Ночь пришла, темноту привела

Мальчик выглянул из своей комнаты в темный коридор и осветил его лучом карманного фонарика. За эту ночь луч стал заметно слабее. Сидеть без света было страшно. Батарейки постепенно разряжались, а где взять новые, мальчик не знал.

Он осторожно покинул свое убежище и, касаясь кончиками пальцев стены, прокрался к соседней двери. Подергал ручку, робко постучал. Не получив ответа, прошел чуть дальше и проскользнул в дверь напротив. В нос ударил резкий запах. Слив в туалете не работал, как и все остальное. Борясь с подступающей тошнотой, мальчик зажал под мышкой игрушечного богатыря, справил нужду, не слишком заботясь о том, чтобы попадать в унитаз, и выбежал в коридор, захлопнув дверь.

Он перевел дух и, дойдя до конца коридора, вошел в кухню. На первый взгляд все было как обычно, и все же здесь ощущалось то, чем дышал в последние дни весь дом.

Враждебность. Холод. Равнодушие.

То же самое исходило от отца, когда он злился. Но папа со временем возвращался в привычное состояние, и они как раньше, словно лучшие друзья, шли покупать мороженое или ехали в зоосад – смотреть на большого белого медведя по кличке Алмаз. Дом же, казалось, никогда не станет прежним. Он будто остыл, как уголек, который только что светился и давал приятное тепло, но вдруг навсегда утратил его и превратился в холодный кусок горелого дерева.

Мальчик приблизился к плите, осветил стоявшую на ней кастрюлю. Поднялся на цыпочки, приоткрыл крышку, втянул носом воздух. Отпрянул, разжал пальцы. Крышка с лязгом покатилась по полу и остановилась в растекшейся перед холодильником луже. То, что оставалось в кастрюле, воняло хуже, чем содержимое унитаза. Тошнота вернулась.

– Ты чего шумишь? – Луч выхватил из темноты худое, изможденное лицо, показавшееся из-за двери, которую мальчик недавно пытался открыть. – Фонарь убери, слепит.

– Стас, а когда мама с папой вернутся?

– Наверное, никогда.

– Как это, Стас? Так не бывает же!

– Бывает. Ванька, иди спать.

– Так ведь утро же! – Ваня загундосил, пытаясь проглотить горький ком, который мешал нормально говорить. – Я уже много спал. Я больше не хочу.

– Темно – значит, ночь. В семь лет надо такое понимать, – старший брат оставался неумолим. – Дом все отключил.

– Я есть хочу, Стас, – еле слышно пожаловался Ваня.

– Я тоже, – ответил брат бесцветным голосом. – Только нечего. Еду привозил дом.

Брат скрылся в дверном проеме.

– Стас! – крикнул Ваня. – Дверь хотя бы не закрывай! Мне страшно… одному.

Стас что-то пробурчал, но Ваня не разобрал ни слова. Щелчка дверного замка, однако, не последовало.

Ваня некоторое время постоял в кухне, прислушиваясь к тишине. Еще каких-то пять дней назад дом был наполнен звуками. Гудела, как набирающий высоту самолет, стиральная машина; бурлила, словно водопад, посудомойка; втягивала с легким шумом застоявшийся воздух вытяжка над плитой; кофемашина молола зерно и готовила ароматный напиток, запах которого не имел ничего общего с вонью в туалете. Телевизор умными словами рассказывал последние новости.

Выстраивая башню из брусков дженги на полу гостиной, Ваня слышал, как в телевизоре сказали, что «местами отмечаются прецеденты отключения систем управления нейросетевыми программными комплексами», но ничего не понял. Лишь отец хлопнул себя по колену и закричал, вытянув руку в сторону кухни:

– Наташа, что я говорил, а? Смотришь третий канал? – И добавил уже себе под нос: – Эти ублюдки всех нас угрохают.

Ваня знал, что «ублюдки» – плохое слово. Он втянул голову в плечи и сделал вид, что очень увлечен дженгой, чтобы папа не подумал, что сын все слышал.

А четыре дня назад, в среду, когда Ваня и Стас, старший брат, вернулись домой из школы и пообедали тем самым супом, который превратился теперь в вонючее зелье, дом вдруг выключился и с тех пор пребывал в темноте.

Ваня прошел в гостиную. В ней все было мертво, как и везде: черный прямоугольник телевизора, пустые глазницы светильников, серые квадраты интерактивных окон. Ваня сиял от восторга, когда отец установил их. Можно было сколько угодно переключать изображение и перемещаться то в тропический лес, то на вершину горы, то в самый центр оживленного города, то даже в темно-синюю глубину океана, населенную удивительными, ни на кого не похожими существами. Теперь же ему не хотелось смотреть ни на пальмы, ни на покрытые снегом скалы. Он мечтал лишь о том, чтобы через эти окна в комнату проник солнечный свет и разогнал кромешную тьму, но как сделать их прозрачными, Ваня не знал.

По пути в свою комнату он заглянул в гардеробную. В самом ее углу стояла упаковка с питьевой водой в маленьких бутылочках. Ваня пересчитал остатки – шесть штук. За четыре дня они с братом выпили почти все, что было. Вода не утоляла голод, но хотя бы ненадолго притупляла ощущение сосущей пустоты в животе. О том, что будет, когда и эти запасы кончатся, Ваня старался не думать. Он прихватил с собой одну бутылку, вышел в прихожую, понажимал клавиши на панели домофона, попробовал открыть входную дверь, но, как и в предыдущие дни, это ни к чему не привело.

Ваня отпил немного из бутылки, лег на свою кровать, выключил фонарик и уставился в темный потолок. Богатыря он уложил рядом, расправив его красный плащ. Однажды, когда Ваня испугался чего-то, папа подарил ему богатыря и сказал, что играл с ним в детстве, что зовут его Илья Муромец и он – защитник всех русских. В книгах о защитнике уже ничего не писали, но папа знал несколько историй и рассказал, как Муромец сражался с Соловьем-разбойником, Идолищем Поганым и татарским войском. С тех пор Ваня решил, что эта игрушка и его обязательно защитит от всего самого страшного. В темноте с Ильей Муромцем было спокойнее.

– Давай поспим, – сказал он богатырю. – Отдохнем как следует и пойдем сражаться за папу и маму. Им, наверное, труднее, чем нам. Покушать бы только чего-нибудь…

Ваня почувствовал, что вот-вот расплачется, и изо всех сил зажмурился, чтобы не дать слезам вытечь наружу. Постепенно сон накрыл его, заглушая на время голод и страх.

***

Из забытья Ваню, как клещами, вытянули протяжные хлюпающие звуки, похожие на те, которые издавал насос, когда откачивал воду из ванны. Звуки сопровождались едва различимым леденящим кровь подвыванием. В свои семь лет Ваня понимал, что истории о призраках и вампирах – выдумки, однако ставшие ватными ноги считали иначе. Он принялся шарить вокруг себя в поисках фонарика, но тот, как назло, куда-то подевался. Тогда Ваня схватил богатыря, прижал его к груди и отполз в угол. Этого ему показалось недостаточно, и он потянул на себя одеяло, накрываясь с головой.

Что-то упало на пол у самой кровати.

Сообразив, что это и есть фонарик, Ваня свесился вниз и почти сразу нащупал его. Щелкнул кнопкой выключателя. Луч загорелся и вмиг побледнел, едва освещая пространство перед собой.

Звуки повторились: долгий всхлип и протяжный высокий вой. Ванино сердце забилось чаще. Вот бы кто-нибудь взрослый заглянул в комнату, улыбнулся, подмигнул и сказал, что все в порядке, что он разберется, переживать не о чем!

Но переживать было о чем.

Ваня долго всматривался в дверной проем, пытаясь различить там хоть чьи-нибудь очертания. Все в доме оставалось неподвижным, мертвым. Он соскользнул с кровати и приблизился к выходу из комнаты. Что-то промелькнуло справа, в прихожей, – рука с фонариком сама дернулась в ту сторону. Только стены, дверь и закрытые створки шкафа – больше ничего. Ваня схватился за дверной косяк, как держался обычно за бортик в бассейне, чтобы не пойти ко дну. Ноги отказывались идти дальше.

Вой. Долгий всхлип. Вой.

Глотая страх, Ваня вытолкнул себя в коридор. Не успел он сделать двух шагов, как луч фонарика стал тускнеть и через секунду совсем погас. Тьма, почуяв легкую добычу, накинулась на него, накрыла целиком, сковала дыхание, подчинила волю.

– Мама… – едва слышно пролепетал Ваня. – Па-а-ап…

Всхлип. Вой. Всхлип.

– Ста-ас…

Глаза Вани различали смутные очертания стен и предметов. Дрожащими руками он сунул фонарик за резинку шорт и, прижавшись к стене, пополз вдоль нее к комнате брата. Толкнул прикрытую дверь – та мягко отворилась.

Из черной, как самый глубокий космос, бездны пахнуло мочой и вынырнули те самые звуки: протяжный всхлип и неестественно тонкий вой.

– Стас! – прошептал Ваня. – Стас, ты тут?

Вой прекратился. Зашелестели простыни.

– Уходи, – донеслось из комнаты сиплое рычание. – Иди к себе. Что шаришься по дому?

– Стас, ты чего?

Ни звука.

– Стас?

Тишина.

Ваня сполз по холодной стене на пол, свернулся калачиком, касаясь стены спиной, и прижал к груди пластмассового богатыря. Глядя в темноту прямо перед собой, он четко представил, как огромный, размером с динозавра дом злорадно ухмыляется, переваривая в своем ненасытном животе двух маленьких мальчиков.

***

Ваня потерял счет времени. Механических часов они никогда не держали, а электронные табло и гаджеты стали бесполезны, как только дом выключился. Первые четыре дня Ваня по внутренним ощущениям понимал, когда наступала ночь: начинали слипаться глаза. Когда он просыпался, то решал для себя, что пришло утро. Но чем дольше было темно, тем сильнее стирались границы времени. Ваня уже не понимал, когда следует ложиться спать, а когда – бодрствовать.

Сколько времени прошло с тех пор, как он забылся у двери в комнату Стаса, Ваня не знал. В реальность его вернула острая боль, вспыхнувшая в животе. Желудок свело, на глаза навернулись слезы. Ваня закусил нижнюю губу и ощутил на языке солоноватый привкус, от которого рот мгновенно наполнился слюной, а живот скрутило сильнее. Он взвыл.

Внезапная идея озарила сознание. Ваня прижал к животу кулак и, чтобы не разгибаться, пополз к гардеробной. Там он откупорил очередную бутылку и принялся жадно глотать воду, с удовлетворением отмечая, что живот расслабляется, а боль понемногу уходит. Выпив половину бутылки, он распластался на полу, тяжело дыша. Отголоски тупой боли еще блуждали по телу, но, по крайней мере, больше не разрывали внутренности на части.

Придя в себя, Ваня понял, что оставил своего защитника богатыря где-то в коридоре. На четвереньках он выполз из гардеробной и начал шарить по полу. Первым под руку попался фонарик, затем, у самой стены, нашелся и богатырь.

Вооружившись, Ваня направился в кухню и несмело приблизился к плите. Смрад, который источала кастрюля, стал еще более мерзким. Ваня уложил игрушку, бутылку и фонарь на кухонный стол, зажал нос пальцами, зачерпнул супа половником, через силу влил его себе в рот и быстро проглотил. Что-то большое и склизкое, как огромная сопля, скользнуло по глотке.

Желудок тут же подпрыгнул вверх, к самому горлу. Ваня рухнул на колени, и его вырвало горячей вонючей струей. Инстинктивно он подставил руки, и их залило второй порцией жидкости. На третий раз внутренности скрутило узлом, но исторгать им было уже нечего.

Ваня зарыдал в голос, прижимая руки к животу.

– Ма-а-а-ма-а-а-а, ты где-е-е? Мама-а-а-а, мне страшно, я кушать хочу, ма-а-ам… Приходи, пожалуйста, я что хочешь сделаю. Забери меня, мама-а-а…

***

Когда Ваня был совсем маленьким, только-только начал ходить в детский сад, ему вдруг стало трудно засыпать по ночам. То ли оттого, что воспитатель наказывала детей, которые баловались во время дневного сна, то ли потому, что в темных углах комнаты ему стали мерещиться вытянутые черные фигуры с крошечными белесыми глазками. Уснуть удавалось, только если рядом сидела мама и держала его за руку. Особенно Ване нравилось, когда она тихо напевала незамысловатую песенку-колыбельную, повторяя ее снова и снова, пока сын не заснет. Ваню успокаивали не столько слова песенки, сколько нежный монотонный шепот мамы. Он знал, что пока она рядом, никакие тени и существа не доберутся до него.

Сейчас темных углов не было. Сейчас темнота была везде.

А мамы не было.

Поэтому Ваня, сидя под столом в кухне, вжавшись спиной в стену, тяжело дыша и всхлипывая, стал негромко напевать себе под нос ту самую колыбельную, понемногу успокаиваясь:

Ночь пришла,

Темноту привела.

Задремал петушок,

Запел сверчок.

Уж поздно, сынок,

Уж поздно, сынок.

Ложись на бочок,

Баю-бай, засыпай.

Так же, как мама, он непрерывно бормотал песенку раз за разом, с самого начала, боясь остановиться. Ведь те вытянутые фигуры с белесыми глазками могли вернуться. Ваня знал: они всегда прятались в темноте и выходили, только когда он был слаб и напуган. А вдруг их сдерживают только эти волшебные слова? У голодного Вани не было сил сопротивляться, остались только мамина колыбельная да папин игрушечный богатырь.

Ночь пришла,

Темноту привела…

Ночь длилась слишком долго. В песенке ничего не говорилось о наступлении утра. Она могла только усыпить, отправить в страну сновидений, возвращать оттуда она не умела. Колыбельные ведь поются не для этого! Разбудительных песен не придумали, а надо бы.

Задремал петушок,

Запел сверчок…

Никто не пел, никаких сверчков больше не существовало. Никого не существовало. Был только огромный дом, молчаливый и угрюмый. Он не нуждался в звуках, ему требовались только тишина и покой.

Уж поздно, сынок,

Уж поздно, сынок…

Слишком поздно что-либо делать. Что бы ни значили те непонятные слова из телевизора, Ваня сразу почувствовал, что мир обречен. Каждый дом в каждом городе и каждой стране был слишком самостоятельным, чтобы позволить кому-либо управлять собой.

Ложись на бочок,

Баю-бай, засыпай.

Знакомые с детства слова действовали умиротворяюще. Веки сами собой отяжелели, голова стала падать на грудь, игрушка выпала из расслабленных рук. Ваня погрузился в неглубокий беспокойный сон.

***

Сквозь дремоту до слуха Вани донеслись далекие, едва различимые звуки. Он вздрогнул и, не в силах окончательно проснуться, стал вслушиваться. Кто-то звал его по имени.

Ваня помотал головой. Звуки повторились. Он вроде бы открыл глаза, но наткнулся все на ту же непроглядную темноту. На мгновение Ваня засомневался, поднялись его веки или нет. Голос настойчиво звал, с каждым разом становясь громче. Сначала он был безликим, этот голос, но постепенно приобрел мамины интонации. Мама была рядом! Она звала своего мальчика, она хотела спасти его от тьмы и долговязых черных фигур с белесыми глазками.

Ваня попытался уловить, откуда доносится голос, но тот, казалось, звучал отовсюду: везде и нигде одновременно. Он повисал в воздухе, отдаваясь слабым эхом от стен, постепенно затухал, потом звучал снова. Ваня хотел уцепиться за звуки, но они каждый раз ускользали от него, как крошечные однодневки, которые носятся над водой. Пространство стал наполнять монотонный гул, усиливавшийся с каждой секундой. Он стремительно рос и, наконец, превратился в громоподобный крик:

– Ваня!

Ваня вздрогнул и проснулся. Грудь его тяжело вздымалась, из легких с хрипом вырывался воздух, глубоко в животе пульсировала тупая ноющая боль, тело покрывал липкий холодный пот. Ваня облизнул пересохшие губы. Они показались ему горячими и распухшими. Во рту все слиплось.

Несколько глотков воды принесли небольшое облегчение. Ваня отбросил в сторону пустую бутылку, подобрал богатыря и на четвереньках пополз из кухни. У двери в комнату старшего брата он, цепляясь за косяк, поднялся и несмело заглянул внутрь.

– Стас, – позвал он хрипло.

Брат не ответил.

– Стас! Давай выломаем окна, Стас! Я больше не могу. Стас?

Из комнаты не доносилось ни звука.

– Хватит спать, Стас. Давай делать что-нибудь!

Ваня осторожно приблизился к кровати брата. В нос ударил резкий запах – почти как в туалете, но слабее. Вытянув руки, он нащупал складки влажных простыней. Затем его ладонь скользнула по чему-то гладкому и холодному, как мокрый кафель в бассейне, но мягкому и податливому, как тесто. Он принялся ощупывать непонятный предмет, и вдруг что-то соскользнуло с него, скатилось на простыню. Ваня попытался поднять это и почувствовал, что держит в руках палец. Ледяной, будто только из холодильника.

– Стас? – прошептал он и прислушался.

Тишина в комнате была оглушительной. Ваня не уловил даже того единственного звука, который должен был быть. Звука дыхания. Внезапная догадка пронзила его сознание.

Ваня задрожал, отпрянул, зацепился за что-то на полу, шлепнулся на задницу. Он пытался закричать, но легкие будто свело судорогой. Он лишь мычал и пятился, бешено суча ногами по полу. Ваня вытолкнул себя спиной в коридор и только там развернулся и стрелой влетел в гардеробную. Он забился в угол между стиральной машиной и полкой для обуви. Лишь тогда легкие отпустило, и он завопил, что было сил, разрывая тишину дома нечеловеческим криком.

Истерика длилась недолго. Ваня быстро выдохся и обмяк. Он прижался щекой к холодному боку стиральной машины и попытался выровнять дыхание. Воздух вырывался наружу с хрипом, обжигая глотку.

В дверь гардеробной постучали. Сердце Вани сжалось и замерло. Стук повторился.

Он знал, что увидит там. Продолжая прижиматься к стиральной машине, Ваня медленно выглянул из своего убежища и оцепенел от страха. В дверном проеме высилась вытянутая черная сутулая фигура. Короткие рожки упирались в потолок, хоботоподобные лапы безвольно висели по бокам. Крошечные белесые глазки бессмысленно глядели на мальчика.

Ночь пришла.

Ваня отпрянул и сильнее вжался в угол. Вот они и добрались до него. Теперь уже никто не спасет. Богатырь остался где-то в комнате брата. Мама и папа не придут.

Темноту привела.

Только темнота кругом. Темнота с маленькими белесыми глазками. Она проглотит Ваню, и никто никогда не узнает, где он и что с ним.

Спустя некоторое время он опять выглянул из-за стиральной машины. Фигура приблизилась на шаг, увеличилась в размерах и стала более сутулой, похожей на фонарный столб. Теперь глазки смотрели на жертву из-под потолка гардеробной.

«Только бы это было не больно», – подумал Ваня и крепко зажмурился. В этот момент дом сотряс мощный удар. Стены завибрировали. Ваня сполз на пол и свернулся калачиком. Удар повторился. Затем последовал еще один. Что-то заскрежетало, раздался грохот. Сил реагировать у Вани не осталось. Голова кружилась, руки и ноги не слушались.

Что-то коснулось плеча. «Прощай, мама», – мелькнула мысль. Что-то начало трясти его и сказало:

– Парень, ты живой? Слышь, парень?

Ваня приоткрыл глаза и увидел над собой лицо. Лицо человека – взрослого мужчины с обычными глазами, носом и ртом, как у всех.

– Живой, – выдохнул мужчина. – Слава богу! Пойдем-ка отсюда.

Он подхватил мальчика на руки и вынес из гардеробной. Ощутив тепло человеческого тела, Ваня прижался к спасителю, схватившись за одежду. Тот лишь нервно рассмеялся.

– Ну-ну, все хорошо. Все закончилось.

Мужчина вышел из дома через пролом в стене. Тут же, рядом, пыхтел огромный бульдозер. Высоко в небе висела полная луна.

– Я дальше сам, спасибо! – крикнул мужчина водителю бульдозера. – Давай к следующему!

Он уложил спасенного на траву, приподнял голову и влил в рот теплую сладкую жидкость, показавшуюся Ване самым прекрасным напитком в мире.

– Давай-давай, пей. Это чай. Согреет, – приговаривал мужчина. – Как тебя зовут, герой?

– Ваня, – еле слышно произнес тот. – Я кушать хочу.

– Знаю, Ванька, скоро поешь. Слушай, в доме кто-то еще есть?

– Б-брат… был. Стас. И богатырь там мой еще.

– Лежи тут, не вставай, я скоро вернусь.

Мужчина скрылся в проломе, а Ваня откинулся на спину. С неба на него равнодушно глядели звезды. Через несколько минут спаситель вернулся.

– Давай-ка я отнесу тебя в безопасное место, – сказал он. – Там много таких, как ты. Вместе веселее.

Ваня позволил взять себя на руки и опять прижался к незнакомцу.

– А вы Илья Муромец?

Мужчина засмеялся.

– Ну, почти. Только меня Сашей зовут. Кстати, вот твой богатырь.

Он извлек из заднего кармана джинсов игрушку и сунул ее в руки мальчику.

– А брат? – Ваня проглотил горький ком.

– О нем другие позаботятся.

– Вы знаете, где моя мама?

Саша отвел взгляд в сторону.

– Не знаю, – наконец сказал он. – Но мы это выясним. Ты не один, чьи родители потерялись за эти дни. Пойдем-ка отсюда.

Они двигались вдоль вереницы одинаковых домов, в стенах которых зияли огромные дыры. Мимо прогрохотали еще два бульдозера. Их водители помахали Саше.

Ваня понял, что был прав. Мир изменился навсегда. Он прижал к груди игрушечного богатыря и впервые за эти дни провалился в спокойный сон, ощущая рядом живое человеческое тепло.