Ночная соната для двоих

Луна висела над старыми крышами, как огромный спелый абрикос, проливая на город молоко своего света. Для людей это была просто очередная весенняя ночь, но для обитателей чердаков и подвалов наступало время древней, как мир, магии.

Ночной Коготь, огромный черный кот с разорванным в боях ухом и глазами цвета расплавленного янтаря, сидел на коньке крыши и смотрел на город.

Ему было шесть лет — солидный возраст для кота, прошедшего сотни схваток, знавшего вкус крови и победы. Он был королём этой территории: от водосточной трубы старого особняка до помойки у круглосуточной пекарни.

Но сегодня даже его, видавшего виды бойца, что-то тревожило.

В воздухе висело нечто большее, чем просто запахи приближающегося лета и жареной рыбы из вентиляции ресторана.

Это был зов. Тонкий, вибрирующий, почти неслышный для грубого человеческого уха, но для Ночного Когтя он звучал громче грома. Зов шёл откуда-то снизу, со стороны старого парка.

Коготь спрыгнул с крыши, бесшумно приземлившись на ржавый козырёк подъезда, а затем на землю. Его тело двигалось как водяной поток: мощное, гибкое, поджарое. Черная шерсть отливала синевой в лунном свете. И Коготь пошёл на зов, не в силах сопротивляться.

В парке, под раскидистой сиренью, на которой уже появились бутоны, сидела Она.

Коготь замер, втягивая воздух широкими ноздрями. Запах был опьяняющим: сладким, дурманящим, густым, как свежие сливки. Это был запах кошки, готовой любить.

Она была белоснежной. Не серой, не дымчатой, а именно белой, как первый снег. Пушистая, с огромными голубыми глазами, в которых отражалась та самая абрикосовая луна.

Коготь видел много кошек, но такая была впервые. В ней чувствовалась порода, нежность, домашний уют и в то же время дикая, необузданная сила, которая и привела ее сюда, прочь из теплой квартиры.

Ее звали Изольда. И она чувствовала это томление уже несколько дней.

Тело ныло, требуя чего-то неизведанного, горячего, грубого.

Хозяева гладили ее, чесали за ушком, кормили деликатесами, но это было не то. Ей нужен был запах свободы, опасности и самца.

И когда этот запах — терпкий, мужской, с нотками дыма и железа — ударил ей в нос, она поняла: он пришёл.

Коготь медленно вышел из тени. Он не спешил. Ритуал требовал времени. Кот сел в нескольких метрах от Изольды, демонстрируя спокойствие и силу.

Изольда повела ухом, чуть повернула голову, стрельнув в него глазом. Она не убежала. Это был знак.

Коготь издал горловой звук: не мяуканье, а скорее низкое урчание, вибрация, которая прошла по земле и отдалась в лапах Изольды. Она ответила ему коротким «мяу», низким и грудным. Диалог начался.

Следующие полчаса были игрой.

Коготь подходил ближе, садился, отворачивался, делая вид, что разглядывает ночную бабочку.

Изольда потягивалась, выгибая спинку и высоко поднимая пушистый хвост трубой, демонстрируя свою готовность и красоту. Ее белая шерсть сияла в темноте, делая ее похожей на призрачную царицу.

Наконец, игра уступила место серьёзным намерениям.

Коготь подошёл вплотную. Их морды разделяли сантиметры. Он втянул носом воздух у ее щеки, коснулся усами ее усов. Это было самое интимное касание, доступное им в мире людей, полном запретов. Обмен запахами, обещаниями.

Затем Коготь начал ухаживать.

Он принялся вылизывать ее. Его шершавый язык прошёлся по лбу Изольды, векам, носу.

Изольда зажмурилась от удовольствия, чувствуя эту грубую, но невероятно приятную ласку. Каждое движение его языка было наполнено нежностью и страстью. Коготь вылизывал ее шею, спускался ниже, к холке. Изольда мурлыкала, как маленький моторчик, запрокинув голову, подставляя горло.

Коготь чувствовал, как под его языком дрожит ее тонкая кожа.

Ее запах стал еще сильнее, еще гуще.

Коготь терял голову. Инстинкты, дремавшие всю зиму, проснулись и требовали действий. Но он сдерживал себя, продолжая ритуал. Он куснул ее за холку — не больно, а скорее призывно. Изольда вздрогнула и тихо пискнула.

Кот обошёл ее, продолжая вылизывать шею, бока, спину, бока.

Его язык скользил по шелковистой шерсти, оставляя влажные дорожки. Изольда тёрлась о его мощные плечи головой, тёрлась щекой о его шею, оставляя на его чёрной шкуре свои пахучие метки. И они сплетались в единое целое, путая шерсть.

Луна поднялась выше и стала меньше, но свет ее по-прежнему заливал поляну. Где-то вдалеке завыла собака, но любовникам не было до нее дела. Существовали только они двое, запах сирени и этот сумасшедший зов крови.

Наконец, прелюдия закончилась. Коготь взобрался на Изольду сзади, придавив ее своим весом к прохладной земле. Его передние лапы сжали ее бока, а зубы сомкнулись на загривке: крепко, но контролируя силу, чтобы не сделать больно. Изольда не сопротивлялась. Она же, наоборот, прогнулась в спине, припадая на передние лапы и высоко поднимая заднюю часть тела, приняла его.

То, что произошло дальше, было древним танцем.

Ритмичные, мощные толчки сотрясали тело Изольды.

Она вскрикивала, но не от боли, а от переполнявших ее ощущений. Мир для неё сузился до его запаха, его тяжести, его жара.

Коготь действовал грубо, как и подобает уличному королю, но в каждом его движении чувствовалась забота о партнёрше. Он рычал, издавая низкие гортанные звуки, которые должны были отпугивать соперников и подбадривать её.

В какой-то момент Изольда не выдержала и взвыла: пронзительно, громко, на весь парк.

Это был крик экстаза, крик самой природы.

Коготь дёрнулся в последнем, самом сильном толчке и замер, тяжело дыша, все еще сжимая ее в своих объятиях.

Несколько минут они лежали неподвижно.

Потом Коготь осторожно разжал зубы и слез с нее. Он тут же принялся вылизывать ее загривок, успокаивая, залечивая воображаемые раны своим шершавым языком.

Изольда, обессиленная и счастливая, прикрыла глаза. Она мурлыкала, и ее мурлыканье сливалось с его урчанием в единую, низкую, вибрирующую мелодию.

Коготь вылизал ее всю, успокоил, привёл в порядок сбившуюся шерсть. Затем лёг рядом, прижавшись к ней своим большим, горячим телом. Изольда положила голову ему на лапу, и они замерли, глядя на луну.

Их роман продлился три дня. Три дня, пока длилась течка у Изольды.

Они почти не расставались.

Днём они прятались в кустах, греясь на солнце, и Коготь сторожил её сон. Ночью они выходили на охоту: он показывал ей свой мир. Мир, где можно украсть рыбу, прогнать пса, забраться на самую высокую крышу и смотреть оттуда на звезды.

Коготь приносил Изольде еду — лучшие куски. Она тёрлась о его морду, благодаря.

Их близость повторялась снова и снова, каждый раз — с той же страстью, с той же нежностью. Они изучили тела друг друга. Коготь знал, что если лизнуть её за ухом, она зажмурится и выгнет шею. Изольда знала, что если провести хвостом по его спине, он довольно заурчит.

Но на четвертый день всё изменилось.

Запах Изольды стал другим. Призыв исчез, уступив место спокойствию. Инстинкты Ночного Когтя больше не требовали близости. Теперь включался другой механизм: механизм заботы о будущем потомстве, но на расстоянии.

Изольда сама почувствовала, что её тянет домой. К теплой батарее, к мягкой подушке, к миске с кормом. Там, в её утробе, уже зарождалась новая жизнь, и она требовала покоя.

Они сидели на крыше в последний раз. Рассвет окрашивал небо в розовый цвет. Коготь смотрел на неё. Изольда смотрела на горизонт, туда, где виднелись её родные окна. Она лизнула его в ухо, коротко, по-дружески. Коготь лизнул её в ответ, в нос.

Потом Изольда встала и, не оглядываясь, пошла к дереву, по которому можно было спуститься вниз. Коготь остался сидеть. Он не провожал её. Таковы законы. Сделав своё дело, самец остаётся один.

Коготь еще долго сидел на крыше, глядя на розовеющее небо.

В его груди боролись два чувства: опустошение и странная, щемящая гордость. Его королевство осталось при нем, но теперь в этом королевстве стало чуточку пусто.

Прошло два месяца.

Ночной Коготь дрался с молодым нахалом, который посмел зайти на его территорию.

Битва была жестокой, и Коготь, хоть и победил, получил глубокую царапину над глазом. Отлёживался он в кустах сирени, там, где когда-то всё началось.

Боль затуманивала сознание. Коготь слизывал кровь с лапы и вдруг уловил знакомый запах. Запах молока, тепла и… её. Он поднял голову и увидел Изольду.

Она выглядела иначе.

Изольда немного располнела, двигалась плавно и осторожно.

А за ней, смешно переваливаясь на нетвёрдых лапках, шли трое крошечных котят.

Один был черный, как смоль, с янтарными глазами. Второй — белоснежный, в мать. А третий — пёстрый, как осенний лист.

Изольда остановилась, увидев Когтя.

Она смотрела на него долгим, спокойным взглядом.

Котята запищали и прижались к её ногам. Коготь замер. Он смотрел на них, на неё, и не верил своим глазам.

Изольда подошла к Когтю. Лизнула его в лоб, прямо над раной.

Он закрыл глаза от этого прикосновения: такого знакомого и такого забытого.

Потом Изольда легла рядом, и котята, повинуясь инстинкту, тут же прильнули к ней, чтобы пососать молока.

Черный котёнок, самый смелый, отлепился от матери и подошёл к Когтю. Котёнок обнюхал огромную лапу и ткнулся в неё крошечным мокрым носом.

Коготь, великий воин, король помойки и гроза собак, не знал, что делать. Он замер, боясь пошевелиться. Но котёнок, не найдя в лапе ничего интересного, зевнул и тут же уснул, свернувшись клубком прямо на ней.

Коготь посмотрел на Изольду. В её голубых глазах стояла тихая радость. Он всё понял. Его задача была не просто в миге страсти. Его задача была в этом моменте: в тепле трёх маленьких комочков, спящих рядом.

Они лежали впятером под кустом сирени, пока солнце не скрылось за крышами. Потом Изольда встала. Пора было возвращаться в тепло дома, к людям. Она собрала котят, подталкивая их носом. Коготь не двинулся с места.

Перед уходом Изольда обернулась. Их взгляды встретились. В них не было обещания новой встречи. Был покой и благодарность.

Изольда ушла, уводя котят. Коготь остался.

Рана больше не болела. Он встал, отряхнулся и побрёл к своей помойке. Жизнь продолжалась. Его королевство ждало его. Но теперь у него было то, чего не было раньше. Было что вспомнить. Было ради чего драться по-настоящему.

Он шел по ночному городу, черный кот с янтарными глазами, и в его груди пела тихая, никому не слышная, кроме него самого, песня.

Песня о любви, которая длилась всего три дня, но оставила след на всю жизнь.

И где-то там, в теплой квартире, белая кошка, свернувшись калачиком вокруг трёх пушистых комочков, видела сны, в которых пахло сиренью и свободой.

А луна всё так же висела над крышами, равнодушная и вечная, освещая путь и тем, кто уходит, и тем, кто остаётся ждать.