Нить Мораны

Двадцатый день месяца Травеня.

Утренняя туманная дымка мягким пологом укрыла поле. Прохладный влажный воздух осел на траву каплями росы. На поле было свежо, а солнце только-только начало окрашивать горизонт розовой. Весь мир ещё спал: и птицы не пели, и звери не бродили, и букашки разные ещё не проснулись. Лишь двое не спали, укутавшись в старое потёртое покрывало, чтобы защититься от колючей соломы под спиной.

– Прекрати! – хохотала девица.

На щеках её выступил румянец, а парень ловкими своими пальцами всё продолжал щекотать рёбра подруги через тонкую ткань ночной сорочки.

– Хватит! – умоляла его девушка, пытаясь отпихнуть друга от себя.

Да только не помогло это: вымахал дитина огромный, выше любого деревенского парня на голову, с косым саженем в плечах. Навалился на девушку, улыбался игриво, продолжая беззащитные рёбра щекотать. Целовал открытую шею, коля кожу отросшей бородой.

– Яромир! – возмущённо вскрикнула девушка.

– Что, душа моя? – прекратил он мучить любимую и заглянул в ясно-голубые, словно лесной ручеёк, глаза.

– Не щекочь меня больше, дышать уже нечем.

– Как скажешь, любимая.

Они лежали на стоге соломы, вдыхая кисловатый её запах. Раздетые оба до бесстыдства и влюблённые, как майские коты. Прижимались друг к другу, не стесняясь ни тумана, ни поля пустого, ни тишины утренней. А солнце поднималось всё выше.

– Идти надобно, – сказала девушка.

– Ещё немного, Есенеюшка, – ответил Яромир, зарываясь носом в волосы, заплетённые в косу.

– Матушка проснётся скоро, не найдёт меня в постели, ругаться будет, – предупредила Есенея, а сама лишь сильнее прижалась к мужской груди.

И счастье в ней так и прыгало, так и скакало, вырваться хотело, да светом своим солнце затмить.

– Скоро не надо будет о матушке переживать, – пробормотал Яромир в светлые волосы. – Вот стукнет тебе шестнадцатый год, свататься пойду, моей навеки станешь. И заживём тогда!

Есенея хихикнула, но улыбка на её лице погасла так же быстро, как появилась. Она заглянула в сверкающие зеленью глаза любимого.

– Тревожно мне что-то, Яромир, – пролепетала девушка. – Чувствую, страшное что-то грядёт.

– Свет мой, что тебя тревожит? – нахмурился парень. – Расскажи мне всё, что на душе у тебя.

– Да ближе всё день заветный. Страшно очень. Вдруг ворон чёрный меня выберет?

Есенея сжалась вся, нахмурилась. Обняла себя за плечи, будто мороз её прошиб. Яромир на любимую смотрел, а сердце кровью обливалось. Взял он её ладони хрупкие в свои и осыпал пальцы поцелуями.

– Всё хорошо будет, душа моя. Я тебя в обиду никому не дам.

– Да как хорошо-то? В прошлое лето ворон Маришку выбрал, а она ж только закончила в девках ходить. А до этого Снежу – кузнеца дочь. Обе с обряда не вернулись, как и девки до них. А старшие молчат, ничего не хотят рассказывать.

Яромир опасения возлюбленной понимал: каждое лето в их деревне проводился обряд почтения и задабривания Чернобога, дабы беду отвести, да дань богу выплатить. Ведунья местная, бабка Ведана, склочная и мерзкая старуха, с помощью своего ворона выбирала девушку, которой исполнилось шестнадцать, и которую потом уводили в лес. Взрослые не рассказывали, что происходило во время обряда, но нетрудно было догадаться, что творится на капище ночью в густом лесу. Так девушки в деревне каждый год боялись и молились Макоши, чтобы та их защитила, да только помогало это не всем.

– Слово тебе даю, Есенеюшка, – погладил по щеке любимую Яромир. – Даже если выберет тебя ворон, не позволю я им тебя забрать.

Девушка улыбнулась от слов любимого, лоб её разгладился, а улыбка снова вернулась на прежнее место. Она поцеловала Яромира в щёку и, спрыгнув со стога, подобрала с земли свой сарафан, начав поспешно одеваться.

Солнце уже полностью вышло из-за горизонта, и где-то вдалеке запел петух. Туман рассеялся, и заскрежетали букашки в траве. Ветерок потрепал волосы прохладной рукой. Яромир тоже спустился на колючую траву, подобрал рубаху и быстрым движением оделся. Он ущипнул Есенею за бок, получая в ответ недовольный девичий вскрик, а затем притянул любимую к себе и оставил на макушке её поцелуй.

– Эй, Яромир, помоги бревно дотащить, – махал рукой Добран. – Всё равно тут ходишь, от безделья маешься.

Добран, сын главы деревни, невысокий, но крепкий малый. С густой вьющейся бородой, на свету рыженцой отдающей, да большими голубыми глазами. И как имени своему соответствовал, был человеком добрым, шутливым и никогда в беде не оставлял.

– Куда хоть тащим-то? – поинтересовался Яромир, хватаясь за один из концов бревна.

– Дак куда-куда, к бабке Ведане. Крышу же у неё прорвало после недавнего дождя: латать будем.

Яромир чертыхнулся про себя. Не любил он ведунью, а она не любила его. Вечно ворчала, стоило только заприметить парня глазами, и других подстрекала выгнать его из деревни, приговаривая:

– Пригрели на груди змею подколодную, сироту безродного. Душа у него чернее чёрного. Говорю вам, хапнете вы с ним ещё горя. Гнать взашей его надо и как можно быстрей!

То, что Яромир местным не был, чистая правда. Нашли его в лесу грязного, промёрзшего, сидел на земле, да листочки перебирал, будто не боялся леса, будто частью его был. С того дня четырнадцать лет минуло, и осенью прошлой стукнуло Яромиру семнадцать.

А ворчанья бабки Веданы лишь немногие всерьёз воспринимали. Ведунья хоть знатным лицом в деревне была, но слыла уж больно вредным характером. Да и не верили, что Яромир, выросший буквально на глазах всей деревни, может какой-то вред причинить.

Так, в четыре руки, Яромир с Добраном донесли бревно до дома ведуньи – самого дальнего во всей деревне и самого ветхого. Старуха стояла на крыльце и, завидев парней, изобразила на лице некое подобие улыбки. Она была горбата и скукожена вся. Лицо обвислое, всё в морщинах. Нос большой, а губы тонкие. Глаза её давным-давно потускнели, а волос седой из-под платка чёрного выглядывал. Ведана вообще, кроме чёрного цвета, никакого другого не носила. Даже старожилы деревни не могли припомнить, чтобы она в ярком была.

Парни опустили бревно у крыльца. Яромир глянул на крышу. Прохудилась она вся, рухнула, большую дыру образовав. Да и сам домик покосившийся тоже ремонта требовал.

Бабка Ведана взглянула на приветственно кивнувшего ей Яромира, но вопреки привычке своей промолчала, слова колкого не сказав. Лишь фыркнула презрительно и к Добрану повернулась.

– Гой ты, молодчик мой, спасибо тебе, родной, что помочь вызвался. Уж не знаю я, как бы с дырявой крышей жила. В последнее время гроз всё больше, видимо, злится на что-то Перун-батюшка.

Раздался короткий вороний крик. Сидевший на открытых ставнях чёрнопёрый ворон щёлкал клювом, вертя головой.

– Вот, Черныш тоже со мной согласен, – посмотрела в сторону своей птицы бабка.

– Будем молиться, чтобы злость его поскорее прошла, баб Веда, – улыбнулся Добран. – Я чуть позже инструменты принесу, и к вечеру уже новая крыша у вас будет.

– Спасибо, спасибо тебе большое, голубчик мой. Чтоб я без тебя делала?

– Да ладно вам, баб Веда, – почесал затылок Добран. – Я же не один вам помогаю, вон Яромир тоже всегда помочь готов.

Старуха на имя парня презрительно скривилась, кинула на него грозный взгляд и сплюнула на землю.

– В гробу я видала его помощь. Не должно его быть здесь. Не место ему в нашей деревне. Чую я, поплатимся скоро все, что держим его подле себя, ой как поплатимся.

– Да будет вам, баб Вед, – протянул Добран. – Что ж Яромир вам такого сделал, что вы его так невзлюбили?

– Пока ничего, – пробубнила бабка, – но только пока. А он сделает, и вы тогда помянёте мои слова.

Ковыляя, она зашла обратно в избу. Ворон её, слетев со ставень, залетел в открытую дверь.

Добран вздохнул и добродушно хлопнул Яромира по плечу.

– Ты не слушай, что баба Веда о тебе говорит, к сердцу близко не принимай.

– Да я и не принимаю, – улыбнулся Яромир. – Сдался мне старушечий трёп.

Второй день месяца Червеня.

Рассыпались звёзды на небе, уступили сумерки ночному покрывалу. Туч не было, и яркая луна освещала крыши домов. В бане было тепло, и пахло травами заклинательными: полынью да зверобоем. Свет исходил только от свечей, и в полутьме полукругом сидели девчонки молодые. Одетые в белые сарафаны, с волосами в заплетёнными косы. Лоб каждой украшала повязка обрядная. Сидели девицы, дрожали да переглядывались.

Есенея среди них была и слёзы сдержать пыталась. Страшно было, горько и обидно. Только утром праздник свой праздновала, нежась в объятьях Яромира. Тот пришел рано утром с подарками для неё и отца с матушкой. Поблагодарил родителей за прекрасную дочь и попросил руки любимой. Есенея тогда покраснела вся, как земляника спелая стала. Отец её нахмурился сурово, заворчал на Яромира, но после оплеухи от жены быстро в себя пришёл.

– Прекрати выёживаться, – причитала на мужа Сеяна Радимировна. – Где ты для дочери лучшую партию найдёшь? Яромир у нас и силён, и собой хорош. Мальчик умный, добрый. Прекрати на него пустословить и разрешение на свадьбу своё лучше дай.

После этого долго обсуждали с молодыми свадьбу предстоящую. Все четыре сестры Есенеи тоже к обсуждению подключились, смотря на молодых белой завистью да хихикая в ладони.

Но стоило солнцу закатиться, как бабка Ведана пришла и наказала, что раз исполнилось девочке шестнадцать, то необходимо ей принять участие в выборе для обряда. Родители Есенеи спорить с ведуньей не стали и с тяжелым сердцем отправили дочь на ритуал.

Теперь сидела она в окружении таких же несчастных, страшащихся неизвестного, а бабка Ведана возвышалась над ними с вороном на плече.

– Прекратите трястись, аки мышки трусливые. Одна из вас сегодня великую честь заслужит. Защитою нашей станет, даром богу нашему. Не знали вы до сих пор, так я вам расскажу: проклята деревня наша, проклята богом могущественным, Чернобогом. Коль не будем приносить ему жертву каждое лето, так он нас всех в Пекло отправит. Ворон мой посланец Чернобожий, он и укажет на ту, кто следующей данью станет. Так что сидите смирно да тихо, пока он одну из вас не выберет.

После этих слов вспорхнул ворон и полетел над головами девушек. Те застыли, глаза зажмурили, дышать боялись и молились про себя всем добрым богам, чтобы участь незавидная их избежала. А ворон всё летел и летел, второй круг, третий, четвёртый. Напряжение нарастало. Пламя от свечей подрагивало, и тени на стенах колыхались, как осиновые листья. Недовольно заскрипел половицами банник, у которого ведунья заранее попросила разрешение на ритуал: не нравилось ему, что кто-то в его бане так поздно ночью сидит. Атмосфера гнетущая давила на плечи, прижимала к полу. Сердце бешено в груди колотилось, во рту пересохло, и тело Есенеи вздрагивало каждый раз, когда раздавался над головой взмах крыльев.

И вот, наконец, ворон приземлился. Открыли девушки глаза и, увидев, кого посланник божий выбрал, вздохнули облегчённо. Все, кроме Есенеи. Она одна лишь ревела громко, пока чёрный ворон у неё на коленях сидел.

– Что же, выбор сделан, – сказала бабка Ведана. – Завтра ночью Есенея, Драгомирова дочь, будет отдана Чернобогу в качественней платы за жизнь всей деревни.

И ушла старуха вместе с вороном своим, а девушки остальные стали Есенею успокаивать, слёзы ей утирать, радуясь в душе, что участь её их минула.

Яромир бежал так быстро, как только мог. Лёгкие огнём горели, ноги немели и запутывались. Страх холодной коркой сердце покрыл, затуманил разум, а парень всё бежал, сквозь ветки острые и деревья поваленные. Бежал, стаптывая сапоги свои в труху, всю паутину на одежду собирая. Под ногами хворост и мох трещали. Бежал Яромир, а голове одна лишь мысль билась: «Успеть! Спасти!»

Утром отправили парня на охоту, да с задачей непростой: оленя молодого поймать. Животное Яромир схватил, в деревню принёс, так ему сразу другое поручение дали и так до вечера самого. Начал уже злиться парень, что не дают ему свободы с невестой увидеться. Так и солнце уже к горизонту склонилось. Освободившись, сразу побежал к её дому, а на пороге Сияна Радимировна вместе с мужем сидела и горькими слезами заливалась. Увидев Яромира накинулась на него с упреком, что не смог жених их дочь защитить. А парень хмурился, не понимал ничего и спросил, что с Есенеей случилось. А в груди предчувствие нехорошее расцвело. Выслушав от женщины всю историю, бросился Яромир бежать туда, где должен обряд проходить. Места конкретного он не знал, так как не был ни разу на жертвоприношении, поэтому бежал по лесу, волком испуганным, прислушиваясь ко всем звукам.

И вот, наконец, завидел он меж деревьев свет и помчался в ту сторону. Голоса людские и крик девичий уши резанули. Страх сдавил сердце в ледяных тисках, пальцы рук онемели, а в горле пересохло. Яромир выскочил на поляну, залитую светом от костра. Пламя поднималось высоко в потемневшее небо, искры летели в разные стороны. Вокруг костра полукругом собрались жители деревни. В обрядовых кафтанах и сарафанах, с чёрными повязками на головах. А под самим костром стояла бабка Ведана, склонившись над привязанной к алтарю Есенеей. Девушка плакала навзрыд и молила отпустить её. В глаза собравшимся заглядывала, да только те взгляды свои отводили, хмурились и пристыженно губы прикусывали.

– ...выбрал ворон следующей платой богу Есенею, Драгомирову дочь. Не смеем мы выбор божий оспаривать. Станет Есенея нашей защитой, данью нашей. Пусть жертва её спасёт дом наш общий ещё на год, – вещала ведунья.

– Нет! – взревел Яромир и кинулся вперёд. – Не смейте! Отпустите её! Есенея!

Но не успел он до любимой добежать. Перехватили его мужики, скрутили руки и к земле прижали.

– Яромир! – закричала Есенея. – Яромир, спаси меня!

Парень дёргался в чужих руках, пытаясь вырваться, но ничего не получалось.

– Лесовское отродье, – зашипела на него бабка Ведана, – не должен ты быть здесь, не звал тебя никто. Не смей мешать священному обряду. Сиди смирно, да смотри, пока глаза не вытекут. Так тебе и надо, тёмная душа.

Она снова развернулась к Есенее и взяла с алтаря нож чёрный.

– Нет! Нет! Прошу! Молю вас! – ревела девушка, ничего не видя перед собой из-за слёз, взгляд застилающих.

А Яромир всё пытался выбраться из чужого захвата. Тело его пробрала крупная дрожь, в ушах набатом била кровь. Чувствовал он, как что-то страшное, опасное в груди просыпается. Разум туманился и перед глазами плыло.

– Тебе могущественный Чернобог жертву приносим, тобою выбранную! – говорила старуха, поднимая нож. – Будь же к нам милостив и благосклонен! Не трогай ты души наши! Защити дом наш ещё на год!

Крик Есенеи прервался в тот момент, когда руки ведуньи, сжимающие нож, опустились. Остриё вонзилось в трепыхающееся от страха сердце. Есенея словно рыба открывала рот, но вымолвить ничего не могла. Глаза её округлились. Издала девушка свой последний вздох и скончалась.

– Не-е-е-ет! – зверем заревел Яромир, смотря на бездыханное тело возлюбленной.

Всё тело его онемело, дыхание спёрло. Грозное, первобытное чувство загорелось в его груди ярким огнём. Туман перед глазами пошёл и покинул парня разум. Последнее, что запомнил Яромир из редких вспышек возвращающегося к нему сознания – боль невыносимую, крики людские, запах крови и металлический вкус на языке.