Никто не помнит

«Лицо можно сменить. Имя — нет. Имя меняет тебя.»

— надпись мелом на стене у Каналов, без подписи

Туман в ту ночь был густым, как молоко, которое скисло в кувшине, и пах так, будто море устало быть морем и решило стать гнилью. Он полз по камню, забирался в щели, лизал ступени мостов. В Браавосе туман был хозяином, а люди — лишь его привычкой.

Арья знала это лучше многих. Она жила здесь так долго, что научилась узнавать город по звукам: по плеску воды о сваи, по шагам, которые прячет мокрый камень, по шороху плащей под арками. Но всё равно каждую ночь ей казалось, что Браавос — это чьё-то большое горло, и она стоит где-то в нём, не в силах выбраться наружу.

Её звали по-разному. Иногда — вообще никак.

Сегодня она была Кошкой Каналов. Девочкой с корзиной и невзрачным лицом, которое скользит мимо глаз так же легко, как по воде скользит лодка. Она знала, как сделать себя пустой. Добрый Человек научил её: не бойся быть незаметной — бойся быть увиденной.

Но даже когда она становилась пустой, внутри оставалось что-то, что не хотело умирать. Имя.

Арья шла вдоль воды и ловила взглядом фонари на гондолах — маленькие огни, похожие на блуждающие души. В какой-то миг ей показалось, что один из огней моргнул ей в ответ, будто узнавая. Она остановилась, и туман на секунду разошёлся. В воде, в чёрной глади канала, отражение её лица дрогнуло — и на миг стало не её. Старше. Жёстче. С пустыми белыми глазами.

Арья моргнула — и отражение снова стало обычным. Девочка. Никто.

Это усталость, сказала она себе. Просто усталость.

Но когда она пошла дальше, её ладонь сама собой нашла под плащом маленький рубец на ребрах — там, где кость помнит каждый голодный день. И вместе с рубцом пришла память о другом холоде: о снеге, который пахнет чисто, как нож. О Винтерфелле, который пах хлебом и псиной. О доме.

Слово дом больно резануло, как ноготь по ране. Она давно запретила себе это слово.

В Доме Чёрного и Белого свечи горели ровно, как будто здесь даже огонь умел слушаться. Тишина лежала на камне, и в этой тишине можно было услышать, как капля воды, сорвавшись с плаща, ударяет по полу — тихо, но окончательно, как точка.

Арья вошла, склонила голову, сделала всё правильно. Её тело помнило ритуалы, даже когда ум пытался забыть.

— Девочка снова принесла туман на подошвах, — сказал Добрый Человек, появившись так тихо, будто вырос из камня. — Туман любит тех, кто прячется.

— Девочка — никто, — ответила Арья, как учили.

— Никто не смотрит в воду так, будто ждёт, что вода заговорит, — сказал он.

Она не подняла глаз. Поднять — значит признать. А признать — значит вернуть себе то, от чего здесь избавляют. Добрый Человек провёл её по коридорам, мимо ликов богов, которые умирали тысячи раз и каждый раз возвращались другими. Здесь было место каждому богу, кроме тех, что росли из земли и смотрели красными глазами.

Но сегодня… сегодня в дальнем углу, куда раньше не водили послушников, стояло нечто чужое. Не статуя. Не маска. Пень — древний, почерневший, с корнями, которые будто пытались пробиться сквозь камень. Он не должен был быть здесь. И всё же Арья сразу поняла, что это.

Чардрево.

Сухое. Мёртвое. И… нет. Не мёртвое. Просто спящее. Холод, исходивший от него, не был холодом смерти. Это был холод зимы — той зимы, что приходит не чтобы убить, а чтобы напомнить.

— Это не наш бог, — прошептала Арья, и собственный шёпот показался ей кощунством.

— В этом доме все боги — наши, — ответил Добрый Человек. — Но некоторые боги не любят, когда их зовут в гости.

— Кто принёс его?

— Разве важно, кто принёс нож, если рана уже открыта? — Он посмотрел на неё. Или на маску, которую она носила. — Девочка слышит волка во сне?

У Арьи пересохло во рту.

— Девочка не слышит.

— Девочка лжёт, — сказал он просто.

Она почувствовала, как внутри что-то подняло голову. Не ярость — не сейчас. Что-то другое. Тёмное и упрямое. Как зверь, который слишком долго сидел на цепи.

— Я не волк, — сказала Арья. И впервые за долгое время это было сказано не как ответ учителю, а как спор с собой.

Добрый Человек не улыбнулся. Он никогда не улыбался так, как улыбаются люди.

— Тогда девочка не должна бояться, когда придёт ночь.

Ночь пришла быстро. В Браавосе ночи всегда приходят быстрее, чем хочешь, и уходят медленнее, чем можешь вынести. Арья легла на жёсткую койку в своей каморке над лавкой пряностей. Запах шафрана и корицы цеплялся к ней, как чужие пальцы. Она спрятала лицо в складки плаща и попыталась стать пустой.

Я никто. Я никто. Я никто.

Слова должны были быть якорем. Но стали дверью. Она провалилась в сон — не мягко, а как камень в колодец. Сначала была тьма, и в этой тьме шуршало множество маленьких ног. Потом — резкий запах рыбы и помоек, сладкий и мерзкий одновременно. Потом — мир стал ниже. Шире. Острее.

Она открыла глаза — но это были не её глаза. Кошачьи.

Она бежала по узкому карнизу, цепляясь когтями за камень. Внизу плескалась вода. Впереди — окно, приоткрытое ровно настолько, чтобы кошка могла пролезть, а человек — нет. Кошка пролезла. В комнате горела одна свеча. В комнате был человек — толстый, мокрый от пота, пахнущий чесноком и страхом. Он шептал что-то в темноту, будто торговался с ней.

А в темноте стоял другой человек. Безликий.

Он двигался так, как не двигаются люди — без звука, без сомнения, без жизни. Кошка видела, как блеснуло лезвие. Как рука легла на рот толстяка. Как горло открылось, как сосуд. Кровь пахла горячо. Как мясо. Как дом.

Кошка моргнула — и мир дрогнул. В тот же миг Арья почувствовала, как под её языком появляется вкус железа. Она не была кошкой больше. Она бежала в лесу. Лапы били по мерзлой земле. Воздух резал лёгкие. Стая вокруг неё была тенью, движением, дыханием. Она чувствовала их всех — как пальцы одной руки. Волчица впереди была огромной, серой, сильной. Нимерия.

И Нимерия тоже видела кровь. Только не в Браавосе. Кровь на снегу. Кровь на листьях. Кровь на морде. Нимерия рвала человека — чужого, пахнущего железом и лошадьми. Человек кричал. Стая отвечала рыком.

Арья почувствовала, как чьи-то зубы входят в плоть — и сразу же как чьё-то тело в Браавосе обмякает, становясь тяжёлым. Две смерти. Один вдох. Она попыталась закричать — и проснулась.

Её горло было сухим, но во рту стоял вкус крови. Арья вытерла губы тыльной стороной ладони и увидела: под ногтями — красная крошка, будто она только что царапала сырое мясо. Ей стало холодно, хотя в комнате было душно от пряностей.

Это сон, сказала она себе. Но Дом учил: сны — это тоже дороги. Иногда самые прямые.

Утром Добрый Человек ждал её у бассейна. Вода была тёмной, неподвижной. Лики богов смотрели со стен. И среди них, на секунду, ей показалось, что одно лицо сделано не из камня, а из коры — с красными прожилками, как слёзы.

— Девочка видела ночь, — сказал он.

Арья молчала.

— Девочка видела смерть.

Она всё ещё молчала. Молчание было проще, чем ложь.

— В эту ночь девочка была кошкой, — продолжил Добрый Человек. — И волчицей. И — чем-то ещё.

Арья подняла взгляд. Глаза её болели, как будто она не спала год.

— Я не хотела.

— Смерть редко спрашивает, — сказал он. — Но боги спрашивают. И те, кто старше наших, спрашивают громче.

Он повёл её дальше, туда, где стоял пень чардрева. Свечи рядом с ним горели тусклее. Воздух был холоднее.

— Это не должно быть в нашем доме, — прошептала Арья.

— А ты не должна была быть в нашем, — ответил он.

Слова ударили не больно — точно. Как Игла в цель.

— Ты не можешь стать Никем, — сказал Добрый Человек тише. — Многоликий Бог может забрать твоё имя, но Старые Боги держат то, что глубже имени.

— Что глубже имени? — спросила она, и это было почти детским вопросом, таким, каким она не позволяла себе быть.

Добрый Человек посмотрел на неё так, словно видел не девочку, а трещину в камне.

— Дом.

Арья хотела рассмеяться. Дом сгорел. Дом продали. Дом отняли. Но прежде чем смех успел стать звуком, вода в бассейне вздрогнула. Едва заметно. Как кожа, когда по ней проходит холодок. И в этот холодок вошёл шёпот — не в уши, а прямо в кровь.

Арья.

Она дёрнулась, будто её ударили. Добрый Человек не шелохнулся. Только свеча рядом с ним мигнула и погасла.

Сестра.

Арья не смогла вдохнуть. Имя, от которого она отрекалась, вернулось к ней не как подарок, а как приговор.

— Бран? — прошептала она, ненавидя себя за то, как дрогнул голос.

Спи и смотри.

Воздух стал ледяным. На секунду ей показалось, что где-то рядом зашелестели листья — хотя листьев здесь быть не могло. Добрый Человек сделал шаг назад.

— Иди, — сказал он. — Ты принесёшь смерть туда, где её зовут по-другому.

— Куда? — выдохнула Арья.

— Туда, где тебя всё ещё помнят, даже когда делают вид, что забыли.

Он протянул ей маленький свёрток — простой, серый. Плащ. И ещё — то, от чего у неё заныло под рёбрами. Игла. Не новая. Не чужая. Её.

— Ты… — начала она.

— Дом не держит мосты, — сказал Добрый Человек. — А ты — мост. Между лицами и кровью. Между морем и снегом.

Арья взяла меч так, как берут руку умершего — бережно и страшно. И вышла.

Снаружи туман встретил её, как старый знакомый. Он обнял город, спрятал каналы, сделал каждый звук дальним. Где-то вдали стоял Титан, огромный и неподвижный, и его рука была поднята к небу — два пальца вытянуты, будто он благословляет море или грозит ему.

Арья не знала, что означает этот жест. Но от него стало не по себе — как от знака, смысл которого забылся, а сила осталась. Она сделала шаг по мостовой, и под подошвой хрустнула соль.

Домой, подумала она, и в этом слове было меньше надежды, чем в любом проклятии. Тогда ветер донёс откуда-то с воды запах снега. Невозможный. Чистый. Северный.

Арья остановилась, будто её держит невидимая рука. Поднесла ладонь ко рту — и замерла.

Её ногти были чистыми. Но вкус крови во рту остался.