Ночь откровений

В отделении полицииэтогонебольшого голландского города, пахло дешёвым кофе и стерильной пеной для мытья полов. «Обезьянник» — так полицейские называли камеру временного содержания — выглядел на удивление современно: пластиковые панели песочного цвета, камера видеонаблюдения под потолком, мягкие скамьи без острых углов, кнопка вызова дежурного. Даже унитаз без крышки, но зато с подогревом сиденья.

Семь человек. Шесть девушек. Один парень.

Девушки разместились кто как мог: двое на левой скамье, трое на правой, одна на полу, поджав ноги по-турецки. Парень сидел в углу, ближе к двери, и старался не дышать громко. На вид — двадцать два, может, двадцать три. Худой, тёмные волосы падают на глаза, под глазами круги. Одет в чёрную толстовку с капюшоном и потёртые джинсы. Кроссовки грязные. Пальцы рук он сцепил в замок и сжимал так, что побелели костяшки.

Девушки молчали. Это было странное молчание: не испуганное, не злое, а скорее усталое. Они знали, что их отпустят. Максимум штраф. В Нидерландах проституция легальна, но работать на улице без разрешения нельзя. Их взяли во время вечернего рейда: трое в красном квартале соседнего города, ещё двое у заправки на трассе, одна в парке у вокзала. Обычная история. Утром следователь составит протокол, возьмёт объяснения, и они разойдутся кто куда.

Но парень... парень был лишним.

— Что, соглядатая подсадили? — прошептала блондинка с ярко-розовыми прядями. По акценту полька.

— Скорее всего, — ответила ей брюнетка в короткой кожаной юбке. Румынка. — Чтобы мы при нём ничего не сказали.

— А что мы можем сказать? — вмешалась третья, рыжая, с веснушками и большими руками. Украинка. — Что работаем? Они и так знают.

— Не знают, откуда мы приехали, — тихо сказала четвёртая, смуглая, с родинкой над губой. Болгарка. — И сколько платим сутенёру.

— Тсс, — сделала знак пятая, самая старшая, лет под тридцать. Лицо спокойное, ухоженное. С виду русская. — Не при нём.

Парень не поднимал глаз.

Прошло два часа. Дежурный полицейский заглянул в глазок, убедился, что никто не дебоширит, и ушёл пить чай. Тогда блондинка — Аня, двадцать три года, Краков — подсела к румынке Елене и зашептала прямо в ухо:

— Давай его накажем.

— За что? — не поняла Елена.

— Да, хотя бы, за его взгляд.Он смотрит на нас как на экспонаты. Давай расскажем всё. Вслух. Пусть послушает. Пусть попробует потом смотреть на женщину.

— А если он правда не полицейский?

— Ещё хуже. Значит, просто мужик, которому интересно, как проститутки в клетке сидят.

Елена улыбнулась. Улыбка у неё была кривая, одна сторона выше другой, но от этого не менее красивая.

— Ладно, — сказала она громко, так, чтобы слышали все. — Анька, давай ты первая. Как ты начала?

И тогда началось.