Никола и Нефертити

Знойный воздух Египта был густ, как масло, и тяжёл. Он обволакивал и пышные покои знати, и убогие лачуги простолюдинов. В стране, где солнце повелевало жизнью и смертью, контрасты проступали особенно ясно.

По одной стороне улицы, в тени колоннад, вельможи в белоснежных жатых льняных одеждах обсуждали доходы с плодородных земель, а их жёны, утопая в золотых украшениях, лениво поедали инжир или недовольно ворчали на рабынь. По другой стороне босоногие дети ремесленников носились меж лотков, выклянчивая у родителей глоток мутного ячменного напитка, что был их единственной отрадой в пекло. И над всем этим царило тревожное, незримое ожидание. Шёпотом, украдкой, передавалось одно слово: «Инпу…» Анубис, проводник в царство мёртвых, уже протягивал свои костлявые пальцы к усопшему фараону. А, может, и не только к нему.

В малом храме Амона, куда старый евнух привёл наложниц покойного владыки, воздух был пропитан страхом и ладаном. В сумрачном зале толпились женщины: от юных, едва расцветших девиц, до зрелых, познавших ласки повелителя. Первые стояли гордо, с вызовом глядя в пустоту, готовые последовать за фараоном в тёмные пучины Дуата. Вторые мелко дрожали, пряча лица за плечами соседок, пытаясь сдержать предательские слёзы. Их приговорили к смерти в расцвете лет, лишь потому что некогда были игрушкой в руках старика… Эта мысль жгла изнутри, как раскалённый уголь.

Среди этих женщин была и Тадухеппа.

Чужестранка с северо-востока, подарок, от которого фараон не смог отказаться, но которым так и не пожелал воспользоваться. Четыре года она прожила в гареме, не познав прикосновений владыки. И была тому рада. Спокойная, размеренная жизнь, лишённая страстей и обязанностей, вполне устраивала юную девушку. До сегодняшнего дня.

А сегодня её сразу заметил жрец Амона — тучный, лысый мужчина с маленькими, похотливыми глазками. Его жирный палец указал на Тадухеппу.

— Эту — отдельно. Отвести в зал очищения.

Сердце ёкнуло слабой надеждой. Может, оставят при храме? Известны были случаи, когда наложниц, отмеченных богами, щадили. Евнух, не глядя ей в глаза, взял её за локоть и повёл вглубь храма, в помещение, куда не смел ступить никто, кроме посвящённых. Запах благовоний здесь был гуще, почти удушающим.

Надежда разбилась в тот миг, когда тяжёлая дверь захлопнулась, а толстые пальцы жреца впились в её плечи. Он не произнёс ни слова. Не было в его действиях ни страсти, ни желания. Лишь холодная, циничная надменность.

Разорвав тонкий лён её одеяния, он осквернил и её, и самого себя. Она не кричала. Лишь смотрела в потолок, усеянный звёздами, выложенными лазуритом, и глотала горькую слюну. Когда всё кончилось, он, отдышавшись, велел ей одеться и вытолкнул обратно, к остальным. Ни слова утешения. Ни тени сожаления. Просто ещё одна вещь, отправленная на склад.

Вернувшись в свою крошечную комнатушку в гареме, Тадухеппа упала на жёсткую постель и зарыдала. Тело ныло, бёдра горели от синяков, оставленных толстыми пальцами. Завтра гарем должен был посетить молодой наследник — Аменхотеп. Последний призрачный шанс. Он мог выбрать её, взять в свой гарем и тем самым спасти от погребальной комнаты. Но как обратить на себя внимание будущего фараона? Как затмить сотни других, не менее прекрасных наложниц?

Отчаяние сдавило горло, словно петля. Тадухеппа уткнулась лицом в подушку, пахнущую пылью и миррой, и зашептала молитву чужеземным богам, уже не веря в спасение. Внезапно странное шипение, похожее на звук раскалённого железа, опускаемого в воду, заставило её вздрогнуть и поднять голову.

Комната озарилась ослепительным, холодным светом.

***

В это же мгновение, но за тысячи лет и миль от Египта, в тесной нью-йоркской лаборатории, пахнущей озоном и машинным маслом, Никола Тесла поправлял провода высокочастотного генератора. Его ум, всегда ясный и острый, был сосредоточен на одной задаче: добиться устойчивого свечения лампы накаливания, которую он держал в зубах, без видимого источника питания. Рука, свободная от проводов, медленно вращала ручку реостата. Свет в шарике лампочки дрожал, набирал силу, заливая его лицо призрачным сиянием.

«Ещё немного… Ещё чуть-чуть…»

Мысли Николы, однако, не были полностью поглощены опытом. Вспоминался холодный, насмешливый взгляд Эдисона, его отказ выплатить обещанные пятьдесят тысяч. Вспоминалась бедность, мыканье по чужим мастерским, презрительные усмешки «практиков», не видевших дальше собственного носа.

Этот демонстрационный опыт должен был поразить богатых спонсоров, которых обещал привести его партнёр, Браун, и открыть двери в мир, где его гениальность оценят по достоинству.

Лампочка в зубах Николы вдруг вспыхнула с невероятной, болезненной яркостью. Ослепительная молния ударила в глаза. Мир пропал в белой пелене.

Зрение вернулось так же внезапно, как и исчезло. Но лаборатории больше не было. Вместо знакомых стен, заставленных приборами, он видел тесное помещение с расписанными стенами. Воздух был тёплым, влажным и пах чем-то чуждым: пылью, пряностями, человеческим потом. В руках по-прежнему был ящик с батареей и генератором. Во рту — всё та же лампочка, тихо светившаяся ровным светом.

«Короткое замыкание? Пожар? Галлюцинация?» — пронеслось в голове Николы.

Перед ним, на низкой кровати, сидела девушка. Совершенно нагая, если не считать массивных золотых браслетов на запястьях и ожерелья на тонкой шее. Её огромные, полные ужаса и изумления глаза были прикованы к лицу Николы, вернее, к светящемуся у него во рту шарику.

Её красота была дикой, непривычной — немного смуглая кожа, чёрные, густые волосы, падающие тяжёлыми волнами на плечи, идеальные черты лица, искажённые сейчас страхом.

— Злой дух… — прошептала она на незнакомом, певучем языке. И, странное дело, Никола понял каждое слово, будто всегда знал этот язык. — Ты пришёл забрать меня в Аменти раньше срока…

«Я либо сошёл с ума, либо умер», — пронеслась трезвая, ледяная мысль в голове у ученого. Но ощущения были слишком реальными. Тяжёлый ящик в руках. Шероховатая поверхность лампочки на языке. Запахи. Девушка, чья нагота и красота вызывали невольный трепет.

Опустив ящик на глиняный пол, Никола вынул лампочку изо рта. Свет теперь исходил из его руки. Девушка ахнула, одним стремительным движением сорвала с ложа покрывало и набросила на себя. Её взгляд, однако, не отрывался от лица Николы. Страх в нём медленно сменялся любопытством, смешанным с робкой надеждой.

«Она видит во мне демона. Или бога. Бога света, — с внезапной ясностью осознал Никола. Его практичный ум, отринув невероятность происходящего, принялся анализировать ситуацию. — Она в опасности. Она ждёт смерти. И она богата — это золото настоящее».

— Кто ты? — спросил он на своём ломаном английском, но интуитивно чувствуя, что она поймёт. — Как я здесь оказался? Чем могу помочь?

Девушка медленно поднялась. Покрывало сползло, обнажив гладкое плечо и изгиб ключицы. Никола почувствовал, как кровь приливает к вискам.

— Меня зовут Тадухеппа, — ответила она, и голос её, низкий и мелодичный, зазвучал покорно, но без раболепия. — Это моя комната в гареме усопшего фараона. Через три дня меня живую опустят в могилу вместе с моим господином. И Тадухеппа рассказала Николе всё: о фараоне, о процедуре погребения, о похотливом старом жреце и о судьбе наложниц...

Слова повисли в воздухе. Мифология, история, обрывки школьных знаний всплыли в памяти Николы. Ритуальные убийства… Древний Египет? Он не просто переместился в пространстве. Он перенёсся во времени.

«Значит, не сумасшествие. Не сон. Это… реальность».

Никола выключил тумблер на ящике. Лампочка погасла, погрузив комнату в полумрак, прорезаемый лишь узкой полоской света из-за портьеры у входа. Тадухеппа вздрогнула, словно боясь, что дух света покинет её.

— Докажи, — резко сказал Никола себе мысленно. Шагнул к занавеси, откинул её и вышел в коридор.

То, что он увидел, не оставило сомнений. Узкий, тёмный проход, освещённый редкими масляными лампами. Расписанные стены. Повсюду — тяжёлые, цветные ткани, скрывающие входы. Воздух был густ от аромата сандала, мирры и чего-то ещё, сладкого и терпкого. Он двинулся вперёд, и через несколько десятков шагов коридор вывел к обширному помещению. Приглушённый свет факелов играл на поверхности огромного каменного бассейна с прозрачной, бирюзовой водой. В воде, по грудь, находились три женщины и один мужчина — тучный, лысый, стоявший спиной к Николе. Сердце изобретателя ёкнуло: он узнал в этой спине того самого жреца из рассказа Тадухеппы. Женщины, отвернувшись от него, молча терпели его прикосновения. Сцена была отвратительна в своей обыденности.

Никола отшатнулся и столкнулся взглядом с Тадухеппой. Она стояла позади, потупив взгляд. На её лице не было ни стыда, ни удивления — лишь глубокая, всепоглощающая скорбь и та самая ярость, что он почувствовал в её рассказе. Она узнала своего насильника.

Нужно было вернуться в ту комнату. Но все портьеры были одинаковы. Девушка, словно прочитав его мысли, молча взяла его за руку. Её пальцы были холодны и чуть дрожали. Она привела Николу обратно.

В крошечной комнатушке, среди глиняных стен, они стояли друг напротив друга: изобретатель из будущего и обречённая наложница из прошлого. Между ними лежал деревянный ящик с батареями и генератором — ниточка, связывающая миры.

— Ты не дух, — тихо сказала Тадухеппа, изучая его лицо, одежду, непривычно светлую кожу. — И не евнух. Кто ты?

— Меня зовут Никола. Я… из очень далёких мест. Я могу создать свет, — он поднял лампочку. — И, возможно, этот свет сможет спасти тебя.

Глаза её загорелись. Не надеждой, безумной, отчаянной решимостью утопающего, ухватившегося за соломинку.

— Как?

План родился мгновенно, с той ясностью, с какой всегда приходили к нему технические решения. Завтра наследник посетит гарем. Наложниц выстроят перед ним. Нужно, чтобы в тот момент, когда он приблизится к Тадухеппе, вокруг её головы вспыхнуло сияние. Божественный знак. Он расскажет ей, что говорить. Они убедят принца, что она отмечена богом Атоном, солнечным диском. Её нужно забрать, возвысить. А дальше… Дальше его инженерный гений сможет развернуться в полную силу. Он видел уже не просто спасение одной жизни. Он видел преобразование целой эпохи.

— Спрячь этот светильник в своей причёске, — сказал он, вручая ей лампочку. Тадухеппа взяла её с благоговением, как священную реликвию. — А я спрячусь здесь, в твоём сундуке. Ты подашь мне знак. Я зажгу свет. И ты произнесёшь слова, которые я скажу тебе сейчас.

Никола начал диктовать.

Фразы о солнечном Атоне, о законной власти фараона, о новом имени — Эхнатон. Слова, которые изменят ход истории. Тадухеппа слушала, не дыша, заучивая каждую интонацию. В её глазах вспыхивало и гасло понимание.

И когда Никола закончил, между ними повисло новое, невысказанное понимание. Их судьбы теперь сплелись в один тугой узел. Он смотрел на её губы, шепчущие заученные фразы, на игру света факела на её коже, и чувствовал незнакомое доселе волнение. Это была не просто красота — это была сила духа, почти равная его собственной.

— А если не сработает? — спросила вдруг Тадухеппа, прервав репетицию.

— Тогда мы умрём вместе, — честно ответил Никола. — Но я не верю в поражение. Наука… мой свет… он не подведёт.

Тадухеппа подошла ближе. Запах смеси дорогого масла, пота и страха ударил ему в ноздри.

— Почему ты помогаешь мне, Никола из далёких стран? Что тебе нужно?

Никола посмотрел в её бездонные глаза и понял, что не сможет солгать.

— Я не знаю, как оказался здесь. Но раз уж это случилось… я хочу быть полезным. Я хочу, чтобы моё изобретение принесло не деньги, а чудо. Настоящее чудо. И… — он запнулся. — И я хочу, чтобы ты жила.

Она молча положила свою маленькую, сильную руку ему на ладонь. Это был договор. Союз. Зародыш того чувства, которое им обоим ещё предстояло осознать.

Всю ночь заговорщики готовились.

Прятали лампочку в густых волосах девушки, маскируя тончайшими золотыми проводами, которые он скрутил из обруча её браслета. Проверяли и перепроверяли ящик. Продумывали каждый шаг. И когда первые лучи настоящего солнца, бога Ра, проникли в комнатушку, они были готовы.

Настал час испытания.

***

В большом зале гарема, освещённом факелами и светом, падающим сквозь высокие окна, пахло дорогими маслами и напряжённым ожиданием. Наложницы, облачённые в лучшие одежды, стояли ровными рядами, опустив глаза. Среди них, стараясь не выделяться, стояла и Тадухеппа. В её пышной причёске, украшенной золотыми нитями, была спрятана маленькая стеклянная сфера. Провод от неё шёл под одеждой к браслету на запястье, где был зажат крошечный контакт. Всё, что нужно было сделать — соединить его с металлической заколкой в другой руке. Сигнал.

Евнухи замерли у стен. В зал, сопровождаемый свитой, вошёл молодой Аменхотеп IV. Он был строен, красив, с умным, но усталым взглядом человека, вынужденного жить в тени великого отца. Его взгляд скользнул по рядам женщин — привычная процедура отбора. Он должен был выбрать тех, кто перейдёт в его собственный гарем.

Аменхотеп начал медленно прохаживаться вдоль шеренг. Взгляд его был рассеянным, почти скучающим. Тадухеппа почувствовала, как колени подкашиваются. Он приближался. Ещё несколько шагов…

Она уколола палец заколкой. Резкая боль. Вскрик, вырвавшийся непроизвольно, прозвучал неестественно громко в тишине зала. Все взгляды устремились на неё. Принц остановился, удивлённо поднял бровь.

В этот момент, в комнатке за стеной, Никола, прислушивавшийся к малейшему звуку, замкнул контакты на своём ящике.

И случилось чудо.

Из причёски Тадухеппы, прямо над её головой, вспыхнул ослепительный, чистый, белый свет. Он не был похож на дрожащее пламя факелов или жёлтый свет масляных ламп. Это был сгусток дня, солнца, пойманного и заключённого в шарик. Влажный воздух зала преломил лучи, создав вокруг её головы слабое, переливающееся всеми цветами радуги сияние — нимб.

В зале воцарилась гробовая тишина, а затем раздался единый стон ужаса и благоговения. Евнухи и наложницы пали ниц, уткнувшись лицами в каменный пол. Даже свита принца замерла в нерешительности.

Сам Аменхотеп отшатнулся, подняв руку, как бы защищаясь от видения. Но в его глазах, помимо страха, вспыхнул невероятный, жадный интерес.

И тогда Тадухеппа заговорила. Голос её, усиленный адреналином и отчаянием, звучал мощно и властно, заглушая шёпот и скрежет камня.

— Встань, о сын солнечного Атона! Встань перед Египтом! Верни себе власть, данную тебе самим диском небесным! Отныне имя твоё — Эхнатон, Угодный Атону! Да воссияет свет его над обеими землями, да проглотит он тьму старого невежества!

Тадухеппа говорила слова, продиктованные Николой, но вкладывала в них свою собственную, выстраданную силу, свою ненависть к жрецам Амона, свою жажду жизни.

Эхнатон (ибо в тот миг принц действительно стал им) медленно опустился на колени. Перед ним стояло знамение. Возможность. Ключ к абсолютной власти, о которой он, возможно, и сам мечтал, но не смел помыслить. Бог избрал его и указал ему на свою пророчицу.

— Поднимись, — сказал он, и голос его дрожал. — Поднимись… Избранница Атона.

В тот вечер Тадухеппу с почестями перевели в покои наследника. А Никола, просидевший затаив дыхание в душном сундуке до глубокой ночи, наконец услышал шорох у двери. Занавесь отодвинулась. В комнату вошла она. Лампочка в её волосах всё ещё светилась мягким светом, озаряя её усталое, но сияющее торжеством лицо. Она была спасена.

Тадухеппа и Никола стояли, глядя друг на друга, и напряжение последних часов выплеснулось наружу. Она бросилась к Николе, обвила руками шею, прижалась всем телом. Он ощутил тепло её кожи сквозь тонкий лён, упругость её груди, сладкий запах успеха и пота в её волосах. Его руки сами обняли её гибкий стан.

— Получилось, Никола! Получилось! — она смеялась сквозь слёзы, целуя его в щёку, в губы, в подбородок. — Ты… ты бог!

— Нет, — хрипло ответил Никола, на миг теряя голову от её близости. — Я всего лишь инженер. А ты… ты будешь царицей.

Никола погасил лампочку, извлёк её из волос. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь слабым светом из коридора. Они стояли в объятиях, и губы их вновь встретились уже без спешки, с медлительной, пробующей нежностью. Это был поцелуй не благодарности, а признания. Признания в том, что они — сообщники, союзники, два одиноких сердца, заброшенных в водоворот невероятных событий.

— Меня зовут теперь Нефертити, — прошептала она, прильнув губами к его уху. — «Красавица пришла». Я пришла с тобой.

Никола не ответил. Лишь крепче прижал её к себе, чувствуя, как реальность его старой жизни — Нью-Йорк, Эдисон, бедность — отступает, блёкнет, как дурной сон. Здесь, в этом древнем, жестоком и прекрасном мире, у него появилась миссия и появилась она.