Никто не возвращается

В приличных местах ярмарки проводятся осенью, но кто сказал, что Рассветный Дол — приличное место? На западе между ним и обжитыми землями лежала Сосновая Гряда с её хмурыми чащобами, волчьими стаями, шайками разбойников и тайными поселениями еретиков, так и не признавших благодать Света Предвечного. На востоке упирался ледяными шапками в косматые тучи грозный Туманный Хребет, где и того не лучше — орки, тупые каменные великаны, ловкие и коварные скальные коты, а ещё оползни, лавины, внезапные туманы или снегопады и прочие опасности диких гор.

Впрочем, туда мало кто совался, разве что самые отчаянные охотники да проныры, умудрившиеся как-то поладить с орочьими кланами и приторговывавшие с ними по мелочи всякой полезной в хозяйстве всячиной. Золота и драгоценных камней в Рассветном Доле отродясь не добывали, зерна и овощей выращивали — только-только самим прокормиться, и купцы туда наведывались почти исключительно ради охотников — вернее, ради добытых ими за осень и зиму шкур медведей, волков, лис, белок и даже скальных котов (это если уж охотник либо отменный стрелок, либо сказочно везучий тип).

Приезжали торговцы в конце весны или начале лета, когда просыхали дороги, раскисшие от талой воды, и частью скупали шкуры, частью меняли их на дорогое южное масло, белую муку и прочие лакомства. Ещё бабы иногда продавали купцам сушёные грибы и ягоды, если на них был урожай и запаса хватило на всю зиму, да ещё и на весну осталось. А в последнее время один из торгашей повадился скупать толстые и длинные узорчатые носки, которые в Рассветном Доле и за товар-то не считались: таких хоть полуслепая бабка, хоть пятилетняя соплюха навяжет на всю семью и на продажу в придачу — чем ещё бабам зимой заниматься, если не прясть, ткать да вязать? Ну понятно, кроме как ходить за скотиной, топить печь, стирать и стряпать.

С носками этими тётка и послала Еньку в Рыжую Глину, где имелся единственный на весь Рассветный Дол постоялый двор и где жила самая старшая, давно уже замужняя Енькина сестра. Отец с дядькой добытые ими шкурки пока придерживали, ждали других купцов, с заказанными прошлым летом товарами, так что пришлось Еньке прогуляться до Рыжей Глины одному. Нет, идти в одиночку через лес он нисколько не боялся, а вот что облапошат его, одного, без взрослых… Тётка-то велела обменять носки на рапсовое масло, а вот сколько этого масла получалось за дюжину пар? Сама-то бы она поторговалась, понятно, да и вообще… связываться с известной травницей, внучкой той самой Нуты из Болотищ — таких дураков даже среди приезжих не было. Но Енька-то был в глазах любого купца просто глупый мальчишка, неотёсанная деревенщина из медвежьего угла. Такого не обмануть — самому дураком остаться. Одна надежда была уговорить сестрицу пойти с ним, чтобы подсказала, что нынче почём.

Такими мыслями он и терзался, пока крепкие, привычные к долгим пешим переходам ноги легко несли его через Беличий Бор, потом через Кривые Овражки, а там через поля наискосок — и вот она, Рыжая Глина, самое крупное сельцо на землях тёмного колдуна Хризострата, хозяина дракона. Башня Хризострата стояла на одинокой горке почти в центре Рассветного Дола, и по доброй воле в те края не совался никто. Енька тоже близко бы не подходил, но именно в лесочке вокруг башни (к злому колдуну поближе, что ли?) росли отменные мухоморы, в самый раз на растирания, да и съедобных грибов там было сколько унесёшь — собирать-то некому.

Так что он несколько раз наведывался туда чуть ли не ползком, но ни отцу, ни тётке с дядькой, само собой, ни словечком об этом не обмолвился: отец бы без долгих разговоров выпорол, чтобы через задницу дошло, раз словами непонятно, а тётка просто перепугалась бы до смерти, а расстраивать её Енька не хотел. Мало того, что отцова сестра была баба добрая и жалела сиротку, потерявшего мать чуть не сразу после рождения, так она ещё и взялась учить его знахарству, сколько бы отец ни орал, что это бабье дело и нечего ему парня портить. Он-то хотел, чтоб Енька стал охотником, как он сам, как старшие братья, но у младшего совершенно не лежала душа к охоте, а вот про любую травку он, едва глянув, мог сказать, как зовётся, где растёт, от чего лечит и правильно ли собрана. У тётки только самая младшая дочь так же могла, хотя учили вроде бы всех одинаково. Так что тётушка на отца сама наорала, что такого знахаря губить, каким его сын будет — этак Нута в гробу перевернётся. Характер у Златы-травницы был — гроза с градом, уважали её по всему Рассветному Долу весьма, а боялись ещё больше, и отец отступился. Просто рукой махнул: «Живите как знаете». В общем, Енька дома только ночевал, и то не всегда, а в остальное время либо пропадал в лесу, либо помогал тётке готовить мази, настойки и прочие припарки.

Солнце вскарабкалось на небо до самого верха и понемногу начало сползать вниз. В низинках, где ветер потише, до сих пор было сыро — местами чавкало, как в настоящем болоте, и рыжая липкая грязь засасывала так, что иной раз ногу выдёргивало из сапога. На пригорках ощутимо тянуло ветерком с ледников Туманного, но всё равно солнце жарило уже почти по-летнему, и набежавшие облачка Енька встретил с неописуемым облегчением. Проголодался он к полудню не на шутку, по дороге только и съел, что кусок пирога с рыбой, пока отдыхал после Кривых Овражков с их крутыми спусками и не менее крутыми подъёмами, и показавшиеся впереди крыши Рыжей Глины обрадовали его не меньше, чем серенькие комья туч, похожие на клочья нечёсаной шерсти. Он передёрнул плечами, поправляя котомку за спиной, и прибавил шагу, уже не боясь выдохнуться раньше времени.

Какая-никакая часовенка стояла в каждой деревне, но пресветлые братья появлялись там либо по праздникам, либо по делу: обвенчать, имя наречь, отпеть. Настоящий же храм был построен только в Рыжей Глине как в центре местной цивилизации, так что в селе имелась целая площадь перед этим храмом, другой конец которой упирался в полуторасаженный частокол ограды постоялого двора. Вот на этой площади приезжие купцы и ставили свои шатры с товарами на продажу и на обмен. Фламмария бесцеремонно перехватила охотника, явившегося продавать меха, и пока купец тихо клокотал от ярости, с наслаждением рылась в огненно-рыжих лисьих шкурках и серых с жёлтыми подпалинами — волчьих.

— Да брось, — сказала Аурелия. На купца ей было наплевать: если тот посмеет что-то вякнуть против боевого мага, значит, сам виноват — думать же надо, с кем связываешься. Но Фламмария затевала откровенную глупость, и не ткнуть её в эту глупость носом было просто не по-товарищески. — Что ты с ними делать будешь? Их же выделывать, кроить-шить. Ты хоть что-то из этого умеешь? Нет. Стало быть, всё равно пойдёшь к скорняку. И смысл таскать с собой эту кормушку для моли?

Фламмария вздохнула, в последний раз погладила роскошный лисий хвост и признала, что Аурелия права. В обычной своей манере признала, конечно.

— Сволочь ты, Золотце, — сказала она. — Вечно всё настроение испортишь. Ладно, пойдём дальше.

— Пойдём, — согласилась та. — А куда?

— А куда тут ещё можно пойти?

— Э-э… в храм Света Предвечного?

Они переглянулись и заржали. Маги в храме — такого здешние пресветлые братья долго не забудут. Если пустят вообще.

— Нет, правда, — сказала Фламмария, отсмеявшись, — куда ещё тут можно пойти?

— Только обратно в трактир.

— Где темно, тесно, душно, воняет перегаром и прогорклым жиром, и где всё те же рожи, на которые мы вчера весь вечер любовались и ещё всю дорогу до Белых Скал любоваться продолжим?

— А ты чего хочешь? — удивилась Аурелия. — В театр здешний сходить? Давай у хозяина пирогов с собой попросим и завтра прогуляемся по лесу.

— Прогуляемся! — сказала Фламмария с отвращением. — Спасибо, нагулялась уже.

— На лошадях мы бы через перевал никогда не перебрались.

— Знаю. Но как вспомню, ноги до сих пор болят.

— Неженка.

— Деревенщина. Совсем как вон тот хомячок, — она махнула рукой на парнишку, деловито труси́вшего им навстречу. Парнишка был невысокий, плотненький, щекастый. Волос под круглой суконной шапочкой с беличьим хвостиком на затылке не было видно, но Аурелия почему-то подумала, что они у мальчишки соломенного цвета и, как солома же, неукротимо, несгибаемо-прямые. — Опа, — изумлённо сказала вдруг Фламмария, — а мальчик-то маг. Дикий, понятно, не обученный, но маг точно, или я — приличная домохозяйка.

— Маг, — согласилась Аурелия, с лёгким сожалением скользнув взглядом по крепенькой фигурке и раскрасневшимся тугим щекам. — А почему тебя это удивляет? Маги, знаешь ли, не только потомственными бывают.

— Это ты мне рассказываешь? — усмехнулась Фламмария. — Моя матушка, прими Свет Предвечный её душу, была прачкой и до смерти перепугалась, когда я ей воду в корыте чуть ли не вскипятила. Мне, видишь ли, жалко стало, что матушка в ледяной колодезной воде чужое исподнее полощет. Ну, пожалела... а она сперва меня в храм потащила, но пресветлым братьям малолетние ведьмы сто лет не нужны, так что ей какой-то добрый человек подсказал к колдуну меня отвести. Вот и отвела к Гиацинте, а та уже перепродала моему наставнику. Выгодно перепродала, кстати: матушке-то она за меня заплатила всего десять золотых… впрочем, та и и от такого богатства ошалела, побежала проверять, не ведьмы ли мои младшие сестрицы… а с дорогого наставника Гиацинта слупила древний том с рецептами зелий, за который и сотня золотых — дёшево. Очень она расстраивалась, что я боевик в чистом виде и никаких склонностей к алхимии у меня и близко нет.

Аурелия ободряюще коснулась её рукава.

— Я понимаю, — очень мягко сказала она. — Когда тебя продают близкие — это… не радует. Но представь, что ты так и осталась бы с матерью? Стала бы прачкой, вышла бы замуж за какого-нибудь пьяницу…

— А как только он попытался бы меня поучить кулаками, подожгла бы на нём портки, — хмыкнула Фламмария. — Знаю. Я не жалею, Золотце. Просто… а, ладно! Забыли. Пошли просто пройдёмся до околицы, не хочу в трактир.

Гонять обозы через Сосновую Гряду было делом опасным, и охрану купцы нанимали больше похожую на небольшое войско. Так что охранников обозных Енька успел повидать всяких. Среди них порой даже орочьи полукровки попадались, а разок купца охранял тип с острыми ушами и с глазами как вода в лесном озере, но с такой заносчивой мордой, что вот просто плюнуть хотелось. И никак невозможно было взять в толк, чего девки вокруг этого типа вьются, как мухи вокруг коровьей лепёшки? Ну, смазливый, ну, голос такой… как у иволги, но ведь глядит же, как на тараканов, которых просто лень прихлопнуть! А эти дуры… фу, смотреть тошно было.

Но когда он увидел эту парочку, неспешно прогуливающуюся по улице, у него самого аж дыхание перехватило, потому что обе бабы были… были такие… Нет, ни одна даже красивой не была, и годами обе, наверное, в матери Еньке годились, просто от них так и веяло силой. Силищей. Словно махнут рукавами, как та королевна из сказки, да только не озеро с лебедями разольётся, а начнётся буря с ливнем и молниями. Одеты обе были одинаково, в замшевые штаны и в куртки, обшитые какими-то чешуйками, похожими на блюдца из мутного стекла, но за спиной у темноволосой торчал посох с длинным красным кристаллом, и Енька с восторженным ужасом понял, что баба — магик. Колдунья, может, ещё посильнее Хризострата с его ручным драконом. Волосы у неё были гладкие, лежали вокруг непокрытой головы венцом, сверкая какими-то мелкими красными камушками — то ли шпильки, то ли ещё какие-то бабские штучки, чтобы косы уложить, и в глазах стояла безлунная ночь, но почему-то совсем не хотелось её назвать злой ведьмой. Не была она злой, хоть и доброй её назвать язык не поворачивался.

А вот на её спутницу глядя, Енька вспомнил, как напросился со старшим братом к Тролльим Пальцам и, собирая горноцвет, наткнулся на скального кота. Здоровенный кошак, на Енькино счастье, был сыт и валялся на солнце, басовито мурча, точно обычный домашний крысолов. Вставать ему было лень, он даже не зарычал, потому что Енька осторожно, но очень резво сразу же отполз обратно, и кошак только проводил его взглядом, в котором юному травнику отчётливо виделась насмешка. У второй колдовки были такие же жёлтые и круглые, наглые кошачьи глазищи и золотисто-рыжая грива, как у скального кота. И алебарда за не очень-то женскими плечами. И крупные жёлтые камни в серьгах и в перстнях, про которые Енька почему-то сразу подумал, что они там вовсе не для красоты.

Словом, он и сам не понял, откуда в нём столько наглости взялось, но он этой парочке поклонился и даже пробормотал что-то вроде: «Доброго здоровьичка». К его безмерному удивлению, обе кивнули в ответ, и даже вполне себе приветливо. Спрашивать о чём бы то ни было однако у Еньки духу всё-таки не хватило, и он двинулся дальше. Только разок через плечо оглянулся, чтобы убедиться — обе проводили его взглядами. Он невольно прибавил шагу, оправдываясь про себя, что сестрица, пока будет его кормить, выспросит все-все новости и про отца, и про братьев, и про тёткину семью, и вообще как там дела в Болотищах. Так что он может сегодня и не успеть к купцу: тот закрывал свой шатёр сразу, как смеркалось, чтобы никто в потёмках не прихватил чего лишнего. В общем, надо поторапливаться, если он хочет сегодня выполнить тёткино поручение, а завтра опять выйти чуть свет.