Ночь писателя

Писатель был особенно мрачен в тот вечер. Выглядел он под стать своему душевному состоянию: несколько сальные тёмные волосы были растрёпаны, локоны клочьями торчали в разные стороны. Иногда могло показаться, что писатель намеренно вырывал клочья волос, когда был не в духе — всё могло быть. Его карие выцветшие, а потому почти что чёрные глаза были двумя бездонными колодцами необъяснимой и необъятной печали и смотрели в одну точку вот уже четверть часа. Губы были иссохшими и тонкими, зубы не выделялись красотой и белизной, ногти были выстрижены только на больших и указательных пальцах, чтобы удобнее было писать; на остальных же ногти были длинными и чертовски грязными. Нездоровая, бледная кожа туго обтягивала скелет писателя: он зачастую недоедал и обходится несколькими кружками чая, парой чашек кофе либо стаканом воды; полезную пищу он ел крайне редко. Из всего этого следовало, что писатель не следил ни за своим здоровьем, ни за своим внешним видом (хотя зачем за ним следить, когда живёшь в одиночестве?).

Жил писатель в отдельном домике, обстановка которого была необнадёживающей: вся мебель, кроме кровати, была покрыта слоем пыли и пятнами старой грязи; на полу валялся мусор: фантики, упаковки от чего-либо, но чаще всего — списанные ручки и куски бумаги — исписанной, но брошенной. Вещей особо у писателя не было, пусть и совсем нищим его назвать было нельзя. Однако интерьер говорил об обратном: давным-давно остановившиеся часы, старые запылившиеся книги классиков на полках шкафа, слезшие со стен обои да и просто банальное отсутствие чего-то диковинного, того, что в первую очередь бросалось бы в глаза редкому гостью.

Особое внимание хотелось бы уделить личному месту писателя. Писал он за большим столом, который был сплошь покрыт чернильными пятнами и какой-то старой, давно забытой грязью, которая стала новым узором на однотонной поверхности дерева. Но то была не беда, ибо стол был завален разного рода блокнотами, тетрадями или просто бумагами разных форматов. Какие-то были ещё пусты и невинно белы, но некоторые уже оставили на себе след письма: жалкие попытки писателя написать что-то дельное. Писал он, как было видно по бумагам, самыми разными почерками: зачастую буквы были средней величины и чуть наклонены вправо, но иногда они то уменьшались, то увеличивались, шли то прямо, то с наклоном в разные стороны. Выделялись завитушки-петли букв «д» и «у», которые иногда (в особенности, если стояли в конце слова или предложения) словно перечёркивали резкой линией половину листа. Ручки — оружие всякого опытного писателя — валялись в количестве половины десятка с левой стороны стола (писатель был правшой, но ручки по обыкновению клал слева). Сидел он на табурете и всё время ёрзал и менял позы: то сядет по-турецки, то одну ногу положит под себя, а вторую опустит, то сядет нормально, но сгорбится и весь скрючится. Бывало, писатель от безнадёжности ложился на стол и либо думал о чём-то тяжком, либо даже засыпал, но засыпал не всегда нарочно.

Собственно, спал писатель мало — о том свидетельствовали синие круги под словно пропитанными кровью глазами — его всё время мучила бессонница: то заснёт под утро, то встанет, не успев толком поспать. Таблетки он никогда не принимал, а потому в полной мере страдал и от бессонницы, и от развившейся хронической мигрени. Болел он часто, и в такие моменты выглядел жалким-жалким, но всё равно не выпивал лекарств, а просто спал и думал, что скоро умрёт (к смерти писатель относился довольно равнодушно и принимал её как начало новой вечной жизни). Хотя он думал об этом последние лет пять, но всё никак не умирал. Да и зачем — ему было всего лишь двадцать два года.

В тот дивный вечер писатель вновь сидел на табурете, задумчиво грызя колпачок от ручки и пустым взглядом правого глаза (левый в тот вечер болел, а потому был закрыт) рассматривал случайную точку в серой стене. Мрак уж давно окутал город, небо почернело, и в ответ ему загорелись сотни огней большого города и одна-единственная свеча писателя. Окно над столом было приоткрыто, и в помещение врывался прохладный осенний ветер, который заставлял колебаться беспомощный огонёк свечи и пытался сдуть на пол верхние листы кип. Писателя в очередной раз передёрнуло от холода, но окно он не закрыл.

Только когда по телу его пробежали мурашки, а волосы невольно встали дыбом, он лениво потянулся к форточке и захлопнул её, создав тем самым лишний поток ветра. Свеча не выдержала и потухла.

В комнате сгустилась тьма, но писатель ничуть не смутился и не испугался. На минуту закрыв глаза и наслаждаясь тишиной и покоем, он сел обратно за стол. Потом лениво нащупал ручку ящика и потянул на себя. Там обычно лежали спички для таких случаев. Но писатель никак не смог отыскать заветного коробка, а потому вынужден был в полном смятении и недоумении отправиться на кухню.

Минут пять спустя спички были найдены. Писатель вернулся в комнату, однако почувствовал… Что-то почувствовал, но что — выразить никак не мог. Словно воздух стал более тяжёлым и вязким.

«Ерунда, это оттого, что я закрыл окно. Просто стало теплее и менее свежее», — утешит он себя.

Однако уже у стола по спине его вновь пробежали мурашки, но даже не от холода, а от страха: на писателя словно кто-то смотрел из темноты, так и пронизывая ледяным взглядом.

«Спать больше надо», — вновь оправдался он и чиркнул спичкой. Потом второй, третий. И только на четвёртый раз в кромешной темноте вспыхнул наконец огонёк.

Писатель зажёг свечу и спустя миг едва не упал на пол от ужаса: на второй, более старом и скрипучем табурете за тем же столом, кто-то неподвижно сидел. Очертания складывались в мужчину, который пристально смотрел на писателя и не моргал. Тот протёр глаза, подумав, что ему это мерещится от бессонницы, но видение никуда не исчезло. Наоборот, даже задвигалось и заговорило:

— Здравствуй, друг мой.

Голос незваного гостя был тих, хрипл, зловещ.

— Здравствуйте, — ответил писатель неуверенно, заикаясь.

— Не стоит бояться меня. Коль зла мне не причинят, я сам ничего не сделаю. А такс как мне и не могут его причинить, то всё зависит от моего настроения и желания. А сейчас я не хочу.

— Кто вы? — неуверенно спросил хозяин дома.

— Как бы вам сказать, чтобы вы поверили? — задумчиво произнесло видение. — Я дух, а сегодня вечером — ваш психолог и муза.

— Мне не нужен психолог! — почти воскликнул писатель, а потом подумал: — «Или нужен? С такими-то кошмарами…»

— Как ваше имя? — продолжил неизвестный.

— Виктор Иванов. А вас как величать?

— Аббадон. На сегодняшнюю ночь я — ваш психолог и по-совместительству ваша муза, — терпеливо повторил он словно робот. Мышцы его грубого, чуть морщинистого лица не двигались, а чёрные глаза не моргали и не отводили взгляда с писателя.

Витя был несколько растерян. Откуда взялся этот Аббадон? Почему у него такое странное имя? И почему думает, что послужит решению его великих проблем?

— Я уже на опыте: позади у меня немало схожих с тобой писак, — словно прочитав его мысли, сказал вдруг дух, не дрогнув при этом ни одним мускулом: двигался только рот, даже глаза не шевелились и не моргали. — Всяким я являлся в разных образах: в коих хотел я, и в коих хотели те, кто желал меня видеть. Я приходил только к тем, кто стоял на краю пред бездной. Но не все падали — многие взлетали.

— Вас знали? Если хотели видеть, значит, откуда-то знали.

— Я имею в виду желание на подсознательном уровне. У тебя же в голове каша, но есть и то самое желание. Позволь, я помогу тебе. В чём твоя проблема?

Писатель опустил взгляд, чтобы не видеть устрашающую фигуру Аббадона, но он всё равно чувствовал на себе тяжёлый холодный взгляд гостя. Попытался задуматься: а можно ли ему вообще доверять? А вдруг ещё в психушку положит?

— Не бойтесь, сам я не тронул никого, — подал голос Аббадон. — После моих услуг писатели сами меняли свои судьбы, как в лучшую, так и в худшую сторону, и это зависело только от них.

Витя едва не разозлился. Как ему удаётся читать его мысли?! И тут до него дошло: вдруг это не дух и даже не какой-то вор, а просто его фантазии? Писатель давно не спал, жил в полном одиночестве, утопая в творческой суете, поэтому запросто мог сойти с ума. В любом случае, он по-прежнему чувствовал себя собой, обычным и вменяемым, поэтому чего ему стоило поговорить с собственной шизофренией? Может, действительно полегчает. Хотя кто знает, что чувствуют больные психическими расстройствами?..

— Пусть будет так. — Голос Аббадона оставался мерным, успокаивающим и спокойным и уже не казался устрашающим и неведомым.

— И… мне просто рассказать вам о своих проблемах? — наивно спросил Виктор.

— Говори обо всём, о чём пожелаешь. А тебе есть о чём выговориться. Я выслушаю и помогу советом.

Писатель вздохнул. «Что ж, пора начинать», — подумал он и начал:

— Понимаете ли… Можно ли вас называть доктор? Доктор Аббадон? Просто как-то неудобно…

— Зовите, как хотите, — улыбнулся дух. Но улыбка была какой-то натянутой и фальшивой, а потому смахивала скорее на ухмылку.

— Так вот, дело в том, что я по природе писатель. Нет, я не считаю себя талантливым мастером, да и книги я ни одной дельной не написал… Но вся проблема в том, что в моей голове, — Витя постучал по макушке кулаком, точнее, лишь костяшками пальцев, — мысли мне спать не дают. Меня преследуют какие-то мудрости, цитаты, глубокие смыслы жизни и философия мира. В моей черепной коробке то, что не снилось всем философам-мыслителям на свете. И я, как человек разумный и желающий донести свою мысль до народа (или просто избавиться скорее от надоевших идей), вот уже начиная с подросткового возраста пишу книги. Точнее, то, что я называю книгами.

После этих слов писатель встал, подошёл к шкафу и открыл его. Внутри, на трёх полках, стопками стояли запылившиеся толстые блокноты, у каждого из которых было нацарапано название на обложке.

Аббадон не встал: просто повернул голову в сторону собеседника и сказал:

— Похвально. У вас, я смотрю, набита рука. Разрешите взять почитать что-нибудь из этого?

— О, пишу-то я много. Но то ли? Всё это ерунда…

Витя топнул ногой и скинул на пол несколько верхних блокнотов. Пара из них открылась, показав гостю страницы, исписанные косым почерком.

— Я пишу не то. Я не могу выразить все эти мысли в дрянной башке и отобразить их на бумаге. Что-то вроде творческой импотенции…

— А кто сказал вам, что ваши произведения — ерунда? У вас были читатели?

— Нет, и слава Богу, — ответил писатель. — Я сам вижу, невооружённым глазом, что всё это — позорная дрянь.

— Ну-ну, зачем же вы так относитесь к плодам своего же труда? — Голос Аббадона стал на тон заботливее. — Кто знает, может, у вас прекраснейшие книги.

Витя раздосадовано покачал головой и сел на место, даже не посмотрев на упавшие блокноты.

— У меня нет ни одной законченной работы. Пусть идеи и смыслы мои хороши, они не доведены до минимального совершенства. Сколько бы я ни писал, оно не становится лучше. В голове всё выглядит идеально, но почему-то всё это не отображается на бумаге.

— Раз вы работаете над собой, значит, становится, — подбодрил дух. — Вы много пишете?

— Да, почти всё свободное время, а его у меня предостаточно. Работа у меня нетрудная, пусть и зарплата маленькая — мне, в любом случае, хватает на еду, воду и крышу. А потому я много и пишу. В сумме у меня где-то пятьдесят работ, но, скорее всего, уже больше.

Зрачки Аббадона расширились от удивления.

— И неужели ни одну из этих работ не видел свет? Ни одна не принесла вам хоть малейшей известности?

— Увы, — только и сказал Витя.

— Но у вас ведь есть родственники и друзья?

Писатель горько вздохнул и сказал:

— Родители погибли ещё несколько лет назад. А друзей нет: я никому не нужен. Кто и был — всё бросили меня.

— Примите мои соболезнования. Но что касается друзей… Ведь должен быть хоть один человек, который дорожит вами.

— У меня такого нет. Последние годы я живу в полном одиночестве.

— Мне вас очень жаль, — печальным голосом сказал дух. — Судьба у вас незавидная.

Витя лишь вздохнул и продолжил:

— Писательство помогает мне отвлечься от этого мира и уйти в мир собственных фантазий, где я — Бог и вершитель судеб. Но ещё бы я был нормальным писателем… В голове — всё, на деле — ничего. И ведь мне эти мысли не дают покоя, они всегда со мной.

— О, проблема, но проблема решаемая, — начал Аббадон. — Я встречал и не таких.

Писатель вдруг изменился в лице, словно его посетили какие-то новые мысли.

— Скажите, а у вас есть… братья? И сколько их у вас? Они помогают таким душевно людям, как я?

— Думаю, нет смысла это обсуждать. — Голос гостя стал вдруг более резким и острым. — Я ничего вам не скажу на эту тему, ибо вам данная информация попросту без надобности. Но давайте к вашей проблеме.

— Просто знаете, на самом деле вы не первый, кто пришёл ко мне, — заговорщицким шёпотом сказал вдруг Витя.

На лице Аббадона на миг нарисовалась удивление, но ответил он всё так же невозмутимо:

— У меня немало, скажем так, сородичей. Я поражён, что тебя уже навещали. Обычно к таким как ты прихожу именно я…

— Не сказал бы, что это ваш сородич. Скорее моя собственная фантазия.

Сам писатель подумал вдруг, что и дух — тоже его воображение, но вслух сказал:

— Это юная девушка. Я дал ей собственное имя, но не назову его вам. Она всегда рядом со мной, особенно когда мне грустно и одиноко. Она ест со мной, спит со мной, гуляет со мной…

Вите было тяжело продолжать, потому что в горле его сразу же застрял ком, а потому любое сказанное им слово могло вызвать водопады слёз.

Аббадон всё с тем же невозмутимым голосом сказал:

— Не переживайте, если вам трудно об этом говорить — не говорите. Мне нет надобности до её имени — оно не столь важно — поэтому оставьте её у сердца. Но скажите: сейчас она тоже с вами? И насколько она реалистична?

Писатель замотал головой и выдавил:

— Нет, сейчас она чуть глубже в памяти. Но она ещё вернётся, скорее всего, уже утром. Она не осязаема, но я чувствую в ней отдельного человека. Не вижу чёткого лица, но вижу чёткие эмоции и черты характера…

После этих слов Витя задрал голову к потолку: теперь он едва сдерживался, чтобы не расплакаться. Духу сыграло это на руку; он сказал:

— Не бойтесь плакать — это полезно. Куда больнее сдерживаться. Не стесняйтесь. — А сам задумался. Аббадон уже понял, что писателя действительно взяла шизофрения, раз его спутница жила в его сознании и не являлась подобной духу. Выходит, он опоздал, и писателю уж ничто не поможет. Но Аббадон решил не сдаваться: та ночь показалась ему слишком прекрасной, чтобы отступать или принимать поражение.

Прошло несколько минут. Всё это время Витя плакал, закрывая лицо руками и, кажется, пытаясь остановится, но от этого становилось только хуже: он громко всхлипывал и давился, глаза покраснели, лицо опухло.

Дух всё это время смиренно сидел на табурете, сам смотрел куда-то в пустоту и о чём-то думал, при этом осторожно похлопывая писателя по плечу и ничего не говоря.

Наконец, когда тот более или менее выплакался, высморкался и даже немного выпрямился, Аббадон сказал:

— Теперь вам лучше. Вы высказались, пустили слезу — то были первые ступени нашей терапии. Сейчас я дам вам несколько советов. Вы готовы их слушать?

Витя кивнул. Он взял платок и высморкался последний раз, грязным рукавом утёр слёзы и уставился на гостя. Тот тоже выпрямился, готовясь, после чего начал:

— Итак, Виктор Иванов, мне ясна ваша позиция. И тут в первую очередь я бы вам посоветовал отдохнуть, как бы банально это ни звучало. Съездите куда-нибудь, прогуляйтесь по городу в то или иное время либо просто примите горячую ванну — всё, что пожелаете нужным. Очистите голову от ненужных мыслей, не думайте ни о ваших работах, ни о философии. Хотя бы постарайтесь не думать или делать это поменьше.

Писатель уже строчил эти слова в одной тонкой тетрадке старой синей ручкой, но успевал за Аббадоном.

— Да и в принципе не сидите много дома, гуляйте хоть немного, но каждый день и постоянно проветривайте помещение. Впусти сюда ветер жизни, ветер перемен… И запомните: никогда не сидите под сквозняком, ибо это дурно влияет и на здоровье, и на мысли. Ну и не помешала бы москитная сетка: комары под ухом летом — та ещё неприятность. Но это уже мелочи. Ещё обязательно восстановите режим. Не сидите вы допоздна, не вставайте рано, если не выспались. Прошу вас, спите по семь часов обязательно, и именно ночью. Не голодайте: по вам я вижу, что вы надоедаете. Главное: завтрак. Ну и обед с ужином желательны в немалом объёме. Но никогда не морите себя. Ещё пейте много, ведь вода дарует жизнь всему живому и неживому и очень полезна. И ни в коем случае не злоупотребляйте кофе. Перейдите на чай с мятой.

Витя продолжал писать, кивал и говорил что-то вроде: «Хорошо», «Да-да, я вас понял».

— На спорте не настаиваю, но настаиваю на здоровом образе жизни. Вы даже не представляете, насколько это полезно для вашей-то головы и творчества в целом, — всё твердил дух. — Ещё не менее важное: ищите единомышленников, начинающих писателей. Пусть вас ни в коем случае не смущает, что некоторые младше и опытнее: ведь то вам же на руку. Они могут дать вам дельные советы письма, может быть, найдут вашу проблему жизненной и помогут её решить вам окончательно. Ищите читателей, хоть каких: аудитория, пусть небольшая, — это всегда хорошо. Особенно для вас. Преодолевайте одиночество и рвитесь в люди: одинокие писатели никому не нужны. А вам нужно общество.

— Пожалуй, вы правы.

— Что касается вашей спутницы… Как бы больно это ни звучало, но постарайтесь не думать и о ней. Забудьте. Отпустите. Она вам не муза и тормозит ваше творческое развитие.

— Вы правда так считаете? — разочарованно спросил писатель.

— Да. Уж поверьте, это будет верным решением. Зажгите две свечи вместо одной, и тени станет меньше. Но сначала потушите ту, что освещает только прошлое. Ну, ещё не пишите через силу. Вы пишите, чтобы забыть. Пишите, чтобы помнить — хотя бы себя. Пишите, когда понимаете, что у вас действительно есть силы, желание и идеи. Ваши слова как птицы в клетке — откройте её; если они не вернутся — ничего страшного. Бумага, как и глаза — зеркало вашей души, а не могила ваших тщетных попыток. Перестаньте хоронить то, что должно жить. Ещё попробуйте писать под негромкую музыку: некоторым это помогает. Отвлекает от лишних мыслей и приободряет. Но здесь на ваш вкус. И помните: у вас ещё всё впереди. Помните, сколько лет классики писали свои шедевры и сколько им было лет, когда их работы становились знаменитыми.

— Бывало, что некоторые уже умирали.

— Ну, с вами такого не произойдёт. Я уверен. Что ж, на этом думаю, пока всё.

— Уже? — удивился Витя. — Эх, спасибо вам огромное за помощь. Сколько я должен вам?

Аббадон невольно рассмеялся хриплым голосом, и только тогда писатель заметил, что табурет, на котором гость всё это время сидел, ни разу не скрипнул.

— Право, не стоит. Мне не нужны деньги, ни копейки.

— А вы скажете, кто вы такой? Как оказались в моём доме?

— Простым смертным, увы, это неведомо, — резко посерьёзнел дух. — Для вас не имеет значения, кто я. Я помог вам и готов буду вам помогать; не причинил вам вреда и не собираюсь причинять вам вреда. Просто считайте меня вашей музой.

— А вы ещё вернётесь?

— Надеюсь, что нет, и вы сами прекрасно справитесь со всеми вашими проблемами. Но если останется что-то ещё, я обязательно навещу вас, не оставлю в беде.

— Спасибо вам большое, — повторил писатель. — Я сделаю всё, как вы сказали.

— Вот и славно.

Аббадон встал с табурета и подобрал с пола один из блокнотов.

— Идите поспите. Я пока почитаю.

Писатель вначале неуверенно поднялся, всё ещё боясь, кем может оказаться незваный гость, но всё равно подошёл к кровати и лёг.

Дух тем временем сел обратно на своё место и принялся читать.

Около пяти часов утра Аббадон положил блокнот, оставив в нём пометку чёрными чернилами: «Чувствуется потенциал. Пишите, развивайтесь, помните мои слова».

Когда писатель проснулся, его дом снова был пустым и безжизненным. Входная дверь была по-прежнему заперта, а окно — лишь немного приоткрыто. Через него в помещение сочился чистый утренний свет солнца. Витя подумал, что Аббадон, верно, растворился в воздухе, исчез — в общем, так же непонятно, как и появился.

Он подошёл к столу, за которым они сидели несколько часов назад. Ничего не изменилось, словно всё это был лишь сон писателя. Но на столе, средь кучи других бумаг, он обнаружил блокнот — тот, который точно до этого лежал в шкафу. Витя открыл его, пролистал и на последней странице прочитал слова, которых точно не было раньше: «Чувствуется потенциал. Пишите, развивайтесь, помните мои слова».