Низкое разрешение

Кто-то называл это движение нейтрально "Цифровыми Луддитами", кто обиднее - "Е-гуанадонты", но между собой —- без лозунгов и транспарантов - они говорили про себя проще: мы хотим вернуть шум.

Шум — это то, что исчезло первым.

До компьютеров мышление человека было неточным, с потерями, с задержками. Ошибки не устранялись — они накапливались, создавая побочные смыслы. Люди что то запоминали, что то забывали, и это формировало их личность. Теперь же память стала внешней, точной, бесшовной. Нейроинтерфейсы, персональные цифровые предсказатели - всё это выровняло когнитивный ландшафт. Все стало слишком ровным.

Я был нейрофизиологом. Я видел это на срезах, на графиках, на медленных провалах ЭЭГ у людей, которые формально были бодрствующими. Их мозг работал эффективнее, но вся эта активность было совершенно полой. Сокращались зоны спонтанной ассоциации. Уменьшался объём эндогенных симуляций. Мы переставали прокручивать мир внутри себя — потому что мир стал всегда доступен снаружи.

Луддиты называли это отупением.

Я называл это оптимизацией.

И именно поэтому я был с ними.

Они не громили серверы. Не сжигали дата-центры. Это было бы бессмысленно — инфраструктура давно стала распределённой, и могла бы пережить даже глобальную термоядерную войну.

Они делали другое.

Они просто отключались.

В частной жизни — никаких вычислительных устройств сложнее старого доброго калькулятора Абак. Никаких персональных ИИ. Никакой внешней памяти. Только простейшие приборы. Аналоговые. Глупые. Неточные.

Государство не запрещало этого. Даже поощряло - как форму культурного многообразия. Люди, добровольно отказавшиеся от цифровых костылей, снижали нагрузку на системы здравоохранения. Они чаще ошибались, чаще болели, чаще умирали — но это было дешевле, для государства. Очереди на посещение врачей для таких людей были очень длинными, время ожидания исчислялось месяцами. Мы были экспериментом с самоуправлением.

Первое, что изменялось без компьютеров, - внутренний диалог.

Люди привыкли к тому, что мысль сразу проверяется. Что сомнение мгновенно корректируется. Что память всегда под рукой. Без всего этого возникала сначала тишина - и она была не медитативной, а тревожной.

Мозг начинал заполнять пустоты сам. Я видел это у себя.

Через неделю после отказа от использования ИИ у меня появились навязчивые образы. Через две - ложные воспоминания. Через месяц - странное ощущение плотности времени, будто каждый день стал толще, тяжелее.

Я стал думать медленнее. Но в этой медлительности появилась глубина. Ошибки не исчезали - они оставались и начинали взаимодействовать между собой. Мысль перестала быть прямой. Она начала ветвиться. Это пугало. Я стал думать, что я это всего лишь результат взаимодействия моих ошибочных выводов.

Луддиты утверждали: Наш человеческий интеллект - это не точность, а избыточность. Не скорость, а задержка. Не ответ, а пауза перед ответом. Компьютеры эту паузу убрали.

Я знал, что они правы. Потому что видел альтернативу.

Люди с постоянной цифровой поддержкой принимали решения быстрее, но хуже в долгой перспективе. Они теряли способность удерживать внутри себя противоречия. Любая неоднозначность немедленно разрешалась внешней цифровой системой. Мозг разучивался терпеть незавершённость. А без незавершённости нет мышления. Есть только реакция.

Через полгода я начал замечать изменения, которые нельзя было объяснить социально. Сны стали длиннее. Более связанными. В них было меньше информации - и больше текстуры. Нейрофизиолог сказал бы: увеличилось время автономной генерации паттернов. Луддит сказал бы: мозг снова начал говорить сам с собой.

И тут появилась проблема. Мы стали неудобны. Люди без компьютеров принимали решения, которые не вписывались в предсказания. Они хуже поддавались моделированию. Их поведение слушком громко шумело. Системы не любили шум.

Нас не запрещали. Нас игнорировали. Алгоритмы перестали учитывать нас в долгосрочных прогнозах. Мы выпадали из экономических моделей. Из транспортных оптимизаций. Из городского планирования. Мы стали статистическим мусором.

И тогда кто-то из разочаровавшихся луддитов задал вопрос, от которого у меня похолодели руки:

— А что, если интеллект — это не преимущество, а ошибка отбора? Если всё, что мы называем сознанием, — это побочный эффект избыточной обработки, которая в конечном итоге невыгодна Человечеству как виду? Что если компьютеры не отупляли человечество, что если они его исправляли.

Через год после моего отказа от цифровых помощников я снова подключился - на время, для исследования. Так я по крайней мере говорил себе. Разница была ощутимой сразу.

Мир снова

стал гладким.

Предсказуемым.

Мысли - короткими.

Эффективными.

И пустыми.

Я понял,

что раньше

не замечал

главного:

ИИ не просто

помогали думать.

Они выбирали,

какие мысли

стоит иметь.

Луддиты мешали этому отбору. Мы сохраняли когнитивные мутации. С точки зрения эволюции — это было расточительно. С точки зрения человечности — необходимо.

Последний отчёт я писал от руки. Это не было требованием движения — просто так было честнее. Бумага не подсказывала формулировок. Не сглаживала противоречия. Каждое слово приходилось катать на языке словно глоток хорошего терпкого вина. Я писал:

“Цифровые технологии не отупляют человека напрямую. Они устраняют необходимость в том, что делает мышление человеческим: медленное сомнение, ошибку, внутренний конфликт. Луддиты не борются с машинами. Они защищают наши человеческие дефекты, наше несовершенство.”

Я знал, что этот текст прочитают алгоритмы. Что они классифицируют его как культурную девиацию, низкоприоритетный шум. И это было правильно.

Шум — последнее убежище сознания.