Ночь Любви

В зале, где воздух густ от ароматов воска и фруктов, царила тишина. Она не была пустой; это тишина натянутой струны, тишина перед ударом грома.

Фирр, облаченный в парадный доспех глубокого зеленого цвета, сидел неподвижно и прямо. Полированные пластины лат мягко отражали свет свечей, а за окнами уже расцветали огни фейерверков. Он не притронулся к еде, хотя стол ломился от деликатесов, достойных Матери-императрицы. Здесь и тигровые креветки, выложенные на ледяной крошке, и улитки в соусе, чьи раковины блестели, как драгоценные камни, и самое изысканное лакомство — соловьиные язычки в красном виноградном желе.

Но взгляд Фирра, то и дело возвращался к центру стола. Там, на черном бархате скатерти, стояло блюдо из темного обсидиана. Идеально чистое и пока пустое. Оно зияло черной дырой, притягивая его взор и мысли.

– Ты совсем не ешь, любимый, – нарушил молчание низкий, полный сексуальной хрипотцы, голос.

Лилит сидела напротив. На ней платье из тончайшей полупрозрачной ткани, переливающейся, как крылья стрекозы в лучах раннего утра. Оно удачно подчеркивало манящие изгибы прекрасного и сильного тела. Ее глаза, огромные и бездонные, смотрели с выражением, которое Фирр не смог разгадать: там любовь, гордость и что-то таинственное и притягательное, отчего у него перехватывало дыхание, как в первый раз, когда ее встретил.

– Я ненасытен только с тобой, – ответил он с пафосом, вложив всю свою искренность. – Надеюсь, ты достойно оценишь главное блюдо.

И мрачно про себя усмехнулся. Да, главное… Оно скоро будет.

Фирр перевел взгляд на окно. За витражами, изображающими переплетение стеблей и листьев, возвышалась Башня Любви. В лунном свете ее силуэт казался зловещим и странным: два гигантских шпиля, изогнутых под острым углом, тянулись к небу, напоминая воздетые молитвенно руки. Часы на башне показывали без четверти двенадцать. Главный момент его жизни.

– Вспоминаешь этот год? – спросила Лилит, отметив его задумчивый вид.

Она протянула руку через стол и дотронулась до его ладони. Ее пальцы были длинными, изящными, с безупречным маникюром, а хватка – железной. Если возьмет, то уже не отпустит.

– Вспоминаю, как заслужил твой взгляд, дорогая, – выдавил, сглотнув, Фирр. Он всё еще вздрагивал, когда она к нему прикасалась. Охватывающее его возбуждение сводило с ума, но доспехи снимать пока рано.

Перед его мысленным взором всплыли картины этого года. Арена, залитая палящим солнцем. Запах пыли и страха. И много-много соперников.

А Фирр не был в семье самым крупным. Его брат, Громила Брут, был в полтора раза больше и мог перекусить древко копья одним движением челюсти. Брат Вихрь двигался быстрее ветра. А он... он умел видеть и ждать.

Фирр вспомнил тот решающий бой с Брутом. Толпа ревела, требуя крови. Брут вышел в центр – огромный, массивный, в не пробиваемых сталью доспехах. Он рыл землю ногами, готовый рвать и кромсать. Но соперника не было.

Час. Два.

Не прийти на поединок – покрыться позором навечно. Брут начал злиться. Он кричал оскорбления, бил себя в грудь, взывал к небу, требуя возмездия для нечестивца. Толпа начала свистеть. Солнце поднималось всё выше и пекло нещадно, нагревая доспехи гиганта.

Фирр появился, когда Брут перегорел, устав от жары и ярости. Вышел медленно, нарочито лениво, не извиняясь.

– Ты опоздал, ничтожество! – взревел Брут, бросаясь в атаку.

Он вложил в нее всю досаду, гнев, нетерпение. Но в ней не было теперь уважения. Это страшный удар снес бы скалу, но не опытного бойца, который знал себе цену. Паук не гоняется за мухой, а ждет.

«Время – тоже оружие», – говорил Фирру учитель. «Заставь врага ждать, и он начнет сражаться с собой. Его гнев станет твоим союзником, его нетерпение – твоим щитом. Опоздание – это стратегия. Используй ее, оставаясь пустым и холодным. В смертельном бою правил нет. Действуй бесчестно, и победа оправдает тебя».

Брут, вложивший всю силу в удар, был нетерпелив и небрежен. И тогда маленький в сравнении Фирр шагнул в сторону, сделав один точный укол в сочленение.

Брут рухнул. Арена затихла.

А Фирр поднял голову и встретился взглядом с Лилит. В ее глазах читалось восхищение, давая понять, что победил не только в бою. Он выиграл место за новогодним столом, и у них будет дети.

– Мне нравится, что ты улыбаешься, – сказала она, поглаживая его ладонь пальцами. – Вспомнил, скольких убил ради меня?

– Моя любовь, они были недостойны тебя. Я твой без остатка. От такой красоты сводит дух, – сказал Фирр, глядя в глаза. Весь его путь был ради нее.

Лилит подцепила вилкой улиток и довольно зажмурилась. Она счастлива и тоже любит его очень сильно.

– Ты был великолепен, – промурлыкала она с особой вибрацией в голосе, от которых его тело начинало дрожать. – Знаешь, я слышала о тебе и до того боя. Другие... о, они такие предсказуемые. Торопятся, льстят, обещают. Скучные. А ты... ты заставил ждать даже меня. И это так... возбуждающе.

Она отправила улитку в рот и медленно прожевала, наслаждаясь – новогодней атмосферой, едой и особенно им.

– Надеюсь, наши дети унаследуют твой ум, – вдруг сказала она, и ее голос стал серьезным. – Особенно если у нас будет девочка.

Он вздрогнул. Дети. Смысл всего. То, ради чего он живет каждый боец. А уж если появится девочка… Но они так редки…

– Уверен, что нам повезет. Так и будет. Я это знаю.

– Конечно. Мальчики... – Лилит небрежно махнула рукой, и в этом жесте сквозило пренебрежение, которое не стала скрывать, – Вы живете ярко, но быстро, как искры. А девочки... Женщина – это власть, сама вечность, поскольку продолжает себя. Вас даже жаль.

Она подалась вперед, ее глаза засияли влажным блеском.

– Я уже чувствую, какой она будет. Сильной. Грациозной. И смертельно опасной, как я. Как моя мать. Как все мы. Придумай ей имя, любимый. Хочу, чтобы назвал ее ты.

Фирр посмотрел на пустую тарелку, потом на часы. Стрелки неумолимо ползли к двенадцати. Еще десять минут.

– Имя... – он задумался. Ему хотелось оставить после себя что-то красивое. То, что будет звучать, когда не будет его. – Пусть наша дочь будет Мантис.

Лилит на секунду замерла, как пробуя имя на вкус.

– Мантис... – задумчиво повторила она. – Звучит... остро. Как лезвие. Мне нравится. Хорошее имя для будущей Королевы.

– Я уверен, она будет так же прекрасна, как ты, – тихо сказал он. — У нее будет твоя стать. Твоя улыбка. Твои... глаза.

– И твое терпение, – добавила со смехом Лилит. – Твое умение ждать. Это редкий дар для мужчины. Обычно вы так торопитесь... жить. – Ее вздох был полон искренней и материнской жалости.

– Такова наша природа.

– Знаю. Мне уже двадцать, – сказала и помрачнела она, глядя на пламя свечи. – Двадцать циклов, смена лиц, сезонов и два десятка вот таких же ночей. Я видела много. А вы…Вы не видите зиму. Вам не дано.

– Милая, зато мы не умираем от старости, – со смехом подтвердил Фирр, чтобы ее ободрить. – Тоже ведь дар.

– Да. Возможно, – неохотно согласилась Лилит.

– Мы светим ярко, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. –Разве это не прекрасно? Сгореть в огне любви, вместо того чтобы тлеть?

Она посмотрела на него с уважением.

– Я так счастлива, что ты есть у меня... – она осеклась.

Часы на Башне Любви издали первый, предупреждающий щелчок. Механизм сработал. До полуночи оставалось всего пять минут.

Лилит встала. Ее большая, величественная тень упала на стол, накрыв собой и яства, и пустую тарелку, и его самого.

– Время пришло! – изменившимся голосом сказала она. Исчезла игривость, в нем теперь Древний, мощный, непреодолимый. – Иди же ко мне. Я хочу тебя. Без остатка. Всего.

Фирр встал и сбросил доспехи. Без них он был еще меньше, но во взгляде читались страсть, уверенность, сила, что покорили когда-то Лилит. Ноги казались ватными, но он заставил себя выпрямиться. Бросил взгляд на свое отражение в оконном стекле и шагнул ей навстречу.

– Я готов, – сказал он, чувствуя, что будто горит изнутри.

Лилит не повела его в спальню, решив отдаться ему прямо здесь. Их мир сжался до размеров залитого лунным светом стола. Им его хватит.

Одним резким движением она смахнула всё лишнее. Хрустальные бокалы разлетелись со звоном, похожие на смех, вино плеснуло на скатерть будто жертвенной кровью. Осталось только черное обсидиановое блюдо в центре. Пустое и ждущее.

Она легла на стол, выгнув спинку так, что позвоночник натянулся, как лук. Задрала платье, открыв длинные, идеально гладкие ноги, и властно притянула к себе.

– Ну давай, – выдохнула жарко Лилит. – Возьми же своё.

Его руки дрожали, когда коснулся ее. Ее тело звало, пылало под ним, как раскаленная печь. И он готов был войти, как и все мужчины в окрестных домах. Те, кому повезло.

Первый удар часов на Башне Любви разорвал тишину.

БОМММ.

Звук оглушил, ворвавшись упругой, плотной волной. Лили приглашающе раздвинула ноги, и как только Фирр подался вперед, сомкнула за ним, поймав, как в капкан. Они соединились, но это проникновение не было нежным. Скорее, столкновением двух неистовых и мощных стихий.

Лилит обхватила за плечи, и ее пальцы – острые и сильные – впились в его спину, оставляя глубокие борозды. Боль смешалась с наслаждением в резких и мощных толчках.

БОМММ. Второй удар.

Она двигалась под ним с хищной грацией, навязывая нужный ей ритм. Ее дыхание было теплым и частым, с запахом мускуса, который так его возбуждал. Но вела она, а не он.

БОМММ. Третий удар.

– Ну же, сильнее... – прошипела она, куснув за плечо. – Ждать больше не надо! Покажи, как любишь меня!

Этот крик подстегнул, и Фирр удвоил усилия, не жалея уже ни себя, ни ее. Их тела сгорали в пламени страсти, и он будто стоял в центре шторма. И этот бездонный, бушующий океан звали Лилит.

БОМММ. Четвертый удар.

Ритм только рос. От сквозняка свечи дрожали, отбрасывая тени на стену, где те сплетались и бились в яростном танце, напоминая схватку зверей. Фирр чувствовал, что каждая мышца напряжена до предела. Он отдавал всё, что имел.

БОМММ. Пятый удар.

Лилит запрокинула голову, и из ее горла вырвался стон, похожий на стрекот. Обхватив его спину, ее ноги беспощадно сжимали, и Фирр хотел быть раздавленным ими. Хотел стать частью ее. Он сам поднес себя на этот алтарь.

БОМММ. Шестой удар.

Мир исчез. Больше не было зала, стола и свечей. В пульсирующей тьме светились зеленым глаза. И Фирр будто в нихл исчез, переливаясь точно в священный сосуд.

БОМММ. Седьмой удар.

– Да! Да! – простонала она. Ее голос вибрировал где-то глубоко в его голове. – Я люблю тебя! Ты – огонь!

БОМММ. Восьмой удар.

Фирр замер на границе перед последней волной. Инстинкт, древний, как вселенная, заставил в этот острый, сладостный миг замереть. Он словно ключ, отпиравший ворота, готовые распахнуться ему.

БОМММ. Девятый удар.

Лилит впилась взглядом, как запоминая лицо. В нем абсолютная, всепоглощающая любовь, что пожирала его. И Фирр ей раскрылся, отпуская себя.

БОМММ. Десятый удар.

Пик.

Его выгнуло дугой. Крик застрял в горле, порвав связки. Взрыв сверхновой в паху. Он изливался в нее в сладостных судорогах, в последнем потоке чистой энергии, отдав уже всё. И опустошенный, выжатый, обмяк, тяжело и хрипло дыша.

Абсолютное, звенящее счастье затопило его. Он любил и был любимым. Миссия выполнена. Нет ничего, что мог бы сделать еще.

БОМММ. Одиннадцатый удар.

Лилит медленно выдохнула, и ее тело расслабилось и отпустило его. Капкан раскрылся. Она подняла руку и нежно провела ладонью ему по его щеке.

– Как ты хорош... – прошептала она с нежностью и восхищением. – Ты самый лучший. Мой сладкий.

Фирр улыбнулся. Слабо, блаженно, как ребенок во сне. Он хотел ответить, сказать, что любит ее больше, чем жизнь. Но не было сил пошевелить языком. Поэтому просто смотрел ей в глаза, утонув в их зеленом сиянии.

БОМММ. Двенадцатый удар.

Время замерло. Ее рука, гладя, скользнула под затылок. Нежно, почти невесомо. А потом фасетчатые глаза благодарно моргнули, и руки-ножницы щелкнули, прижимая его голову к жвалам.

ХРУСТЬ.

Звук был влажным и очень коротким. Как будто откусили сочное яблоко. А Фирр всё еще слышал: «как ты хорош…»

Тело дернулось в последних конвульсиях и обмякло в ее железных объятиях. Но голова больше не была его частью. На ней так и застыла блаженная улыбка абсолютного счастья. В глазах богомола не было боли – лишь обожание

Лилит осторожно, с величайшим почтением положила его голову на блюдо в центре стола. Теперь не пустое. Села, поправила платье, прикрывая хитин.

Еще один год. Еще одна жизнь.

Взяв салфетку, она вытерла жвалы и посмотрела на блюдо. Вздохнула. Смахнула слезу и ткнула в голову вилкой.

Наступил Новый год.