Нищий Василий

Москву той зимой завалило снегом. Люди жарко топили печи. В избах глаза слезились от едкого дыма, но холод был страшнее. Однако зимой на прилавках разворачивалось много редкого товара с самых далёких земель. На торг съезжались люди отовсюду: сани лихо неслись по снегу там, где летом проехать было невозможно из-за болот и мошек. Кутаясь в шубы, вопреки морозу народ стягивался к замёрзшему руслу реки, где зимой шёл торг: в низину не спускался пронзительный ветер, вольно гулявший по всем семи холмам Москвы. Меж торговыми рядами босыми ногами по льду и снегу шёл человек в рваной одежде. Удивительным был не только его облик: он то бормотал под нос молитвы, то смеялся, то грозил кому-то пальцем… Несмотря на странное поведение человека, горожане не удивлялись и не сторонились его. На груди у него висела медная верига с оттиском Христа на коленях Богородицы. Казалось, она весила больше, чем тщедушное тельце нищего, и только она удерживала его на Земле, не давая сдуть неосторожному порыву ветра.

Внезапно перед оборванцем остановились ярко расписанные золочёные сани, обитые персидскими коврами. Оттуда выпрыгнули царские слуги. Со словами: «Царь-батюшка желает тебя видеть» нищего с почтением усадили на подушки и повезли в царские хоромы.

Иван Васильевич встретил его в думной комнате радушными словами:

— Здрав буди, Василий!

— Челом бью твоей милости, — сказал Василий, и не думая кланяться.

Царь подал знак, и слуги оставили их наедине.

О чём они говорили, никто не ведает. Из-за закрытых дверей слышен был негромкий голос Василия, который порой прорезали громовые раскаты возмущения царя. Но тихие слова нищего лились, словно окутывая царский голос одеялом, и тот покорно стихал. Порой Василий срывался на внезапный смех, и тогда они смеялись вместе.

Если бы кто-то осмелился заглянуть в этот час в царскую комнату, знатно бы удивился. И царь, и нищий сидели рядом на простой лавке, и были удивительно похожи: юродивый в оборванной одежде, сквозь которую просвечивало почти прозрачное тело, и царь в своей парадной ферязи из персидской тафты. На шее одного болталась тяжёлая верига, у второго — золочёный крест с самоцветами. Но и там, и там сиял лик Спасителя, а лица собеседников были светлы, их взгляды их светились чем-то возвышенным, надмирным.

Когда беседа закончилась, царь сказал:

— Что ж ты в такой мороз нагой ходишь, Василий?

— Сказано в Библии: наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!

Царь повысил голос:

— Гришку сюда! Пусть подаст мою шубу!

За дверью раздался шорох и топот ног. Запыхавшийся Гришка через минуту вбежал в хоромы, неся на вытянутых руках перед собой шубу столь объёмную, что через неё не видел он дороги. Споткнувшись о порог, но всё ж преодолев его, Гришка, по-прежнему держа шубу на вытянутых, трясущихся от напряжения руках, согнулся в поясном поклоне и выпалил:

— Великий государь, твоя шуба!

Иван Грозный накинул шубу на плечи Василия:

— Надень и не мёрзни!

Василий поклонился ему в ноги:

— Спасибо, отец родной! Многая лета тебе и твоим родным! Ибо сказано в Библии: «Истинно говорю: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне».

— Буде, буде… — тепло улыбнулся Иван Васильевич, — ну, с Богом!

Когда нищий ушёл, царь прошёл в опочивальню. Встреченная челядь кланялась в ноги и спешила скрыться с глаз. В опочивальне Иван Грозный кликнул постельничего:

— Переодень меня!

С помощью слуги была снята парадная ферязь, царь облачился во власяницу. Затем он прошёл в Крестовую комнату, встал на колени перед распятиями и начал слезно молиться.