Нить

1

Смерть пришла к нему внезапно и в каком-то обыденном обличии. На счет внезапности, все понятно. Мало кто её ждет и встречает на пороге с букетом цветов. Вся соль в обыденности. Для нас это событие (если смерть можно назвать событием), является чем-то важным. Мы ожидаем какого-то торжественного предзнаменования, прелюдии, предупреждения. Так же думал и Глеб. Ему и в голову не могло прийти, что старуха, вот так вот, походя, махнет косой и вместе с прочими зацепит и его драгоценную голову.

Думал ли он о смерти? Да, и даже довольно часто.

Чаще чем это положено молодому человеку, не достигшему тридцатилетия; странно часто для раздолбая, весельчака, любителя выпивки, травки, девчонок; непростительно часто для прожигателя жизни. Эти думы посещали его в периоды абстиненции, паузы между весельями, томительные минуты ленивого ничего не делания.

Глеб думал о смерти, как о каре за все его прегрешения. Он ее боялся, но, больше всего, он боялся боли и того, что будет после. Больше всего он страшился серой пустоты, забвения, невозможности существовать, думать, хотеть, желать, испытывать удовольствие.

Рай и ад казались сказкой, но, если бы был выбор, (а Глебу, разумеется, пришлось бы выбирать между пустотой и адом), он бы выбрал второе.

Даже варясь в кипящей смоле, можно надеяться на то, что можно что-то изменить, а если даже нет, по крайней мере, можно привыкнуть.

Старуха обманула его ожидания. Она явилась подло без предупреждения и в самый неподходящий момент. Разве можно умереть, когда веселье только набирает обороты; когда ты, чувствуешь, как по твоим жилам плавно растекается блаженная нега; когда твое тело, вдавленное инерцией в спинку кожаного сидения, перемещается со скоростью двести километров в час. Разве можно умереть, когда ты в таком прекрасном настроении, в предвкушении, что тебя ждет танцпол, барная стойка, извивающиеся в свете стробоскопов женские фигурки; разве можно умереть в такой прекрасной компании?

Сжимающий в зубах сигарету, красавчик Вано, довольно улыбаясь, вцепился в баранку и, словно фишки, объезжает летящие по магистрали машины; за спиной на заднем сидении что-то бубнит по телефону Вован; динамики рвет Король и Шут.

«Разбежавшись прыгну со скалы-ы-ы…»

Глеб орет вместе с Горшеневым, не слыша своего срывающегося голоса:

«Вот я был и во-от меня не ста-ала-а…»

В окне трассирующими пулями пролетают обгоняемые машины; от басов сабвуфера подпрыгивают кадыки и внутренности; навстречу несется черное жерло тоннеля.

«И когда об э-этом вдруг узна-аешь ты-ы…»

Ну разве можно умереть на самом пике эмоций, на самом пике жизни, на самом пике песни, не допев финального аккорда.

«Тогда пойме-шь кого ты…»

Все случилось вопреки его представлениям. Никакого предчувствия, никаких предупреждений и знаков свыше, никакой боли и даже криков, просто оборванная песня. Единственное, что мелькнуло в глазах, помимо летящего в лицо оранжевого бака бензовоза, два скрещенных пальца. Худые желтые, синюшные словно куриные лапки, с отросшими загибающимися когтями. Старушечьи пальцы, производящие щелчок.

«Тогда поймешь кого ты…»

Щелк!

Тихо, темно пусто, будто выключили телевизор, где шла новогодняя программа. Концерт окончен!