Ночлег у судьбы

Жара стояла такая, что воздух над майским Доном дрожал, как струна. Станица гудела, как растревоженный улей. Сегодня были скачки на приз атамана — главное дело весеннего праздника. На краю поля, у старой меловой горы, толпились конники — от седых ветеранов до желторотых парубков. Среди них, сжимая в потной ладони поводья гнедого скакуна по имени Гром, стоял шестнадцатилетний Георгий Бурнаш.

Георгий не был самым крупным или самым видным из джигитов. Но в его серых, внимательных глазах горел тот самый огонь, который замечали старые казаки: не бесшабашная удаль, а упрямая, собранная воля. Он уже час успокаивал Грома, шепча ему что-то на ухо, пока другие хвастались и смеялись. Конь, чувствительный к настроению хозяина, фыркал, но стоял смирно.

— Бурнаш! Где твой батько? Ставки закрываются! — крикнул распорядитель, проезжая мимо.

Георгий кивнул в сторону возвышения, где силились станичные старшины. Там, возле самого атамана, опершись на резную трость, стоял его отец — Святослав Бурнаш, по прозвищу Ясь. Высокий, с проседью в чёрных как смоль усах, он был похож на каменный утёс среди холмов. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, нашёл сына в толпе и задержался на мгновение. Ни улыбки, ни одобрительного кивка — только короткий, едва заметный взмах руки: «Делай, как учил».

Святослав вынул изо рта свой знаменитый мундштук из буйволового рога с серебряной инкрустацией — предмет его гордости, доставшийся от деда. Положил его на стол перед атаманом.
— Всё, что при мне, да ещё и это, — сказал он звучно, так, чтобы слышали окру́жающие. — Ставлю на своего кровного. На Георгия.

Тихий гул прошел по кругу старшин. Мундштук Яся был легендой станицы. Поставить его — всё равно что поставить на кон часть своей чести. Атаман усмехнулся:
— Охота тебе, Святослав, рисковать фамильной редкостью. Мой Витька с Алой горы — огонь, а не конь.
— Мой сын — вода, что камень точит, — без тени сомнения ответил Бурнаш-старший. — Посмотрим, чья стихия пересилит.

На старте Георгий, услышав об этом, почувствовал, как у него сжалось под ложечкой. Не от страха проиграть, а от груза этого доверия. Оно было неласковым, требовательным, как удар нагайки. Он в последний раз погладил шею Грома.
— Не подведи, брат. Не для меня — для него.

Рог протрубил. Десять всадников, как одна стрела, сорвались с места, подняв за собой тучи пыли и клочья дёрна. Дистанция — три круга по полю с двумя препятствиями: старым плетнём и неглубоким, но коварным оврагом.

Первый круг был разминкой. Лидерство захватил тот самый Витька на вороном скакуне. Георгий шёл в середине, прислушиваясь к дыханию коня, к ритму его бега. Отец учил: «Скачка — не драка. Глупость — рваться с первого вздоха. Чувствуй дистанцию, как чувствуешь биение собственного сердца».

На втором круге, перед плетнём, Георгий пришпорил Грома. Конь, будто ждал этого, рванул вперёд мощным прыжком, обошёл двух соперников и чисто, без суеты, взял барьер. Теперь он был третьим. Витька оглянулся, лицо его исказила усмешка — он был уверен в победе.

И тут Георгий увидел овраг. Витька взял его с разлёта, резко, но его конь на секунду оступился на сыпучем краю, потеряв темп. Этой секунды Георгию хватило. Он не стал прыгать напролом. За миг до препятствия он чуть осадил Грома, выбрал более пологий сход и, почти не сбавляя скорости, будто вода обтекая камень, прошёл траверсом, выйдя на ровное место первым. Это была не грубая сила, а расчётливая ловкость.

Последняя прямая. Рёв толпы. Витька, неистово работая плёткой, настигал. Гром уже фыркал кровавой пеной, но Георгий, припав к его шее, кричал не «гони», а «держи, брат, держи!». Казалось, слышен был стук двух сердец — конского и человеческого — в одном ритме.

Удар копыт о финишную черту. Тишина на мгновение, и потом — взрыв.

— Бурнаш! Георгий Бурнаш наш чемпион!

Георгия, ослепшего от пота и восторга, окружили. Кто-то хлопал по плечу, кто-то кричал что-то на ухо. Но все звуки слились в один гул, пока сквозь толпу не прошёл его отец. Лицо Святослава было непроницаемо, но в уголках глаз лучились глубокие, редко появлявшиеся морщинки — следы улыбки. Он молча подошёл, взял сына, ещё сидящего в седле, под мышки и, с лёгкостью, невероятной для его возраста и стать́и, поднял, высоко взметнув в майское небо. А потом прижал к своей широкой груди, в запахе табака, пота и старой кожи.

— Молодец, сынок, — прозвучало прямо над ухом, глухо и горячо. — Казак.

В этой одной короткой фразе и в этом крепком объятии был весь мир. Все увидели силу их связи — не показной, а суровой и настоящей, как донская степь. Атаман, смеясь, вернул Святославу его мундштук и приложил к нему толстую пачку кредитных билетов — выигрыш был внушительным.