Но холм хранит безмолвие

*Но холм хранит безмолвие — строка из стихотворения северокорейского поэта Тё Ги Чена «Холм» в пер. А. Гитовича

— Чхон Иль, Чхон Иль! Да где ты, бездельник? — пожилая женщина, на вид лет восьмидесяти, кричит в глубину яблоневого сада, не особенно выбирая направление. Если правнук слышит, он и так придёт, не слышит — не откликнется. Незачем бегать меж стволов, как молодая коза, в надежде, что ноги окажутся быстрее звука. Ведь как гласит поговорка? «Не начинай обед с супа из кимчи». Язык обожжёшь сразу, а рис, может, и вовсе не подадут. Так и будешь ходить, пока не заживёт. Всё надо делать в своё время.

— Чхон Иль, Чхон Иль! Я сейчас улечу без тебя! — заклинание сработало — из кустов красной жимолости вынырнул мальчишка в комбинезоне со здоровенной дырой на колене.

— Хальмани[i], я боялся, ты ругаться будешь…

— Эх ты, — покачала головой бабушка Кан, — такой пустяк, а мы могли опоздать на встречу. И сейчас ещё можем.

— Летим, летим, ба! Только как же дырка-то?

— Нужна она кому, дырка эта, — фыркнула бабушка Кан. — Беспокойство — это твоя судьба[ii].

Воздух этой земли

Летели не так, чтобы долго, но успели почитать книжку, съесть пян-се[iii] с фунчозой[iv] и курицей, поиграть в самхэнши[v] и даже немного поспать. Во всяком случае, Чхон Иль вздремнул, а бабушка Кан, кажется, ни разу не сомкнула глаз, так и сидела, кутаясь в серебряную накидку с цветками гибискуса[vi], вышитыми тонкими серебряными же нитями. Может, она обиделась, что Чхон Иль загадал слово «самолёт»? Да нет, почему бы. Слово как слово. И стихотворение у бабушки Кан получилось хорошим, хотя Чхон Иль подозревал, что стоило бы немного обидеться:

Самоуверенный мальчик
Может добраться до дальних звёзд:
Летать не умеет пока.

— Ещё научусь! — ответил Чхон Иль на подначку.

— «Самоуверенный мальчик», — процитировала своё же творение бабушка Кан, и сказала, что детям пора немного подремать. Сама она смотрела в окно до момента приземления на космодроме.

— Уважаемые пассажиры, наш беспилотный шаттл прибывает на космодром Байконур, — раздался голос пилота-искина, тёплый и мягкий, как пян-се. — Выход на второй терминал, просим вас не забывать вещи в салоне. Включите ваши коммуникационные устройства, сообщите о прибытии встречающим. Выдача багажа — на выходе из терминала. Спасибо за полёт!

Все зашумели, где-то захныкал ребёнок, требуя свой где-то потерянный счастливый ттакчи[vii], у кого-то загудел разряженный дрон-носильщик, и бабушка Кан мягко придержала Чхон Иля в кресле, мол, сиди, подождём.

— Раньше, когда до Байконура летали самолёты, — сказала она правнуку, — было то же самое. Правда тогда аэропорт был в другом городе, а оттуда — больше трёх часов трястись на автобусе по пыльной дороге…

— Автобусе? Но он же на воздушной подушке, как его может трясти?

— И обезьяна падает с дерева, внучек. Сколько лет назад, по-твоему, это было?

— Сто?

Бабушка Кан рассмеялась:

— Почти. Мне было десять лет, как тебе, а значит — семьдесят пять лед назад. Тогда мой отец приехал на Байконур, чтобы улететь оттуда домой. А там ждали его мы с мамой. Вот он удивился и обрадовался!

— Зачем вы его встречали?

— Он хромал — получил ранение в бою, ему было тяжело не только нести вещи, но и ходить. И он очень тосковал по нам. «Ещё три дня в разлуке — это как три года», — так он сказал. Весь путь до Чхонджина мы проделали вместе: и болтали, и смеялись, а мама всё кормила его ттокпоками, которые, как ты знаешь, «даже лучше, чем рис»[viii]. Как было не встретить папу? Я не могла остаться дома и изводить себя ожиданием. Ты же и сам знаешь, что ждать — хуже, чем действовать. И гораздо тяжелее.

— Когда ты оставила меня одного в четыре года — помнишь? — я изрисовал все стены, так мне было скучно. Горами, и птицами, и космическими кораблями…

— Как не помнить! Мне пришлось просить у соседей в аренду роботов-уборщиков, чтобы оттёрли твои художества. Но я честно всё сфотографировала и сохранила.

Бабушка Кан обняла правнука и улыбнулась ему в макушку, а Чхон Иль, хоть и не видел этой улыбки, но почувствовал тёплое дыхание, и понял, что бабушка вовсе на него не сердится. К тому времени в шаттле они остались одни, и настала пора выходить, тем более что глазок над выходом моргал зелёным всё настойчивее. Вещей у них — лёгких на подъём, как птицы, — было всего два рюкзака, да и те полупустые. Закинул на плечо, да пошёл: сначала по мягкому пластику шаттла, потом — по ребристой дорожке трапа, потом — по заботливо подстраивающемуся под сердечный ритм траволатору, дальше, дальше, пока мраморные ступени аэропорта не выпустили путешественников на воздух.

На огромной бетонной столешнице — круглой, гладкой, бесконечной — стояли гиганты космоса, корабли колонистов. Узкие и длинные, с соплами глюонных двигателей, похожими на собранные в пучок гигантские чёрные иглы, они выглядели величественно: металлические жирафы, застывшие по стойке «смирно» и протянувшие к небу внимательные морды.

— Уу-у, — сказал Чхон Иль. Больше сказать было нечего.

Бабушка Кан взяла его за руку и отвела к небольшой группе людей с напряжёнными лицами: они тоже ждали прилёта корабля «Свист»[ix], первого корабля Народной Объединённой республики Корея, который отправился за экспедицией на Энцелад. Что ж, три с половиной года Чхон Иль не видел родителей, и они, наверное, удивятся, когда разглядят, что их встречает не шестилетний карапуз, а вполне взрослый юноша. Ради этого он даже надел три своих медали: за пилотирование подводного дрона, за успехи в металингвистике и маленькую, но очень почётную награду — за совместный проект с русскими школьниками по созданию спутника-монстра, «поедателя космического мусора».

Все ждали молча. Ветер забирался в дюзы и шуршал в них, отражался от литых металлических углов, забирался в рукава и даже попытался отобрать у бабушки Кан серебряную накидку, но ничего не вышло: слабоват ветер Байконура против бабушки. Наконец, высоко-высоко появился огненный мячик, который превратился в шар, увалился за горизонт, снова вынырнул, упал окончательно куда-то в степь и в небо поднялись клубы дыма и пыли. Потом пришёл звук. Группа встречающих терпеливо ждала, и только Чхон Иль переминался с ноги на ногу, готовый бежать навстречу кораблю, да подпрыгивала на месте ещё одна девочка, в таком же оранжевом комбинезоне, только без дыры на колене.

От аэропорт отделились несколько белых медицинских шаттлов — изоляционных боксов — низко, будто не на магнитной подушке, а на собственном пузе, поползли к кораблю. Это Чхон Илю так казалось, на самом деле медики спешили изо всех сил: капитан уведомил их, что при посадке пострадало шесть человек — так бывает, да. Перегрузки, давление, волнение… Даже самые тренированные космонавты, бывает, страдают галлюцинациями и депрессией, сны не снятся и сердце стучит в два раза быстрее. Бывает, бывает. Белые искорки окружили не видимый со смотровой площадки корабль, поклевали его, как чайки клюют упавший из окна кусок хлеба, и направились в другую сторону: к Космическому карантинному центру, над которым развевались флаги Бразилии, Эмиратов, Объединённой Кореи, Китая, а выше всех стоял флаг России — космического флагмана Земли.

— Ба, а мы что, не увидим маму и папу ещё месяц? — огорчённо спросил Чхон Иль. — Вот это вот и всё? Три секунды?

— Увидим, конечно. Сейчас и поедем. Только обнять их у тебя не получится, придётся потерпеть.

…Плотный поток встречающих распался сначала на разноцветные ручейки, потом — на отдельных людей, которые ныряли в белые двери с загорающимися наверху номерами. У семьи Кан был номер 147. И вот: горит!

— Один, четыре, семь! Бабушка, нам сюда! — Чхон Иль буквально вбежал в дверь, за которой обнаружилась небольшая комнатка, где вместо стены стояла плексигласовая перегородка. А за перегородкой — о, счастье! — папа. Такой же, как и три с половиной года назад, просто немного похудевший и потемневший, как дорогое дерево, долго пролежавшее в воде.

— Папа, папа! — закричал Чхон Иль, и забился о стекло, как мотылёк.

— Сынок! — папа Кан встал на колени и прижал обе ладони к стеклу, а Чхон Иль прижал свои, так и вышло, что они будто бы играют в «хлопушки».

— Чхун Сим, родной мой, а где Хоннён? — Чхон Иль не сразу сообразил, что речь идёт о маме, но почему-то сразу догадался, что произошло что-то страшное, чего никогда и никому не исправить. Отец молчал долго, а потом сказал:

— Не уберёг…

Чхон Иль так и замер, не смея вдохнуть даже когда сожжённый в лёгких воздух начал печь его изнутри. Серебряное облако — светлый туман с контурами цветущих гибискусов — опустилось на его плечи. Оно окутало Чхон Иля тонким запахом яблонь и степной пыли, обняло теплом, и когда он окончательно в нём утонул, — пришло понимание. Воздух на крике ворвался в лёгкие, Чхон Иль поперхнулся и закашлялся.

Он плакал.

Вторая на Энцеладе

— Что там, на дворе? Морозец, небось, а? Весна-то когда по календарю?! — заорал рыжий парень с веснушками такими крупными, что казалось, он весь такой — в апельсиновом соке купаный. И стоило только перешагнуть порог шлюзовой камеры — ни секунды не подождал, будто тут и сидел, дожидаясь, пока поисковая партия вернётся в купол. Чхон Иль ткнул весельчака кулаком в плечо, тот даже пошатнулся:

— Через два миллиона лет спроси, отвечу точнее!

— Товарищ главный инженер, а нельзя ли полегче? — рыжий потёр плечо. — Как конь копытом, честное слово.

— Да ты коня-то видел вообще, Маркуц? — ядовито спросила у него девушка с ежиком светлых, почти прозрачных волос, космобиолог станции «Энцелад-БРИКС». — Ты же лунатик, откуда на Луне кони?

— Не «лунатик», а «селенит», Карпова. Се-ле-нит. А про коней могу пояснить: у меня, как у всех инженеров, образное мышление, а значит, — я могу представить себе коня во плоти. И последствия от удара копытом — тоже. Если же говорить о…

— Заканчивайте, коллеги, ваша пикировка не к месту. Напомню, нам до корабля надо ещё неделю как-то продержаться и никого не убить, — темноволосая женщина с нашивкой психолого-медицинской службы закончила отмеривать препараты, и раздавала всем колбочки с лимонно-жёлтым желе — суточную дозу витаминов. Рыжий съел добавку с весёлой гримасой, биолог — вполне равнодушно, два инженера-механика, диагностировавших в дальнем углу купола кристаллы памяти, — автоматически. Чхон Иль покатал желейный шарик языком, раскусил, а потом только проглотил. Кисло. Но хоть какое-то разнообразие за последние полтора года на водорослевом сойленте и концентратах.

— Пойду к остальным, — сообщила врач Витория Лима, обошедшая в конкурсе на право попасть во вторую экспедицию к Сатурну почти тридцать тысяч коллег из шести стран. «Заслуженная победа», — сказал бразильский министр здравоохранения, и так долго жал Витории руку, что чуть не оторвал пальцы. Ещё бы — его племянник сошёл на втором этапе, и высокопоставленный дядя ничего не смог сделать: традиции — традициями, а всепланетный отбор беспристрастен.

— Слушай, доктор Лима, — спросил как-то утром Чхон Иль, — а зачем ты сама делаешь это желе? Простейшая задача, справится и автомат.

— Ответ заключается в самом вопросе, — она выпростала руку из-под головы Чхон Иля, потянулась за бутылочкой воды. — Нам всем надо что-то делать, кроме управления автоматами. Умные купола превратят нас в овощи раньше, чем мы заметим признаки распада личности. Робототехники крутят винтики, а биологи растят кристаллы не потому, что им нечем больше заняться. Не будут работать — перестанут жить. Закон космобиологии.

Чхон Иль отбросил одеяло и встал: он никогда не мог долго оставаться на одном месте — ни в детстве, когда прятался от прабабушки среди ароматных яблоневых стволов, ни в юности — залезая на самые склоны самых крутых холмов без крюков и верёвок. Ни сейчас, посреди огромного ледяного шара, в узкой расселине, укрытой от ветров и всевидящего ока Сатурна. Жажда движения тянула его в приключения. Как и Виторию.

— А помнишь, как тогда ты встречала корабль, и мы познакомились впервые? — Чхон Иль провёл пальцем по полке, на которой стояли пластиковые дубликаты инструкций по пользованию куполом. Пыли не было. Здесь вообще нигде не было пыли, потому что и земли не было, только лёд без конца и края, да гигантские кипящие гейзеры. Один из которых двадцать пять лет назад убил Кан Хоннён.

— Помню. На этом корабле не летел никто из моих друзей и родственников, просто мне нравилось это себе воображать. Я будто бы встречала кого-то, свою сестру-близнеца, даже имя ей придумала — Андресса. Как считаешь, красиво?

— Не знаю.

— А потом я увидела, как ты выходишь из Зала встреч, в таком же, как у меня скафандре, с огромной дырой на колене, в сияющем плаще и с таким убитым видом, что мне захотелось отдать всё на свете, только бы ты улыбнулся.

— И ты отдала мне своего «гагарина»[x]…

— Да. Самую дорогую мне вещь. А потом нашла её в коридоре у входа — ты просто его потерял.

— Прости.

— Я была очень на тебя зла, но не знала, что ты только что узнал о смерти матери. Почему тебе не сообщили по гиперсвязи?

— Отец не хотел, чтобы её оплакали на Земле без него. А ещё боялся, что я — маленький. Если мне сказать, что мамы нет, я её быстро забуду. Если не сказать — буду ждать.

— Это жестоко, Чхон Иль.

— В конечном итоге он был прав…

Экспедиция — называть её «колонией» было рано — изучала Энцелад. Здесь планировалось разбить ледяной «город-сад». Что стало реальным после успешного освоения Арктики, которая уже трещала под трёхмиллионным населением, и готова была поделиться своими полярниками. После того, как продолжительность жизни увеличилась до ста двадцати лет, а возраст прекращения работы стал зависеть только от желания самого человека, «сыны льдов» завалили Роскосмос просьбами о переводе в космофлот. Они рвались осваивать гикеаны — планеты океанического типа, на которых не было ни клочка суши. Они доказывали, что могут годами существовать среди торосов и в морских пучинах. Они вышивали крестиком на глубине четырёхсот метров с помощью манипуляторов нормобарических скафандров, отличались могучим здоровьем и компактным телосложением. Дело оставалось за малым — найти подходящее место для жизни. Точкой отсчёта стал 2056 год, когда учёные подтвердили: Земля готова поделиться со Вселенной своими сыновьями и дочерями.

Вариантов рассматривали всего три, и Планетарный совет подтвердил: Росс-128, Проксима Центавра и спутник Сатурна Энцелад станут основными кандидатами на звание Земли-2.

— Почему не Европа? Мы уже пятьдесят лет бомбардируем её аммиачными бомбами — давление на поверхности увеличилось до 0,2 бар, — глава Космической ассоциации Окситании и Ломбардии Жан Полье был не единственным, кто не поддержал проект по зондированию дальнего космоса, но высказался первым.

— Выберем тогда хотя бы Энцелад: это близко, и у нас есть опыт жизни в мерзлоте.

Рудольф Щедрин, советник дипломатической миссии БРИКС во Франции, хмыкнул. Но этого короткого хмыкания было достаточно, чтобы Полье смешался, покраснел, и, начав что-то лепетать про Наполеона, зимнюю кампанию, окончательно потерялся и сел. Его коллега из Университета Свободной Баварии шепнул:

— Спасибо, Жан, удружил. Надеюсь, что сейчас русские не вспомнят ещё и Бисмарка, отморозившего уши при минус двенадцати градусах.

Совместный российско-индо-китайско-корейско-бразильский проект в итоге набрал больше всего голосов: к марту 2101 должна быть завершена первая, а к октябрю 2124 года — вторая исследовательская миссия на Энцеладе. Сорок два месяца в условиях вечной мерзлоты двадцать человек — по четыре от каждой страны — должны будут дополнить результаты первой миссии. Дневник наблюдений: две с половиной тысячи вопросов в течение месяца, на протяжении всего времени, от каждого участника. Двенадцать с половиной тысяч анализов суммарно. Этого должно было хватить, чтобы отправить экспедиции в четырёхлетнее путешествие — в систему Центавра, и длиной в одиннадцать лет — в созвездие Девы.

— Тем, кто полетит на Росс, тяжеленько придётся, — заметил Щедрин, выключая коммуникатор.

— Успеем воспитать два поколения гравитантов[xi] — лёгких и тяжёлых, — парировал его китайский коллега Минь Цин. — Третье как раз и полетит. У нас в запасе семьдесят лет.

— Вы ставите опыты на людях?

— Нет. Делаем людей… как в русских сказках… богатырями. Много мышц, прочный позвоночник, всё прочное. Правда, пришлось немного поступиться ростом.

— Про евгенику даже и слушать не хочу, — Щедрин посмотрел на Минь Цина с неодобрением.

— Не мыслите плоско, умоляю. Как говорил Председатель Си: «Не нужно прятаться в порту каждый раз, когда сталкиваешься со штормом, это никуда нас не приведёт». У вас — потрясающие работающие исследования в нейромедицине, у нас — прорыв в долголетии, наши друзья из Эмиратов достигли каких-то волшебных показателей в регулировании метаболизма. Достаточно соединить это всё, и мы получим колонистов, которые смогут хотя бы вдохнуть полной грудью, стоя на берегу океана новой Земли. И не сломают себе шею, неудачно повернувшись на подушке.

— Это и на Земле случается.

— Давайте перестанем играть в маджонг, товарищ Щедрин. Вольно цитируя опять же Председателя Си, скажу, что безграничные возможности космоса, полезные для всего человечества, надо взять самим…

— …а не ждать милостей от природы?

— Очень верно сказано! — восхитился Минь Цин. — Вы — автор афоризма?

Щедрин улыбнулся:

— Нет, Иван Мичурин сказал, русский биолог.

— Большого ума человек. Считаю, что таким советом не надо пренебрегать, — дипломаты раскланялись, и буквально на следующий день страны Глобального Юга начали подготовку к первым в истории человечества межпланетным пилотируемым полётам. Российский глюонный двигатель, прошедший стресс-тест в критических ситуациях во время землетрясения на Сахалине и экологической катастрофе у острова Вайгач[xii] был установлен сразу на пяти кораблях: северокорейском «Хвипалам»[xiii], индийском «Чандра»[xiv], китайском «Чжунго децзяоао»[xv], бразильском «Сан Хосе»[xvi] и российском «Гагарин». Последний получил имя в результате всенародного голосования. Глава Роскосмоса Нинель Грекова рвала и метала: в её ведомостях проект проходил под кодовым названием «Хиус»[xvii].

— Нинель Валентиновна, не расстраивайтесь, будут ещё и на нашем космодроме «Хиусы», — усмирял бурю вездесущий Щедрин, на тот момент — уже первый посол в Китайской народной республике. — В конце концов, о проекте «Звезда» мало кто слышал, а он был. Помните, учили по истории? Барминград? Колумб, а? Было, было[xviii]. В итоге родилась российско-китайская колония на спутнике с потрясающе креативным названием «Луна». Забудьте. В конце концов, опять «Юрий Гагарин совершит свой высокий полёт»[xix], ну?

Первым стартовал «Свист», увозящий к Энцеладу первую экспедицию. Через четверть века был готов «Сан Хосе», и кто бы мог подумать, что детское знакомство обернётся долгими неделями счастья: и в космосе, и на крохотном, взятом взаймы у природы ледяном пятачке? День за днём, год за годом исследования дробились на опыты, опыты давали статистику. Потоком в анализатор поступали пробы льда, солёного пара горячих гейзеров, воды «тёмного океана». Второй экспедиции на Энцелад, под началом Ивана Аксельрода, удалось отойти от жилого купола на двадцать километров, и, по сравнению с тремя километрами первой миссии, это был прорыв. В искусственных ледяных кавернах, где температура держалась от трёх до пяти градусов тепла, начали расти колонии холодоустойчивых водорослей и мхов, давая поколения, всё более приспособленные к низким температурам. Сброшенный в область полярных криовулканических факелов терраформер замедлил процесс потери горячих частиц: да, одно из колец Сатурна перестало пополняться материей, зато начала повышаться температура самого спутника. Пока незначительно, но усилились либрации, и это тоже повлияло на климат — сатурнологи прогнозировали появление первой реки вскоре после отлёта миссии «Сан Хосе».

Прогнозы оказались неверными.

Бурные воды Хоннён

В давние времена, когда солнце Эллады равно светило нищему, клянчащему половину обола, и богатому торговцу вином, боги иногда спускались на землю. Стучали деревянными подмётками сандалий по мостовым Дельф и Олимпии, дрались и любили, с равным удовольствием плети интриги и рыбацкие сети. В те дни многим казалось, что стали боги как люди: слабы и глупы. И тогда поднялись против Зевса с его многочисленной роднёй сыновья Геи и двух её мужей — устрашающего Кроноса и бездонного Тартара — гиганты. Огромные, косматые воины, имевшие вместо ног змеиные хвосты, они были неустрашимы в битве.

— Гея, что ты наделала?! — вопрошал будущий пока ещё Громовержец свою бабушку. Та молчала, подняв на божественного внука тусклые, слезящиеся глаза.

— Ты разрушишь всю землю, вздорная! — поддержала супруга Гера. — Чтоб ты провалилась! Наши дети сейчас умирают!

— И на тебя найдётся управа, милая. Порфирион победит вот этого вот шалопая, женится на Гебе, дочери твоей, богине юности, и всё пойдёт правильным путём…

— Умалишённая! — губы Геры дрожали. По её пророчеству выходило, что каждому богу должен сопутствовать полубог-полукровка. Понятное дело, что нести щит Зевса выпало Гераклу, которого от Зевса же и родила мерзавка Алкмена. Но тут уж или жизнь любимой дочери с Порфирионом во веки вечные, или немного потерпеть, а потом отомстить…

В портик ворвался посланец Гермеса, вроде бы именем Автолик:

— Божественные! Афина просит помощи!

— Она в опасности! — взревел Зевс и уже сорвался в бой, но Гера удержала:

— Стой, супруг мой! В бою против гиганта Афине от тебя мало толку. Скажи, смертный, кто держит щит совоокой? — обратилась она к гонцу.

— Не видел точно, но кто-то из героев сопутствует ей.

— Где идёт сражение?

— Повсюду! Афина узнала, что гигант Энкелад поклялся жениться на ней, и воспламенилась от ярости: не утерев пот со лба, гонит пару могучих коней, догоняя бегущего… Слыхал, что у неё сломалось копьё и затупился меч, и Атритона[xx] ломает скалы и бросает их в гиганта.

— Ха! — прокомментировала старуха-Гея.

Боги замерли в долгом раздумье: двенадцать первых гигантов выпустили на каждого из небожителей, пообещав в награду жён и дев Олимпа, ещё полторы сотни разрушали Землю, мстя за пленение титанов. Как склонить чашу весов на свою сторону? И Фемида не знала ответа…

По мраморным ступеням простучали подкованные гвоздями военные крепиды[xxi], и в портике появилась высокая фигура воительницы в шлеме с высоким гребнем, с неизменным копьём:

— Ника![xxii] — вскинул руку в приветственном жесте Зевс. — Дочь! Почему так долго? Почему ты в грязи?

Афина отбросила в сторону залитые кровью доспехи, отёрла грязные руки о плащ:

— Помощи от вас не дождёшься. Надо было вымыть коней[xxiii]. Сама омоюсь как-нибудь потом.

— Чем закончилось? Чем всё закончилось? — зашамкала Гея.

— Этот гинэкопипис[xxiv] надолго похоронен под большим камушком. Я назвала его «Сицилия».

— Убила? — ахнула Гея.

— Нет, прабабушка, — ответила Афина, — как можно? Выбраться он не в силах, но сопит в две дырочки. Продышал целый вулкан[xxv]. Будет ему уроком.

— О, бедный Энкелад, — начала было Гея, но быстро замолчала: в конце концов, самые сильные её сыновья ещё не вступили в битву…

…- А потом Энкелад стал Энцеладом, — закончил рассказ Иван Аксельрод. — Честно, я пытался понять, почему всё-таки это имя, но не преуспел. Хотя если рассматривать орбиту Сатурна как ссылку, логично: вокруг бедняги только камни и пустота.

— А фантазия астрономов, которые назвали все шишки и впадины Энцелада по мотивам «Тысячи и одной ночи»? Я прочитал все восемь книг перед экспедицией, и так ничего и не понял, — пожаловался Олег Маркуц. — Объясните мне, почему мы сидим в «борозде Басра», как Синдбады-мореходы, только без корабля? А как вам ледяной «Багдад»? Или, скажем, «Кашмир»? Однозначно непонятно. Все эти Масруры и Шахразады в этой мрачной пустыне совершенно не к месту, — продолжил он, проткнув нагревательный клапан стаканчика с кофезаменителем. — Здесь, чтобы согреться, надо окунуться в кипяток. Там, чтобы напиться, надо вызвать джинна, который сотворит чудо.

— Вот, видишь, сколько общего, — дружески положил Олегу руку на плечо один из биологов, — поверь, нам этот миф тоже не близок. Но назвали — так назвали, теперь с этим жить.

— Пф, — сказал стаканчик, открывая крышку. В воздухе запахло кофе и свежей мятой: земные флейвористы[xxvi] уверяли, что кофе с мятой вызовут прилив бодрости. И это было ещё не самое дикое сочетание.

— Хорошо, что не подложили капсулы с ароматом «кошка/лилия» или что-то в этом роде, — сказал однажды Чхон Иль. Правда, сказал он это искину, когда заполнял дневник впечатлений, поэтому шутку никто не оценил[xxvii].

В общем, кофе как-то незаметно примирил всех с восточным колоритом, и работа вернулась в прежнее русло: после оценки ледяных проб члены экспедиции разбрелись по закуткам, чтобы надиктовать искину свои заметки. Опоздали двое: болеющий аналитик Арджун Шарма и врач Аньес Обадья, настаивавшая на приёме лекарств. В момент, когда Энцелад чихнул, они оба смотрели в монитор.

Станция завибрировала и издала тонкий стон, как лопающийся стальной трос. Аварийная система задраила люки вовремя: первый и третий жилые купола мгновенно провалились в ледяные трещины океана Энцелада, как в омут канули. Шестеро из двадцати членов экспедиции погибли сразу же — льдины гигантских размеров с острыми как бритва краями рвали и терзали купола лишь первые десять секунд. Потом искорёженные останки медленно опускались — долго по земным меркам, несколько дней, на дно Большого Океана. Зато купола под номерами 2, 4, 5 и 6 остались невредимы.

— Джун! — крикнула Аньес Обадья прежде, чем новый толчок швырнул её в стену. Сломанная рука болталась как у куклы-марионетки. — Джун!

Шарма не откликнулся: в этот момент его нервная система, подключенная к искину станции, работала с предельной нагрузкой — просчитывала, пересчитывала, выдавала парадоксальные варианты, на которые нейросеть не была способна. В такие моменты человеческая часть аналитика уходила в состояние псевдосна. Врач поняла это, и на помощь уже не звала: зажав рукой место перелома, искала глазами безопасное место — кто знает, что будет дальше? Отползая под защиту стерилизатора, она видела, как суетливо переступают восемь ног-лап механической части Шармы — всё, что ниже середины бедра. Тонко настроенная пневматика улавливала малейшие колебания пола и сохраняла баланс верхней, рабочей части. Она знала, что в ближайшие часы никто не придёт: согласно протоколу, застигнутые на месте аварии члены экспедиции обязаны были надеть скафандры высокой защиты и пристегнуться магнитными защёлками к ближайшим ложементам. Ей, однорукой, с этим акробатическим номером было не справиться. Аньес увидела неподалёку несколько металлических прутков-обвязок для зондов — нет, не годятся, слишком тонкие, и просто пристегнула сломанную руку ремнём к телу: лучше, чем ничего, и не так болит при движении. Но даже такая простая операция заняла у ней минут десять. И, справляясь одновременно с болью и упрямой пряжкой, Аньес не заметила, как купол перестало трясти.

— Энни, — услышала она сквозь пелену полуобморока, — ты как?

В огромном скафандре, но с дезактивированным шлемом, Чхон Иль напоминал ребёнка, забравшегося в средневековый доспех.

— Жить буду, — привстала доктор Обадья, опираясь на здоровую руку. — Что произошло?

— Энцелад задышал, — Шарма уже вернулся в свой человеческий разум, и теперь разглядывал карту последних съёмок. — Горячая река, которую мы прогнозировали месяцев через шесть, появилась уже сейчас. Длина русла — тысяча двести километров, ширина устья — пятьдесят. Берёт начала у гейзера Змурруд и тянется строго на юг, с небольшим градусом отклонения. Зонды показывают больше ста восьмидесяти рукавов. Процентов семьдесят замерзают почти у самого истока, но несколько самых крупных пробивают тоннели в толще льда и снова уходят в Большой Океан. Анализ данных говорит, что первые льды начнут движение в течение ближайшего оборота спутника.

— Не может быть, — ахнула Аньес. — У нас всего тридцать часов?

— Примерно, плюс-минус пять, — Шарма поглядел на выкладки. — Или меньше.

— Что с остальными куполами? Все целы? — Чхон Иль включил коммуникатор, но на всех каналах был только белый шум. — Меня кто-то слышит? Иван? Сергей? Алия?

Аналитик откашлялся:

— Слушай, система уже провела самодиагностику. Мы потеряли два купола из шести.

— Нет связи?

— Не только связи. Их нет на поверхности. И пропали сигналы шестерых членов экспедиции, которые, судя по всему, были в момент аварии внутри… Купол номер шесть — разгерметизирован, но на момент аварии он был пуст. Трое из команды поиска тоже не отвечают на вызов, их аварийные маяки не работают, сигнала нет.

— И что? — Чхон Иль будто закаменел внутри: сейчас перечень имён — это просто перечень имён. Утрата ресурса. Проблема, которую предстоит решить, а горевать будем потом.

— Аксельрод. Лима. Маркуц. Пилипенко. Чанг и Хоу. Чжан, Гонсалес и Танвар были в команде поиска, они тоже без связи, говорю же, — Шарма разозлился. Ему было непонятно, почему главный инженер ведёт себя так сухо. Называя фамилии пропавших без вести, он специально выделил Виторию Лиму, но Чхон Иль не моргнул и глазом. Бревно бесчувственное.

— Собери всех остальных в нашем куполе. Проверь запасы дыхсмеси, воды и еды — должно хватить на две недели. Челнок всё равно не сможет забрать нас раньше, — сказал Чхон Иль.

— А по какому праву ты командуешь? — Шарма вплотную подошёл к главному инженеру и приподнялся на своих лапах, нависая над ним. — Ты! Кусок камня!

— После предположительной гибели начальника экспедиции старшим по должности является Чхон Иль, — Аньес немного пришла в себя, вколов в предплечье обезболивающее и терпеливо ждала, пока выпущенные из бокса медицинские наноботы внедрятся под кожу и начнут сращивать кость и мышцы. — Не устраивай мятежа, Арджун. Нам и так сейчас тяжело.

— Кому, может, и тяжело… — шлюзы купола начали открываться один за другим, и в них вдвигались громоздкие фигуры землян в тяжёлых скафандрах для глубокого космоса. Они как раз проходили обкатку, все пять разновидностей: снежные индийские «Нирваны», оранжевые бразильские «Луна», красно-белые китайские и корейские «Правда» и «Справедливость», и российские «Балобаны»[xxviii]. Один, два, три… всего — восемь человек.

— Кого-то не хватает, — отметила доктор Обадья.

— Из нашего купола только Гупта ударилась головой, и мы поместили её в медицинскую капсулу, — сняв шлем скафандра, мотнула копной чёрных кудрей Летисия Гонсалес. Она единственная из девушек-космонавток оставила длинные волосы, а на предложение гигиениста остричь их, сказала:

— Да мне и самой тяжело. Но мама гладит меня по голове и приговаривает: «Моя ты милая», и так хорошо на душе…

Психолог согласился: душевный комфорт важнее, пусть летит так. Но, честно говоря, из-за своих кудрей Летисия потеряла много баллов, почти скатилась на третье место. А всё же удержалась. Было незаметно, что теперь её это радует.

— Итак, это все. Остальные, будем считать, пропали без вести, — подытожил Чхон Иль. — Нам придётся остаться в одном куполе и беречь энергию и кислород. Все научные работы прекращаются, кроме геологоразведки: надо собрать как можно больше данных о сдвигах льда…

— Так что случилось-то?! — не выдержал биолог купола № 3, Сергей.

— Терраформер сработал быстрее, чем мы рассчитывали, — Арджун Шарма щёлкнул пальцами, разворачивая в воздухе голографическую панель — проекцию монитора. — Смотрите, вот здесь и здесь, — он ткнул пальцем, — гейзеры набрали максимальную активность, и горячие воды Большого Океана хлынули на поверхность. И не просто хлынули, а начали прогрызать себе дорогу во льдах. Это первая в истории Энцелада река на поверхности. Проблема в том, что разлив случился намного раньше и был гораздо сильнее прогнозного. Вторая проблема — таяние льдов вызовет сдвиг огромных масс материи: спайку трещин, деформацию расселин. А мы, на беду, как раз в одной из них. Два купола, по нашим данным, ушли под воду. Рассчитывать на то, что они целы и всплывут, не приходится. Один — шестой, технический, непригоден для проживания. Там сейчас, наверное, градусов восемьдесят ниже нуля, и всё, что могло замёрзнуть — замёрзло.

— А остальные? Где остальные? — тихо спросила Летисия.

— Они были в куполах, — Чхон Иль выступил вперед. — Среди них был и Иван, поэтому временно командование экспедицией на себя возьму я. На борту челнока моё командование завершится. Пока не будем горевать о товарищах: они не подают сигналов, но мы не знаем, пропали они или погибли. Но сейчас у нас есть только одиннадцать пар рук…

Аньес кашлянула.

— Да, за исключением доктора Обадья и инженера Гупты. Значит, девять. Будем рассчитывать только на свои силы. Сейчас распределим обязанности…

…Через три часа, когда уцелевшие члены экспедиции спали, а на вахте остались только Чхон Иль и доктор Обадья, Аньес баюкая руку, уже целую, но немилосердно ноющую, спросила:

— Понимаю, что не ко времени, командир, но как мы назовём эту реку? Не вижу ничего восточно-волшебного в её разливе и мерзком характере. А ведь нам как-то надо включить её в отчёт.

— По имени первого человека, который погиб на Энцеладе, — ответил Чхон Иль. Глаза его, обведённые тёмными кругами, смотрели пусто и безжизненно. — Пусть будет так.

Доктор Обадья кивнула, и внесла запись в память искина.

Река, унёсшая жизни шести участников экспедиции «Энцелад-2», отныне называлась «рекой Хоннён».

Миссия «Салют[xxix]»

На холме, продуваемом всеми ветрами ледяного гиганта, надо было установить аварийный маяк. Так случалось даже в 23 веке, густо утыканном вешками искусственного интеллекта и вечными роботами, как морской ёж — иглами. Человек, жаждущий господства над пространством, не видел дальше своего носа, и просчитывал путь в лучшем случае, на пару шагов. Бабушка Кан в этом случае непременно бы сказала: «Не пытайся закрыть всё небо ладонью», а с этим маяком был как раз тот самый случай.

— Они не смогут, — Минь Цин выщелкнул из коробочки «пилюлю долголетия», новую китайскую разработку по реструктуризации стареющих клеток. — Я, коллеги, не пытаюсь уйти от правды. А вы?

— И мы. Но прогнозы российских учёных не столь пессимистичны, — Щедрин протянул руку, намекая на то, что стоило бы и поделиться. Минь Цин со вздохом отсыпал несколько штук серебристых капсул, лёгких, как пух.

— Ваши учёные всегда уповают на мистику «русского духа», — поддержал китайца Раджниш Агурбанапал, молодой, но уже имеющий международную известность физик космоса. — А человек, в среднем своём измерении, слишком хрупок и ненадёжен, — и я не говорю «труслив». Трусов там нет. Но ситуация с рекой Хоннён не поддаётся контролю. Спутники с орбиты Энцелада передают информацию, которую мы можем трактовать однозначно: скоро в трёх местах ледника вокруг станции прорвутся ещё три реки Большого Океана, и возьмут наших космонавтов в кольцо. Вытащить их оттуда мы не сможем. Вот это и есть правда.

— Это только одна сторона правды, — Щедрин взмахом руки развернул экран голограммы: сотни тысяч россиян готовы были оказать любую помощь экспедиции, вплоть до самых фантастических проектов по телепортации разумов. Но среди фантазий были и проекты, уже пошедшие в разработку Роскосмоса: например, химик из Омского кластера предложил формулу топлива, позволяющего челноку долгое время держаться в воздухе — сейчас её тестировали на беспилотных дронах. В городе Камышин заканчивали печатать выплавляемую пластиковую модель спасательной магнитной капсулы: выполненная в металле и космокерамике, она выдерживала подъём на орбиту. Крионики предлагали цикл инъекций для гибернации: тогда члены экспедиции могли ждать корабль и год, и два, при условии, что льды Энцелада не взбунтуются, и не похоронят людей в криосне навеки.

— Видите? — Щедрин разволновался, но дипломатическая выучка давала себя знать. — Земля не готова их потерять. И она их не потеряет.

Бразильская атташе пожала плечами: ей было всё равно, он досиживал последние три дня на этом посту, передавая дела представителю оппозиционной партии. Ту на встречу не пригласили: формально он ещё не вступил в должность. Представительница Объединённой Кореи молча пожала Щедрину руку — она была солидарна с русским. Тем более, что Кан Чхон Иль, герой республики, в глазах всех корейцев стал безупречным сыном своей страны, которая уже третье столетие оправдывала девиз: «Могучая процветающая держава».

— Это всё теории, товарищ Щедрин, — Минь Цин хлопнул в ладоши, закрывая экран. — Будем реалистами.

— Будем, — легко согласился русский посол. — Мы уже оправили спасательную экспедицию на «факеле»: летят герои России, оба понимают, что это их последний полёт. Но экспедицию Энцелада они вытащат.

— Японцы бы вас поняли, — пробурчал Минь Цин.

— Без согласования! — возмущённо всплеснул руками Агурбанапал.

Щедрин молча пожал плечами. Совещание комиссии Планетарного совета по колонизации космоса было завершено: но делегаты разошлись, не прощаясь.

…Поисковая экспедиция не вернулась на базу ни через день, ни через пять. Команда в полном составе, как подозревал Чхон Иль, была затёрта льдами, а, что вероятнее, просто попала в какую-нибудь внезапно разверзшуюся трещину. Аньес на это заметила:

— Легко отделались. В отличие от меня.

Её чёрные глаза ввалились, смуглая кожа посерела от боли — заживление руки пошло не по плану: то ли медицинские наноботы что-то напутали, то ли генетика дала сбой — кость в месте перелома пошла в неконтролируемый рост. Тяжёлая, огромная лапа вытягивала из организма доктора Обадья кальций и фосфор, и она с ужасом диагностировала у себя стремительно развивающийся остеопороз.

— Ещё пара дней, и я уже не смогу подняться в космос. При старте все кости превратятся в гору обломков. Даже череп.

Чхон Илю нечего было ей сказать. Доктор знала, о чем говорит. Утешать и сочувствовать было бесполезно.

— Надо отнять руку, — сказала Аньес. — Мне нужен ассистент.

Шарма молча кивнул. Ему было не привыкать: лишившись в юности обеих ног, вплоть до тазобедренных суставов, он не боялся имплантации.

На Земле тем временем завершали строительство гигантов: «Гагарина», «Гордости Китая» и «Чандры». Самый дальний полёт предстояло совершить индийскому кораблю с малочисленным экипажем, буквально нафаршированному зондами, автономными лабораториями, интеллектуальными роями дронов терраформаторов и банками ДНК. Российско-китайский тандем должен был освоить Проксиму Центавра. Планета замерла в ожидании: впервые человек так близко подобрался к звёздам, впервые он шагнул за пределы орбиты, и не споткнулся. Практически. Строго говоря, и лунная колония, и поселение на Энцеладе сами про себе не могли долго продержаться: без сублимированной еды, воздуха, топлива, медикаментов… Атмосфера — вот, что было самым трудным в этом магнум опус человечества.

— Стоит ли надеяться на успех? — пробормотал Агурбанапал.

— Если не надеяться, не стоило и начинать, — ответил Щедрин.

— Я не про колонизацию. Тут всё понятно. Я не верю в успех спасательной экспедиции на Энцелад. Сами посудите — у нас даже связи нет!

— Связь есть с пилотами миссии «Салют», — представитель России показал траекторию движения факельного корабля-спасателя с двумя космонавтами на борту. Пилоты испытывали чудовищные перегрузки, но регулярно докладывали об успехах в продвижении. До выхода на орбиту Энцелада оставалось всего три дня.

— Но, быть может, на поверхности уже нет никого живого. Мы только зря потратили ресурсы, — сетовал Агурбанапал. Ресурсы его очень беспокоили, потому как Индия в этом проекте выкладывалась полностью, и, честно говоря, уже немного залезла в долги. Премьер-министр долго и пространно рассказывал Агурбанапалу не долее, чем неделю назад, что экономическое состояние страны зависит от его, Агурбанапала, умения экономить.

— Будьте спокойны, коллеги. Ничего не происходит зря. В миссию «Салюта» вложилась половина граждан России. Даже дети. Кто по рублю, кто — по миллиону. Вас это никак не затронет.

— О Вишну! — выдохнул индийский представитель. — Какое облегчение!

Минь Цин усмехнулся. Великий Китай с лёгкостью выдержал бы такое небольшое бремя, но помощь Индии всё равно кстати — не будем выяснять, чья горка риса выше, всё равно каждую из них венчает лишь одно зерно. Таким зерном в миссии «Салют» был китайский пилот Лю Гун Шань, выбранный из тысячи добровольцев: один из двух факельщиков, хотя изначально должны были лететь два российских пилота. Китай и Россия, да. Дракон и Медведь, остальным лучше постоять в стороне.

— Послушайте, коллега, — взял Агурбанапала за локоток Щедрин. — Если бы не ваши разработчики, нам бы не удалось закончить магнитную капсулу в срок. Вы обеспечили успех всех миссии.

«Великий дипломат! — восхитился Минь Цин. — Думает почти как человек Востока».

Тем временем на Энцеладе Чхон Иль пытался сохранять какое-то подобие порядка. Несмотря на внутреннюю дисциплину, люди начали терять надежду, особенно после смерти Аньес. Операция по ампутации руки не принесла желаемых результатов, и даже хуже: поражённые клетки распространились по всему организму, и неконтролируемый рост начался в суставах, позвоночнике и даже черепе. За считанные часы доктор Обадья превратилась в жуткого монстра. Ассистировавший при операции Шарма предложил:

— Морфия?

Но Аньес отказалась от смертельной инъекции и до последнего записывала свои ощущения и симптомы. Не успели проститься с доктором, медицинский модуль принёс новости — Гупта тоже не выжила. Девять человек экспедиции «Энцелад-2» в молчании встретили новый день. Летисия Гонсалес сказала:

— Если нас спасут, я постригусь в монахини.

— А что, ещё остались монастыри? — искренне удивился Шарма. — Я понимаю, наши ашрамы, но это скорее образовательные центры.

— Много, — откликнулась Летисия. — Пойду к сёстрам Марии-Терезии, туда как-то ушла моя двоюродная бабушка. Я помню, как она рассказывала мне о том покое и вечной тишине, которая царит в монастыре…

— Здесь тоже царит покой и вечная тишина, Тисса, — откликнулась Ольга Яцук. — Только выйди из купола — и вот тебе они. Навсегда, навсегда. Никто не потревожит…

…За два часа до сигнала корабля миссии «Салют» купол выпустил Летисию Гонсалес на поверхность Энцелада. Кругом, куда ни глянь, под чёрным небом с яркими звёздами, в сиянии Сатурна, лежали сияющие синие льды. Они громоздились острыми коническими вершинами и застревали в более крупных кубах и параллелепипедах. Расщелины прорывались острыми стрелами пара. Выбрасывая куски льда и струи настоящей воды, в которой со временем обязательно появится жизнь. Летисия видела и чувствовала это великолепие, но страх был сильнее. Она сняла шлем…

…- Сборка магнитной капсулы завершена, — бодрым голосом отрапортовал пилотам-факельщикам искин. Увы, они находились в состоянии искусственной комы, и не могли ответить: по расчётам учёных, по прибытии на расчётную орбиту, жизненные показатели обоих пилотов упали почти до нуля — при таком ускорении продержаться путь от Земли до Сатурна не смог бы ни один белковый организм. К счастью, медицинский модуль успел стабилизировать и Федора Арсентьева, и его китайского коллегу Лю Гун Шаня. Теперь был шанс, что на Земле их вылечат: увы, ни тот, ни другой никогда не смогут пилотировать даже электросамокат. «Такова цена бессмертия», сказал бы гражданин Минь Цин, но, к счастью, его здесь не было.

На борт факельщика поднялись всего восемь участников экспедиции «Энцелад-2». Чхон Иль вышел на связь:

— Земля, Земля, это Энцелад. Мы на борту!..

… В иллюминатор — вот плюс отсутствия атмосферы — был видно, как пробивает льды могучая река Хоннён, а к ней присоединяются другие: река Лима с тысячью притоков, которая впадает в озеро Аксельрода; полноводная Гупта, а рядом с ней — Обадья, которые, сливаясь вместе, впадают в горячий Большой Океан. Вот залив Маркуца — небольшой, в сравнении с озером Аксельрода, что скрывать, но напоминающий своей формой полумесяц. Именно на его берегах вырастет новый город землян — это точно, это уже решено, потому что там самая большая толщина льда. Величайший гейзер на планете назван именем Максима Пилипенко, а двойное озеро с выходом к сети подводных рек — озеро Гонсалес, брата и сестры.

В небе Энцелада — первые облака. Настоящие водяные облака, которые прольются ледяным дождём. Но это пока. Потом дождь станет настоящим, живым, и будет питать сады Эенцелада, которые расцветут, быть может, через целую тысячу лет. Но Чхон Иль верит в это крепко, разглядывая быстро тающие клочки водяного пара. И кто-то, быть может, далёкий правнук Чхон Иля, или кого-то из экспедиции «Энцелад-2», пробежит под яблонями, скрываясь от грозного крика бабушки. Кто знает? Чхон Иль верит в человеческий разум и силу воли, такой вот он: романтик и идеалист. Командир экспедиции оглядывается: все уже спят. Долгие три месяца, если не случится ничего непредвиденного, продлится их путь, включая пересадку на медленный, но более комфортный транспортник. Подумаешь, три месяца! Да и полгода — это вовсе не срок для того, чтобы вновь вдохнуть аромат земной травы, почувствовать под ногами твёрдую почву. «Терпение — добродетель», говаривала бабушка Кан и, как всегда, не ошибалась.

Но перед тем, как пойти в свою подвесную койку — пф, койка в невесомости: два ремня и четыре манжеты! — Чхон Иль оглядывается на иллюминатор ещё раз: там, пробивая льды собственным телом, катит воды мощная, неумолимая река Хоннён. И Чхон Иль, складывая ладони вместе, кланяется:

— До встречи, мама!

Но она не отвечает ничего, бережно сохраняя безмолвие космоса.

[i] Бабуля (кор.)

[ii] Корейская поговорка, дразнилка, аналог русского слова «торопыга».

[iii] Паровые пирожки.

[iv] «Стеклянная» лапша из бобовой муки.

[v] Игроки должны составить трёхстишие, в котором каждое первое слово начинается на соответствующий слог загаданного слова. Надо сказать, у бабушки Кан и впрямь неплохо получилось.

[vi] По-корейски гибискус называется «мугунхва», от слов «вечность» и «цветок», и является символом корейского народа.

[vii] Квадратик из бумаги, древняя, но всё ещё популярная игра, даже в 22 веке. Честное слово.

[viii] Корейцы так и говорят.

[ix] В 2002 году инженеры КНДР назвали так первый северокорейский автомобиль. Название было выбрано в честь стихотворения «Свист» Чо Ги Чхона.

[x] В 2026 году в мире появилась повальная мода на фигурки из литого камня, изображающие первого космонавта Земли — вы, наверное, уже и не помните, и в учебники этот момент не вошёл. Через два года мода прошла, а фигурки обрели коллекционную значимость. Сейчас, через сто лет после этой эпохи, в музеях мира осталось не больше шестидесяти «гагариных».

[xi] Гравитант — человек, физиологически модифицированный для жизни в условиях либо повышенной гравитации (до 1,6 земной), либо повышенной (до 1/6 земной). Запятая и косая черта — такая маленькая деталь, и такая большая разница. К сожалению, гравитанты, вернувшиеся на Землю, могут жить только в специальных компенсирующих куполах. Лёгкие гравитанты предпочитают завершать свой жизненный путь на орбитальных станциях.

[xii] События изложены в книгах «Сахалинская симфония» и «Соната Баренцева моря»

[xiii] Свист (кор.)

[xiv]В честь бога Луны Чандры.

[xv] Гордость Китая (упр. кит.)

[xvi] В честь главного бразильского святого Хосе де Анчиета.

[xvii] Северный ветер (сиб. диал.)

[xviii] Проект строительства на Луне советской станции с полномасштабными жилыми модулями был разработан в 1962–1972 годах для девяти человек, но так и не был осуществлён из-за дороговизны. Были свёрнуты так же разработки по созданию новой сверхтяжелой ракеты-носителя «Вулкан» и аппарата для добычи воды из лунных недр. И его действительно называли и «Звезда», и «Колумб», и — неофициально — «Барминград», по фамилии главного инженера проекта, Владимира Бармина.

[xix] Познания тов. Щедрина в русском фолк-роке ХХ века внушают уважение.

[xx] Один из титулов Афины, «Несокрушимая».

[xxi] Македонские военные сандалии, подбитые гвоздями, были в большом ходу в древнегреческих армиях.

[xxii] Ещё один титул Афины, «Победительница».

[xxiii] Чистая правда. Об этом писал ещё Каллимах, примерно в 280 году до н. э.: «Рук могучих еще никогда не омыла Афина/ Прежде, чем грязь соскрести с конских усталых боков,/Даже и в день, как, доспехи неся, залитые кровью,/ С брани вернулась она, буйство гигантов смирив; / Нет, поначалу она поспешила коней истомленных,/ Отрешив от узды, в водах глубоких омыть/ Океана, и пыль удаляя, и пот, и от пастей,/ Грызших в пылу удила, ярую пену стереть». (пер. С. Аверинцева)

[xxiv] γυναικοπίπης (др.-гр.) — «бабник»

[xxv] Этна.

[xxvi] Флейворист — специалист по запахам.

[xxvii] Мы оценили. Не всякий читал, как Чхон Иль, книгу писателя-фантаста Вадима Шефнера «Лачуга должника».

[xxviii] Балобан — хищная птица семейства. Так уж сложилось, что их именами в России называют скафандры для космоса: «Кречет», «Сапсан», «Орлан».

[xxix] Салюс — бог спасения у римлян