Ночь после рождества

1. За что, Вакула, за що?

Ну получил же ты всё, кузнец. И царские черевички, и кралечку Оксану, и вечную славу благочестивого хозяина. А я вот сижу на перепутье, гоняю вихрем пепел да прилежно думаю: за что, Вакула?

Помню ту ночь, как напала на меня лунная хандра. Дело же не в злобе, работа у меня такая — чуть напакостить, чуть тоски в сердце подбросить. Взял я месяц, припрятал в карман, думаю: ну пусть помаются люди, пусть твой Чуб с отцом Оксаны впотьмах поблуждают.

А ты что? Ты меня, как крысюка, за хвост да и прижал! И не просто прижал, а оседлал, обманул. Летали мы с тобой, летели на моей чёртовой спине не куда-нибудь, а в самую столицу, в Питербурх. И кому в голову могло прийти, что из-за женской обуви настоящая история повернёт не туда!

Атамана Головатого, самого Антона Андреевича, от его государственных дум отвлёк! У человека дело сурьёзное — судьбу всего Черноморского войска решал, новые земли для казаков выпрашивал, чтобы награду за службу получить, на новых берегах поселиться. А тут ты со своим: «Черевички царицыны, самые что ни на есть щегольские!»

И ради этой прихоти, Вакула, всё и завертелось. Мечтал Головатый для войска тёплый Крым, у моря, где и рыбы вдоволь, и земли тучные. А из-за нашей суматохи, из-за твоего упрямства да моего легкомыслия, вышло у них в итоге не совсем то. Да, на Кубань поехали, к морю тому же, да только не в Крым, а… ну, скажем так, почти в Сочи!

Светлейший Потёмкин и рад стараться, ему Крым самому надобен, ему флот.

Климат, конечно, тоже ничего, но история-то пошла по-другому, парубки мои запорожские. В Сочи жить, надо прикуп знать. И в этом, выходит, и моя вина есть. Не уследил, увлёкся.

А дома-то что? Дома — Солоха. Соломия Трофимовна, красавица, умница, женщина весёлого нрава, вдова. С кем ей, скажи, коротать вечера? С дьяком, что только о страхе божьем толкует? С Чубом, который и сам не разберёт, где у него кабак, а где хата? А со мной — дружила!

Мы с ней ёлку наряжали. Звёздами. Месяцем. Да, с неба! А что? Мы ведь не навсегда, мы аккуратно, вернули бы после святок. А ты — мешок, Вакула! Я, между прочим, в нём Рождество встретил. Такой чести не каждый чёрт удостаивается, трясця твоей мате... ой, простите, дражайшая Солоха!

И ведь как всё закончилось? Ты вернулся героем. И черевички эти злополучные Оксане вручил, и на мне же, грешном, крест нательный выковал — самый обидный сувенир на мою память. А теперь иконы пишешь, в церкви меня же уродом на стене изображаешь на потеху всем. Хвост мне, между прочим, кривой нарисовал. Я его сто лет выпрямлял!

И скажи мне теперь, сидя у печи со своей гордячкой: за що?

За то, что я — чёрт? Так я профессию не выбирал.

За то, что помог тебе сказку сделать былью? Хороша благодарность, до сих пор на непогоду ноет. Без меня и истории бы твоей не было.

Или за то, что когда кузнец берётся за молот, а художник — за кисть, то чёрту всегда достаются либо рога в тисках, либо хвост на фреске — вечно кривой, на посмешище.

Эх… Пойду, что ли, гляну ещё раз на ту икону в Диканьке. Может, хоть в профиль я там буду смотреться получше. Хотя… вряд ли. Обида, Вакула, она, как ржавчина, — наскребёшь, а след всё равно остаётся. На века.

Да перерисуй ты этот штопор, наконец! Я ж тебе не поросёнок!

За что?!..

Наливай.

Будьмо! Ух, чёрт, знатная горилка... дякую, Оксаночка.

Пить вредно.

2. Отповедь

Ага, вылез, нечистый! Слышал я твои вздохи под окном. Ну что, опять на свою кривую рожу на фреске жалуешься? Сядь да слушай, пока я тебя маслом святым не обмазал для долговечности!

«За что, да за що?» — скулишь. Да так, для порядка! Чтоб знал, с кем шутки шутить. Месяц украл — я тебя мешком. К Оксане лез — я тебя в столицу. По-моему, по-братски, без обид. А ты до сих пор, как та обиженная хмара, по небу шныряешь.

Про Головатого — это ты сильно загнул, братец! Как будто это я, а не ты, светлейшего Потемкина за полу дёргал, когда тот карты с императрицей раскладывал. Антон Андреевич — мужик с головой, сам пять таких, как ты, вокруг пальца обвёл бы. Да и Кубань — что плохого? Море, горы, виноград… Теперь всяк в Сочи отдыхать рвётся, а твои казаки там с самого начала жили, родники им одним известные знали. Может, тебе за это спасибо сказать надо? А?

А про Солоху — вообще молчи! А то как разгребу тебя кистью по стене — мало не покажется. Она тебе, между прочим, прошлой зимой вареников с вишней передать велела, когда ты под окном моего Ваньки (внука её, не помнишь?) морозом узоры рисовал. Говорит: «Это тому, кривоногому, он у нас хоть и бес, но свой, домашний». Вот тебе и дружба! А ты ей — звёзды с неба. Непорядок.

Ты думаешь, я не знаю, что ты моего коня на водопое пугал, чтобы он меня в сугроб скинул? Знаю! А ты небось забыл, как я тебе в том самом Петербурге у царских конюшен горчицы в ноздри намазал, чтобы ты чихал да с иноземными жокеями не здоровался? Помнишь? Вот то-то же!

Так что нечего тут «обида-ржавчина». Иди сюда, давай с тобой, как в старые времена, только без полётов. У меня тут в мастерской горилка припасена — не царская, конечно, своя, диканьская, но огонь в ней — что надо. Выпьем за твой кривой хвост, который я так и не выправил, и за мои старые кости, которые до сих пор ломит из-за той твоей скачки верхом.

И на икону не смотри так кисло. Это ж не карикатура, а… портрет приятеля. На вечную память. Ну, будешь себя хорошо вести — в следующий раз ангелочком нарисую. С твоими рожками. Будь здоров, бесёнок!

3. Шукаю мужа... и чёрта

(Поздний вечер. Сарай-кузня Вакулы. В горне тлеют угли, освещая фигуры Вакулы и Чёрта, сидящих на опрокинутом корыте. Между ними — глиняный кувшин. Внезапно дверь с скрипом распахивается. В проёме, освещённая фонарём, стоит Оксана. Руки в боки. Тишина. Ненадолго.)

Оксана: А-а-а! Вот где мои соколы ясные засели! Весь дом на уши поставлен, я по всем сугробам, а они… (Входит, хлопает дверью.) Угу. Совет да любовь. Прямо как в старину. Только раньше по небу летали, а теперь по тёмным углам пьянствуют. Давай, рассказывай, чортяка полосатый, ты его на что на этот раз подбил? На звёзды с неба опять зарился? А ты, кузнец, чего молчишь? Язык к челюсти присох?

Чёрт (ёжась и пытаясь придать себе достоинства): Солнечная Оксаночко, мы тут, между прочим, о высоком… о вечном…

Оксана: О вечной своей глупости, я бачу! Иди сюда, повернись до поцелуя! (Чёрт нехотя подставляет щёку, по которой и получает звонкую пощёчину) Не с тобой! С мужем своим говорю! Вакула! Ты в кого такого красавчика на стене церковной намалевал, а сам в саже, как тот домовик?

(Вакула, поперхнувшись, пытается встать, но Оксана уже рядом, смахивает сажу с его плеча.)

Оксана (обращаясь уже к обоим, но с разной интонацией): А ну-ка, вспомним, как оно было! Той ночью перед Рождеством. Этот (кивает на Чёрта) — месяц стащил, дурость сделал. А этот (тычет пальцем в Вакулу) — вместо того, чтобы мне, невесте, объяснение с предложением или хоть серёжку новую выковать, возьми да и сгинь куда попало! На край света! На твоей же, окаянной, спине!

Чёрт (оживляясь): Точно! А я вон…

Оксана (обрывает): Молчи! Ты — инструмент в его упрямых руках был. И оба вы — дурни. Один — потому что ради женских черевичек через весь свет скакал. Другой — потому что позволил себя под седло подвести и ещё в историю государственную вляпаться. Из-за вас, олухов, я тут одна с матушкой твоей Соломией ревела в три ручья! Она — за сына, я — за жениха! А вы — у царицы черевички примеряли!

(Пауза. Вакула виновато опускает голову. Чёрт пытается сделать невинное лицо.)

Оксана (голос смягчается, но суровость остаётся): А потом что? Вернулся. Принёс мне, дуре, туфли, от которых через год подмётки отлетели. И крест на шее. И историю на всю жизнь. Спасибо, конечно. Но если бы ты тогда просто спросил… я бы и без царицыных туфель за тебя пошла. Ты ж и сам золотой, мой кузнец.

(Легко щёлкает Вакулу по лбу.)

(Поворачивается к Чёрту, смотрит на него с насмешливым, полуматеринским снисхождением.)

Оксана: А ты… Ну что с тебя взять? Бес. Существо несчастное. Ещё и с хвостом, который наш художник вечно кривым рисует. (Вздыхает.) Иди сюда. Матушка Солоха передала. Держи.

(Достаёт из-под платка узелок и протягивает Чёрту. Тот недоверчиво разворачивает — там пара вареников.)

Оксана: Она говорит: «Тому, подсадному. Пусть не шляется, а поесть нормально придёт». Так-то. Всё. А теперь — марш из кузни! Ты (Вакуле) — домой, ужин стынет. А ты (Чёрту) — куда хочешь. На печную трубу, в лес, в пекло, на свою фреску. Но чтобы я тебя до утра больше не видела! Понял? И хвост выпрями, когда придёшь, а то споткнёшься опять, и все горшки в сенях побьёшь.

(Берёт Вакулу под руку, властно ведёт к выходу. На пороге оборачивается, глядя на Чёрта, который медленно жуёт, весь измазавшись вишнёвым вареньем .)

Оксана: И не думай, что я тебя в следующий раз кормить буду. Придёшь — дрова рубить поставим. Будешь как нормальный домовой работать. Идём, Вакула. И ты, бес… будь человеком. Хотя бы до утра.

(Уводит мужа. Дверь закрывается. Чёрт остаётся один в свете углей, доедая. На его лице медленно расплывается смесь обиды, удивления и смутного умиления. Он поправляет хвост, вздыхает и растворяется в тени, унося с собой узелок. Куда? К Солохе, конечно, не в пекло же. )

4. Колыбельная для чёрта

Тихо. Низкая, уютная горница Солохи. В печи потрескивают дрова, на столе — остатки ужина. Чёрт, чистый и гладкий, лежит на широкой лавке, укрытый разноцветным лоскутным одеялом. Солоха, примостившись на краю, бережно вычёсывает ему щёткой хвост, который всё равно понемногу закручивается штопором.

Солоха (тихо, напевая, словно ребёнку):

— Ну вот и славненько… Выспишься — пройдёт. У моего Вакулы тоже, бывало, с похмелья хвост болел… ох, то есть спина… Ну да всё одно.

Поправляет одеяло, гладит по колючей макушке.

— И зачем только носитесь,как угорелые? Весь вечер искали: она — мужей, ты — справедливости… А оно тут, на печке, давным-давно, греется. Ты у меня спрашивал, с кем мне коротать вечера? А вот с кем. С тобой, окаянным. Потому что ты — честный. Украл месяц — и не отпираешься. Помог моему дураку жениться — и не хвалишься. Обиделся, что на фреске некрасивый — и сразу видно. Всё на рожах написано, у вас, у бесов… прости, Господи… у неспокойных-то.

Подливает ему в кружку тёплого взвару.

— Мой Вакула — хороший сын. Серьёзный. Строгий. Только скучный он стал, ох как скучный! Иконы, хозяйство… А где смех? Где та история, чтобы на всю жизнь? Ты ему её и подарил, хоть он тебя и мешком. А она, Оксаночка моя… Грозная. Дом — полная чаша. Но ей чёрта за печку спрятать — раз плюнуть. Не оценит она твоей тонкой… бесовской натуры.

Вздыхает, смотрит на огонь в печи.

— А мы с тобой— одной масти. Оба не в свою келью попали. Мне бы петь да в хороводах быть, а я — мать героя, свекровь, хозяйка. Тебе бы пакостить да людей пугать, а ты — звёзды с неба для ёлки воруешь да мои вареники уплетаешь. Не нашли мы своего места в этом правильном мире. Ну так и что? Будем неправильные. По-тихому.

Чёрт во сне похныкивает и прижимается к её руке.

— Спи, спи, несчастный… Завтра Оксана заставит дрова колоть. Полезно. И Вакула придёт — опять до хрипа спорить будете про Крым да про Потёмкина… А вечером я вас обоих мирить буду. Вот и жизнь. Не сказка, не икона… а так, жисть простая. С чёртом под боком да с ангелом в душе. Уж как-нибудь проживём.

Наклоняется, целует его в лоб между рожками.

— Спи. И не воруй больше месяц. Взял бы просто так спросил — я б у сына для тебя медный выпросила. Красивый. Ну всё… Баюшки.

Осторожно гасит свечу. В горнице остаётся только свет от печной дверцы. Два силуэта — один под одеялом, другой в кресле — замирают в тишине. Снаружи доносится лишь далёкий лай собак да скрип веток в ночной Диканьке.

Всё спит. Даже черти.

Из ниоткуда возникает песня:

Заходить до хати вампир волохатий,

І гомін стихає кругом...

От дед Панас, насочинял, аж спать моторошно!