя площадь позади. Тут сейчас вокруг разные места, где мама обычно деловая и что-то делает.

Идём по короткой пешеходной аллее. По бокам — лавочки, а за ними — деревья в клумбах и ещё тротуары вдоль зданий. Но мы ходим обычно посередине, как и все. Подошли к улице, ждём, переходим. Мама всегда держит за руку, а иногда где-то даже несёт. Когда через дорогу, то это как минимум за руку. По дорогам ездят машины.

На той стороне улицы, с которой мы перешли, был ещё один хлебный магазин. Туда тоже заходим часто. А на этой стороне, на углу слева от нас — ещё один продуктовый. Но мы идём домой дальше.

Большие здания справа — это «театры». Их тут не один. Первый — самый главный, большой. Театр оперетты называется. Он для взрослых. Дальше какие-то дома. Они тут все одноэтажные, старые. Какие-то люди там живут. Не знаю, как они там живут, что там внутри. И вот, пройдя пару домов от первого театра, справа — опять театр. Точнее, он называется кинотеатр «Ударник», мама говорит. Вот тут что-то для детей. На фасаде — большая детская картинка с какими-то человекообразными зверьми. В смысле, у них на лице есть эмоции. Не то что у настоящих зверей. Рядом с этим Ударником — ворота, а за ними видно, что там какой-то заросший кустами зелёный двор, длинная аллея и вдалеке тоже что-то для детей — качели.

Дальше у нас справа — маленький деревянный домик, снова что-то связанное с театрами или фильмами. Кино какое-то смотреть. Что это всё такое — я не представляю. Я вижу только здания и знаю, что это — «театр», это — «тир» — и так далее. А что там такое внутри — мне неизвестно.

К концу этой улицы с театрами мы идём по левой стороне, потому что нам сейчас налево надо будет. Мы проходим ту самую колонку, где набирают воду. Толпится очередь из людей с вёдрами, лишняя вода течёт на дорогу, лужи вокруг. И всё это под ветвями того огромного вяза, о котором я рассказывал. Ствол у него толстый, что не обхватить даже двум людям. И я, как всегда, обращаю внимание на его высоту, которая почти как наш дом. Вон, наш дом уже виден. Поворачиваем к нему налево.

Так заканчивается большинство наших прогулок.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 11. То ли сон,, то ли явь о празднике на площади.

.::::.

Очень солнечный день. Мы с мамой на площади. Тут какое-то празднество… Много народу, жара, на площади — торговые палатки и какая-то кутерьма. В этом всём сейчас ощущение чего-то очень пышного и яркого. Много каких-то ярких нарядов, как в сказках. Тут даже какие-то кони и стоги сена, а также какие-то блины, что-то пекут.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 12. Парк,,, карусели,,, слабак ли я.

.::::.

Ещё один день… На улице уже совсем тепло и далеко от серого времени. Мы с мамой выходим из дома, идём по косой, потом по улице с театрами, переходим дороги, переходим площадь и идём в парк аттракционов. Ещё только утро, и на мне джинсовая куртка-рубашка, как обычно. Входишь на территорию парка аттракционов через калитку — и сразу касса, покупать билеты. Мама берёт билет пока, я жду.

Сразу за кассой — детская карусель: по кругу вертится круг, а на нём — фигуры животных, которые служат сидячими местами. Вот мы — сразу к этой карусели. Мы сюда зачастили так ходить. Сначала я ездил с мамой, а теперь стал уже один. Я — обычно на лошадке.

Сажусь, берусь за ручки как за руль велосипеда и езжу по кругу. Мама снизу сидит, смотрит.

Дальше от этой крутящейся по горизонтали карусели, сразу следующее от него в сторону Волги — мини-колесо обозрения. Высотой с человека три взрослых. На всём колесе несколько люлек с местами для двоих. Тут — с мамой. Садимся и едем несколько вращений. Я еду и смотрю на аттракционы для взрослых. Вдалеке, в самом северо-восточном углу парка, — большое колесо обозрения. Когда-нибудь на нём поедем.

Впереди нас — вертящиеся по кругу цепочная карусель. Там на длинных цепях просто свисают одиночные сидения, и садящихся детей ещё пристёгивают цепью над поясом. Там вращаются быстро, высоко над землёй, а родителю рядом не сесть — и для меня одного это пока рано.

А сразу за теми качелями зловеще виднеется большая и тоже крутящаяся штука — «Сюрприз», называется. Это вообще для реально взрослых. Там просто люди встают в такие ячейки по краям по кругу, а дальше это всё сначала начинает вращаться по горизонтали, а потом, разгоняясь, ещё и наклоняется вертикально, и, за счёт физического этого разбрасывания тяжести в стороны, люди как бы вдавливаются спиной к спинкам своих ячеек и не вылетают. От этого «ожидаемого сюрприза» там все визжат, ну и, в принципе, он шумно вращается, что добавляет страху.

В какие-то дни мы ходим ещё на другой аттракцион прямо перед кассой, где тоже фигуры зверей, только там крупные и они не вращаются, а будто клюют или скачут.

В общем, в основном мы пока ходим на ту первую классическую карусель, которая за кассой, на то мини-колесо обозрения и на те третьи клюющие фигуры животных, которые перед кассой.

Понятно, что первая горизонтальная карусель — это просто для самых маленьких. Я со временем, поэтому, начинаю её больше любить за зверюшек, которые становятся как друзья и фактически единственными, с кем я «коммуницирую», помимо членов моей семьи.

А есть ещё в другом углу территории, недалеко от касс, аттракцион «Лодочки». Это просто качели такие большие в форме лодок. Туда обычно вдвоём встают в разные концы и начинают раскачивать. Можно очень высоко раскачаться. Но там как-то нет страховочных никаких пристёгиваний, и там надо просто держаться двумя руками. И видимо поэтому мы пока туда не ходим, только смотрим. Как и на все остальные карусели этого парка.

Вообще, в теме этих каруселей и аттракционов мне сразу бросается во внимание вот эта тема преодоления страха и продвижения в какую-то дальнейшую, взрослую, более смелую жизнь. Каждая карусель — это как ступень. Не то чтобы я сильно чего-то боялся, кроме «Сюрприза», но тем не менее на каждый новый аттракцион я иду сначала с мамой всегда, по её инициативе. Таким образом я понимаю, что там есть что-то, чего, она думает, я могу испугаться, или какая-то опасность, о которой я не знаю. «Инстинктивно» я боюсь только «Сюрприза», как я уже сказал. За счёт его размера, визга людей оттуда и шума. А страх перед остальными аттракционами создаётся, — за исключением, может быть, ещё их механизированности и вращения самих по себе, что будто оживляет их в больших чудищ, — скорее вот этими всеми страховочными ремнями и маминой инициативой идти на них первый раз всегда с ней. Вот этими всеми опасениями взрослых за непонятно что. Всё это создаёт дискомфорт перед чем-то неизвестным. И вот преодоление этого дискомфорта формируется в отдельную тему, на которой я становлюсь немного зациклен. Тема — «Слабак и трус ли я?».

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 13. Рита,,, дядь Серёжа,,, кроватка.

.::::.

Вторая половина дня, ближе к вечеру. За окном солнечно, светит в среднюю комнату. Я встал в своей кроватке. Кто-то к нам пришёл. Открывается дверь— и в комнату засовывается голова маминой подружки. Улыбающаяся.

У мамы есть подружки. Немного, но есть. Это тётя Рита была сейчас. Вроде какая-то связанная с мамиными деловыми делами. Дела, где она ходит в районе площади, в какие-то здания, с кем-то здоровается. Вот и Рита откуда-то оттуда же.

Мама меня поднимает из кровати — и я побежал по квартире. Они там сидят на кухне, а я — тут везде. Я вот люблю так. Чтобы мама была занята кем-то — она так веселее. Да, в смысле, так вообще в принципе веселее. Мы, когда вдвоём, — какие-то беззащитные. Когда мы вот были вдвоём некоторое время назад, всё было как-то серо, а на улице холодно. А сейчас вот какая-то движуха началась, к нам стали приходить, и параллельно погода стала солнечной всегда.

Есть ещё дядя Серёжа. Тоже приходит иногда. Вот он вообще сильно связан с мамиными делами. Там всё по-взрослому, там какие-то листы бумаг, какие-то разговоры, которые мне ни интересны, ни понятны. Тётя Рита — попонятней. Женщины вообще попонятней. Я вот живу с мамой, и мне с ней очень понятно. Женщины часто заигрывают, говорят на понятных мне словах. Дяди — не так, дяди — более чужие. Но этот дядя Серёжа всё равно нормальный. Из мужчин в принципе я знаю только трёх — отца, деда и дядю Серёжу. Дядя Серёжа — средний по возрасту между дедом и отцом.

Отец был с мамой изначально, они давно вместе, они у меня считаются самыми близкими. Не сравнить с дядей Серёжей. Дядя Серёжа — какой-то чужой, совсем не близкий. А тут — мама, отец, они намного ближе друг к другу, намного лучше понимают друг друга, и между ними никогда не бывает сильно заумных разговоров, и они смеются.

Я давно в этой кроватке, но я помню лишь только недавний период меня в ней. Как-то раз к нам приходила бабКлава и поднимала меня, а потом подносила и ставила обратно в кровать. Часто описываюсь, и начинается возня вокруг меня. Запах мокрого белья, запах резиновой клеёнки под простынёй. Мама с бабой возятся, меняют мне эти пелёнки, пока я жду на двуспальной кровати.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 14. Игры на полу в зале,,, пуговицы,,, фильмы Михалкова,,, серость бытия.

.::::.

В последнее время наиболее популярное у меня занятие, с которым я коротаю время дома, — это игра на полу в зале с какими-нибудь предметами. У меня нет своей комнаты и какого-то места, я большую часть времени провожу всё-таки в кровати и сплю. А вот когда не сплю — то я на полу в зале. Мои игрушки лежат тут.

Но больше интересуют не игрушки, а какие-нибудь пуговицы и непонятные предметы. Только тут всё как-то связано либо с одеждой, либо с мебелью, либо с уборкой квартиры, либо с запахом из шкафа с одеждой в коридоре, где стоит пылесос. Всё какое-то хоть и неизведанное, но всё-таки скучное. Как и журналы, лежащие тут, в столе на колёсиках в зале, — на которых нарисованы женские пальто и женщины-модели. Страницы у журнала — старые, скучные. Рисунки — скучные. Так же и пуговицы — скучные. Вот если пуговица блестящая — это уже интереснее. Но в основном они у нас не блестящие.

А в телевизоре идут неинтересные фильмы. В смысле, я ничего не понимаю. Они ещё и чёрно-белые. Да у нас телевизор в принципе чёрно-белый. Я видел на витринах магазинов цветные телевизоры — и это был другой мир. А в нашем прям всё скучное, серое. И ещё в последнее время я не раз слышал песню «А я иду, шагаю по Москве». Хоть и запоминается мелодией, но навевает какую-то тоску. Но мне запоминается, что её поёт дядька — как мама говорит, с моим же именем: Никита. Никита Михалков. Он ещё и режиссёр. Я так и не понимаю пока, как он выглядит. Но он становится моим любимым режиссёром. Хоть я ничего о нём не знаю — как и не знаю ни других режиссёров, ни что такое режиссёр в принципе.

В шкафу, в маленькой комнате, где-то в белье, там лежит какой-то «микрофон», на который я натыкался в истерике из-за утраты тити. Помимо микрофона, там лежала некоторое время ещё какая-то штука с клавишами из этой же темы. Вместе с микрофоном, это что-то связанное с музыкой. Это никогда не доставалось и принадлежало какому-то знакомому моих родителей из соседнего дома, хоть и почему-то лежало у нас. А у тех знакомых ещё какая-то девочка моего возраста — Ингой звать. Её отец — весь необычный, непохожий на нас, в смысле людей нашей семьи. С длинными волосами он.

Сейчас нету уже и микрофона. Это были интересные вещи. Не то что наше бельё и пуговицы. Те вещи были связаны с жизнью, которой в нашей семье нет. И с магазинами, где какие-то лампы, провода, незнакомые запахи и длинноволосые мужики.

Снова отмечу — и не в последний раз — что вся жизнь пропитана вот этой невыносимой серой скукой. Всеми этими пуговицами и тряпками. Бесконечной одеждой угрюмых цветов. Я пока не имею представления, как может быть иначе, но просто чувствую, что то, где я нахожусь и с чем имею дело, — слишком скучное и угрюмое. Люблю яркие вещи сочных цветов. Например, мой яркий домашний костюм из жёлтого бархата. Особенно когда он как-нибудь лоснится на свету. Вот это мне нравится. А в серой и чёрно-белой фигне — всех этих шкафах с родительской одеждой, фильмах в нецветном телевизоре — в этом всём я просто не понимаю, что можно любить. И мне не интересны обычные взрослые и их обычная жизнь, типа того, что в фильме с Михалковым.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 15. Кроссовки с дырочками как у дяди Серёжи.

.::::.

То ли баба Валя приезжала и привезла, то ли передала, то ли откуда-то ещё: появились у меня кроссовки. Белые, с дырочками для проветривания. Это явно более крутая обувь, чем мои предыдущие сандали какие-нибудь. А главное — то, что они с дырочками и белые, — делает меня похожим на дядю Серёжу, у которого белые мужские ботинки с дырочками. Дядя Серёжа-то — крутой и серьёзный.

Вот мы идём с мамой в парк аттракционов в солнечный день, с утра, и тут ещё немного людей, и мы встречаемся тут с дядей Серёжей. Совместили их деловую встречу по бумажкам и меня выгулять. Вот стою, смотрю на его ботинки, переминаюсь с ноги на ногу и оцениваю, чья обувь лучше: его или моя. Взялся теперь сравнивать вещи. Мои кроссовки — новые. Мои — лучше.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 16. Про пляж,,, белые плиты музея,,, мороженое.

.::::.

С родителями я постоянно хожу на прогулки и часто на пляж. Это отдельная тема, значительная часть моего бытия, и это я опишу как-нибудь отдельно и детально.
На пляж ходим, когда втроём, а когда только я с отцом. У меня есть трёхколёсный голубой велосипед, и почти всегда мы берём его с собой.

Вот возвращаемся с отцом домой с пляжа. Спустились с набережной, идём вдоль музея. Лёгкий дождь — мы из-за него и ушли. Мокрый асфальт, запах прибитой дождём пыли. Мне уже знакомо это всё: и места, и улица, и запахи.

Наискосок от музея продают мороженое — продавщица на стульчике, и перед ней белый ящик с отодвигающейся прозрачной крышкой. Мы тут постоянно берём. Вот и в этот раз: пломбир в стаканчике — самое простое. Мы почему-то никогда не берём никакие остальные в блестящих фантиках, которые мне как раз хочется.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 17. На маленьком велосипеде по квартире,,, отец делает мебель для маленькой комнаты.

.::::.

На велосипеде я катаюсь и по квартире. Вот заезжаю в маленькую комнату. Тут почти пусто — шкаф вынесли и перенесли в среднюю, а здесь готовят комнату для меня. Отец мастерит мебель. Первым делом он сделал кровать для меня. Я уже не знаю, где та моя колыбелька-кроватка из средней комнаты. Новая кровать — простая, из ДСП досок. Это основной материал, из чего он делает; реально деревянного — почти нет. А дно моей кровати — ДВП листы. Те, которые порвутся как бумага, если размокнут. Постоянно, в общем, отец сидит, пилит по всей квартире, опилки летят, и пахнет этими материалами. Мне опилки нравятся — они будто тёплые, в них хочется залезть, как мышь, и сидеть, высунув лишь нос. Я на них чуть ли не кувыркаюсь.

Вскоре я уже основательно в маленькой комнате. Тут также изготовлены напольные полки, и на них стоят мои скучные игрушки, матрёшки, скучные машинки из пластика. И тем более скучные книжки. Но мне часто читают из этих книжек какие-то рассказы или сказки. Я во всё это верю, и меня даже впечатляет. Но только покуда есть иллюстрации. Без них — не могу представить того, о чём читают. А в наших книгах — не много иллюстраций, и они обычно очень эскизные.

***

.:::.

>>> Часть 3 текст 18. Заболел,,, лечимся,,, приходит врач.

.::::.

Заболел.

Для меня это уже знакомое — то, что происходит со стабильной регулярностью, обычно раз в сезон. Первым делом с утра я чувствую усталость и маленькую острую резь в горле. Как будто там полоска, просто трещинка какая-то. Проходит несколько часов, и я уже не могу говорить. Всё горло болит. А главное, появляется очень сильный озноб на фоне этой боли. Это снова нечто непонятное — я не понимаю механизмов и что происходит, не представляю, как выглядит там горло. Мама смотрит в мой открытый рот и говорит, что горло красное, и я просто ложусь в кровать в своей маленькой комнате, а мама начинает суетиться вокруг, и она ещё достаёт большую красную коробку с таблетками. По моим наблюдениям, когда я болею — отца сразу нет. Возиться со мной, бегать с таблетками и малиной — занятие мамы.

В основном она сразу даёт мне чай и вот малиновое варенье. Или мёд. Мёд у нас стоит в трёхлитровой банке на кухне, в разделочном столе за дверцей. Мёд — это такая твёрдая жёлтая масса, которую мама почти откалывает ложкой. Я не очень его люблю — слишком сладкое, и мне кажется, оно ещё больше раздирает режущее горло. Вот, в общем, мама начинает мне это всё давать, а я всё больше дрожу, поднимается температура и вскоре я просто засыпаю в аду боли горла и всего.

Ночью я просыпаюсь непонять сколько раз, и у меня вообще всё мешается — прошла ли это одна ночь или прошло уже несколько дней так. В течение этой бесконечной ночи мама ставит мне какие-то горчичные компрессы на грудь, даёт то кислые, то горькие таблетки, постоянно меряет температуру градусником мне подмышкой, и если температура совсем большая, то она приносит какие-то жаропонижающие свечи в попу — и это самое страшное. До последнего я отговариваю, ну а если всё-таки вставляет, то это обычно когда меня совсем лихорадит и мне уже на всё пофиг.

Хотя мамина кровать — в той средней комнате, каждый раз, как просыпаюсь, — она рядом. За окном темнота. Вот, пока в очередной раз «потею» после очередного завара малины, она сидит и ждёт, чтобы потом сменить мою пропотевшую футболку на другую.

Часто мама звонит по телефону, который, кстати, можно подключить в розетку и в маленькой комнате, и в разговорах — наверно с бабой — то и дело звучит слово «ангина».

Я лежу в этой лихорадке и думаю, как «ангина» похожа на слово «Инга». Ещё у мамы есть эта белая большая тяжёлая книга с тысячей страниц, которая называется «Мать и дитя», и она периодически отходит в зал на кресло и сидит, читает её. Я иногда смотрел в ту книжку, и там кучи картинок непонятно чего, и, хоть они и все на один вид, некоторые из них — это картинки горла, и там есть картинки горла больного ангиной. Мама показывала, и там наверху нарисован маленький язычок, и я видел такой у себя в зеркале между ванной и туалетом, когда мама меня приподнимала посмотреть. Но я никогда не видел у себя этих белых штук, которые там нарисованы по бокам от язычка. Похоже на гриб мухомор в целом.

В состоянии «заболел» тоже есть что-то звериное, только в этом случае — инстинктивно самоуспокаивающее. Потому что при вот такой болезни — простуде и температуре — не возникает сильного страха, что что-то случится. Это то, что отличает болезнь, как у меня сейчас, от рвот и всяких острых болей в других местах. А те острые боли и рвота — они прям инстинктивно страшные, как я и рассказывал.

Ну и вот второй, следующий день — утро. Утро — ужасное: горло, по ощущениям, обволокло какой-то адской скорлупой.

Мама до сих пор хлопочет рядом, как будто и не отходила. Тон у неё другой сейчас: доброжелательный, но серьёзный. «Сейчас придёт врач». Тут сейчас всё серьёзно, сейчас будет чужой человек в квартире, причём так глубоко в квартире, что аж дойдёт до моей кровати в этой дальней комнате.

И вот звонок в дверь. Звонок у нас звучит звуком «динг-донг», или даже ближе к какому-то «чамп-ча», и непонятно откуда — я, наверное, никогда не узнаю.

Мама открывает, слышу её комментарии: «Ой, да не надо, идите прям так, идите». Шаги по коридору нашему длинному. Вот она, уже не раз приходившая и потому знакомая — тётя врач. Не разуваясь, зашла. На шее у неё слушалка сразу. Просит у мамы ложку. Ложка уже была заготовлена. Смотрит мне горло. Мне надо привстать, и она меня слушает. «Дыши глубже». Когда я угождаю достаточно глубоким вздохом, она говорит «хорошо». Всё, я могу лечь обратно.

Выписывает маме бумажки какие-то и что-то про лекарства. Говорит, что нужен постельный режим. О чём-то мне непонятном говорят. У меня ощущение, что они с мамой уже давно знакомы, даже не по теме моей болезни. Тётя врач что-нибудь мне говорит подбадривающее и подшучивающее. И постепенно уходит. После ухода тёти — немного тревожно.

Всегда после ухода любых гостей из квартиры и оставаясь с мамой вдвоём становится тревожно. Всё потому, что мама сама какая-то тревожащаяся. Когда она остаётся одна на один со мной, я, вот так ощущая отсутствие теперь дополнительной поддержки в лице врача, например, или гостя в доме, чувствую, что она начинает себя чувствовать беспомощной. Если уж совсем утрировать, то после ухода гостей и врачей становится «тошно». Таким словом мама сама характеризует чувство тревоги, она его как-то раз употребляла. Ну а когда у нас гости, когда нас хотя бы трое в квартире — вот тогда прям пир и веселье.

Вообще, я замечаю, что настоящее веселье и «коллективное» счастье начинается от трёх человек. В двух людях есть рискованность. Когда людей только двое, если один как-нибудь выходит из строя — второй остаётся один. Если с мамой что-то случится — я ведь останусь в квартире один. И всё. А учитывая, что я ребёнок, я понимаю, что тогда пропаду. Я ведь даже до ручки двери не дотянусь, не смогу помочь ни ей, ни себе.

Через несколько дней горло начинает проходить, возвращаются силы, и в куче тёплых свитеров можно чуть-чуть поиграться на полу.

По вечерам мама читает мне книжки. Сейчас у нас — про унесённых на льдине. Там ещё какие-то пожарники, про то, как они спасали унесённых на льдине, или что-то такое. Есть иллюстрация пожара на тонущем большом пароходе. Иллюстраций — мизер, по одной на рассказ.

У мамы кипит чайник на кухне, и она уходит, а я продолжаю листать книгу. Это всё — в маленькой комнате. Вечер, свет от лампочки на потолке. Мы пока никак не можем пройти дальше первых историй. Каждый раз начинаем читать с первой, или я просто сам сижу, разглядываю иллюстрации.

Ещё у нас есть книжка «Путешествия Карика и Вали», очень большая и долгая, там один большой рассказ. Пробовали начинать, но пока не пошло. Что-то про миниатюрных детей, в смысле вообще размером с пальчик, и как они попали в мир насекомых и всей этой мелкой жизни в траве. Интересная идея.

Парим мне ноги. Это мама сыплет какую-то горчицу в горячую воду в таз, и я сажусь и пытаюсь окунуть туда ноги. Сначала горячо и мучительно, но потом, когда остыло и я уже опустил — наоборот уютно, и сидишь в итоге, пьёшь чай, пахнет мокрой горчицей, ну и читаешь с мамой эти книжки. Ну в смысле она читает, а я только представляю и смотрю картинки.

После того как я переболел, обычно недели полторы, я уже знаю, что нужно будет идти в поликлинику. Давно не был на улице.

***

.:.