Ночь Рассеивания Пыли Веков

Ночь Рассеивания Пыли Веков

Всё Куньлуньское государство замерло в преддверии Ночи Рассеивания Пыли Веков. Ли Фэнь, младший ученик скромной секты «Небесной Травы», стоял на заснеженном дворе обители и смотрел, как старшие братья гасят последние фонари. Воздух звенел от тишины — особой, густой, наполненной ожиданием. Это была «Неделя Безмолвного Созерцания», и до главного ритуала оставались часы.

— Фэнь, иди. Всё, что несёт в себе тяжесть уходящего года, должно быть отпущено, — голос наставника Вэя прозвучал прямо за спиной, заставив юношу вздрогнуть.

— Я пытаюсь, шифу, — пробормотал Ли Фэнь, кланяясь.

Но как отпустить то, что въелось в самую душу? Год назад он и его названый брат, Чжань, возвращались с гор после сбора целебных мхов. На них напали бандиты-«Голодные Волки». Ли Фэнь, охваченный животным ужасом, бросился бежать, споткнулся, упал в овраг и пролежал там, пока не стихли крики. Он нашёл Чжаня уже холодным. С тех пор «Прах Прошедших Лет» — невидимая энергетическая грязь из страха, стыда и невыплаканных слёз — сковала его сердце свинцовой пеленой. В обычные дни её не разглядеть, но в эту ночь, под светом полной луны, он почти физически чувствовал её тяжёлое, удушающее прикосновение.

По дороге в главный зал наставник Вэй, как бы между делом, снова заговорил о традиции. Видимо, чувствовал смятение ученика.

— Помни, Фэнь, «Прах» — это не грех. Это просто след времени. Но если его не стряхнуть, он притягивает злых цзин, замутняет разум и останавливает твой путь по Великому Дао. Ритуал Ночи — это дар небес, возможность начать с чистого листа. В полночь Хранители Ветра исполнят «Танец Пробуждающегося Ветра». Их движение породит Цинлун, Ветер Ци Зелёного Дракона. Он сдует Прах со всего мира и унесёт в Разломы Забвения. Нам же нужно лишь открыть свои сердца и позволить ему течь через нас.

— А если сердце не открывается? — не удержался Ли Фэнь.

— Тогда Прах въедается в самую основу твоей души, — сурово ответил наставник. — И следующий год ты проживёшь в тумане, а удача обойдёт тебя стороной.

В главном зале, лишённом даже света курильниц, собралась вся немногочисленная секта. Все сидели в позе лотоса, обратив лица к востоку. Тишина стала осязаемой, как вода в глубинах озера. Ли Фэнь закрыл глаза, пытаясь «увидеть» внутренним взором свой «Прах». Ему померещилась тёмная, липкая субстанция, опутывающая его золотистое, но едва видное свечение души. Он пытался мысленно следовать за наставником, который вёл медитацию «Упорядочивания внутреннего неба», но образ убитого Чжаня вставал перед ним снова и снова.

Где-то далеко, в столице, прозвучал первый удар колокола. Бронзовый звон, усиленный магией, покатился по горам и долинам, достигая их обители. Последний час Старого Года начался.

В эту ночь не спала вся империя. От рыбаков на восточном побережье до монахов в западных пустынях — все замерли в безмолвном ожидании.

***

За неделю до Ночи Город небесного нефрита преображался. Но не в сторону пёстрой ярмарки, а в сторону строгого, сосредоточенного храма.

На рынках царила особенная суета. Самый ходовой товар — «Свитки Безмолвного Отчёта», тонкая рисовая бумага и угольные палочки особой чистоты. Люди покупали их, чтобы в тишине своих домов записать всё, что тяготит душу: невыполненные обещания, старые обиды, чувство вины. Считалось, что материализация мыслей на бумаге ослабляет их связь с душой, делая Прах более «рыхлым» и готовым к сдуванию. У ворот гадалок выстраивались очереди — не за предсказанием будущего, а за «Очищающими благовониями»: полынью, шалфеем, сандалом, смешанным с толчёным жемчугом. Их не жгли, а рассыпали по углам дома, чтобы отпугнуть низших цзин, которые питаются застарелой скверной.

В мастерских краснодеревщиков и гончаров кипела работа, но не по созданию, а по починке. Старая традиция гласила: «Разбитое за год должно быть собрано». Несли треснувшие чашки, сломанные гребни, надтреснутые детские игрушки. Мастера кропотливо склеивали их с помощью лака, замешанного на рисовой муке и серебряной пыли. Важен был не результат, а сам акт восстановления целостности. Считалось, что это «зашивает» энергетические разрывы в пространстве дома.

На городских стенах и воротах монахи из местного скромного храма наносили тушью сложные защитные узоры — «Печати Замыкания». Они не столько защищали от внешней угрозы, сколько не давали накопленному за год городскому Праху (а в большом городе его было видимо-невидимо: гнев торговцев, тоска служек, усталость стражников) просачиваться в жилища. Узоры выглядели как переплетение иероглифов «тишина», «ветер» и «граница».

В домах простых людей царила не уборка, а ритуальная ревизия. Вычищали не пыль из-под кроватей, а «углы памяти». Перебирали сундуки, находя старые письма, вышедшие из моды украшения, памятные безделушки. Всё, что не вызывало более радости, а лишь тянуло в прошлое, не выбрасывали, а относили на специальные «Кучи Отпускания» на окраинах города. В ночь ритуала их будут символически сжигать, и дым, смешавшись с Прахом, уйдёт в небо — зримое прощение прошлому.

На улицах постепенно стихали крики торговцев. Споры на рынках становились короче и тише. Даже уличные артисты — акробаты и рассказчики — меняли репертуар. Вместо героических эпосов о войнах они начинали читать поэмы о прощении, притчи о милосердии и круговороте времён. Их голоса, обычно громкие и выразительные, теперь звучали как медитативный напев.

За день до Ночи по городу проходила церемония «Запечатывания Котлов». Повара самых известных таверн и даже домашние хозяйки совершали один и тот же обряд: тщательно мыли свои котлы и сковороды, а потом наклеивали на них полоску красной бумаги с иероглифом «покой». Всякая жарка, варка и особенно приготовление жирной, тяжёлой пищи прекращалось. Ели только холодные закуски, пресные лепёшки и сушёные фрукты — пищу, не затуманивающую дух.

В последние часы движение на улицах замирало полностью. Люди в простой, чаще всего белой или серой одежде (яркие цвета отвлекали) выходили из домов и молча направлялись к главным площадям, во дворы храмов или просто на пустыри. Они несли с собой маленькие сидушки из тростника и «Фонарики Внутреннего Света» — не для освещения пути (луна в эту ночь всегда была полной и яркой), а как символ того огонька души, который они надеялись очистить и усилить. Фонарики были глухими, из матовой бумаги, и свет внутри них был приглушённым, не бросающим теней.

На площади у дворца правителя, на специальном возвышении, уже стоял местный Наместник Ветра. Он не был Хранителем, но был самым сильным алхимиком в округе. Его роль — быть проводником, «рупором» великого ритуала. Он стоял неподвижно, в белых одеждах, и его длинные седые волосы не шелохнулись, хотя ветерок уже начинал дуть с гор.

И когда раздавался первый удар колокола, начинался тот самый час полной, абсолютной тишины. Не кричали дети, не лаяли собаки, не скрипели колёса. Даже дыхание люди старались сдерживать. В этой тишине каждый оставался наедине со своим внутренним «Прахом». Кто-то плакал беззвучно, кто-то, закрыв глаза, мысленно прощал врагов, кто-то просто благодарил уходящий год за уроки.

А потом, в полночь, приходил Ветер. Его не видели глазами, но чувствовали кожей. Он входил в городские ворота, как незримый прилив. Люди вздрагивали, ощущая, как что-то тяжёлое и липкое отстаёт от их плеч, лба, груди. Некоторые слышали едва различимый шепот — это уносились прочь забытые слова и несдержанные клятвы. Со стен домов слетала невидимая грязь, и даже камни мостовой казались на миг светлее.

В эту ночь стирались границы между богатым кварталом и трущобами, между купцом и нищим. Все были одинаково беззащитны перед лицом своего прошлого и все были одинаково чисты в момент первого луча нового солнца. Когда на востоке показывалась заря, люди не кричали «Ура!». Они просто облегчённо выдыхали, и этот коллективный вздох облегчения был главным гимном Новому Году. А потом, уже дома, они разжигали огонь в очагах, чтобы впервые за неделю сварить простую, но горячую кашу из риса нового урожая — первый знак того, что жизнь, очищенная и обновлённая, начинается снова.

***

Ли Фэнь вышел на открытую площадку перед обителью. Лунный свет был неестественно ярок, и в его сиянии юноше показалось, что он видит тот самый Прах — серебристую, подвижную дымку, оседающую на крышах, деревьях и плечах людей. Она клубилась вокруг него самого гуще, чем вокруг других.

Ровно в полночь раздался двенадцатый удар. И с последним ударом что-то изменилось в самом воздухе. Где-то на вершине Пика Нефритового Дракона, самой высокой горы в их провинции, вспыхнула золотая искра. Это начал свой Танец Хранитель Ветра, старейший мастер их края.

Даже с такого расстояния было видно, как пространство вокруг вершины заколебалось. Мастер двигался с неспешной, вселенской грацией, и каждое его движение рисовало в ночи светящиеся иероглифы очищения. От его фигуры побежали волны — не воздушные, а энергетические. Цинлун, Ветер Ци, родился.

Он шёл с гор, нежно, но неотвратимо. Ли Фэнь почувствовал его приближение как лёгкий озноб, за которым последовало ощущение невероятной свежести, словно он вдохнул после долгой болезни. Ветер касался его лица, и часть той удушливой тяжести с души действительно начала отваливаться, как старая штукатурка. Он видел, как серебристая дымка Праха срывается с крыш обители и уносится прочь, к северу, где зиял беззвёздный провал — местный Разлом Забвения.

Но самое тяжёлое, ядро его горя, не сдвинулось с места. Ветер омывал его, но не мог проникнуть внутрь. Отчаяние охватило Ли Фэня. Он видел, как лица его братьев по секте озаряются умиротворением, как они тихо плачут от облегчения. А он оставался в своей скорлупе стыда.

— Нет! — вырвалось у него шёпотом. — Не уйду! Не заслужил!

И тогда, нарушая все правила, все заветы, он отшатнулся от безучастно стоящих товарищей и побежал. Он бежал вверх по горной тропе, к дальнему обрыву, где они с Чжанем любили встречать рассветы. Ветер Ци, могучий и безличный, бил ему в лицо, сдувая лёгкие соринки горя, но оставляя корень.

Добежав до края, он в изнеможении рухнул на колени. Внизу простиралась долина, и он видел, как по ней катится волна очищения, как темнеет и уплывает Прах с лесов и рек. Красота и величие происходящего лишь сильнее ранили его. Он был ничтожен и грязен перед лицом этой вселенской чистоты.

— Прости, — простонал он, обращаясь к духу погибшего брата. — Прости, что я живу, а тебя нет. Прости, что струсил.

И вдруг, сквозь отчаяние, в нём что-то вспыхнуло. Не смирение, а яростное, огненное чувство. Он не хотел просто быть очищенным. Он хотел сам сжечь эту грязь в себе!

Он встал. Взгляд его упал на далёкую вершину, где, как крохотная светящаяся точка, всё ещё двигался Хранитель. И Ли Фэнь, не имея ни тысячней доли его силы, начал двигаться. Он не знал великих форм. Он просто начал исполнять «Пять шагов к Здоровью» — самую базовую практику своей секты, которую учил ещё с Чжанем.

«Поклон Небу и Земле». Глубокий, почти до земли поклон. Не Вселенной, а памяти брата.

«Оттолкнуть Обезьяну». Резкое движение ладонями вперёд — отгоняя страх, что сковал его тогда.

«Укротить Тигра». Твёрдая, устойчивая стойка — обретение решимости, которой ему не хватило.

Движения его были корявы, полны не грации, а боли. Его ци, тёмная и беспорядочная, вырывалась наружу, смешиваясь с чистым потоком Цинлуна. Это было кощунство. Но это всё ещё была молитва.

Он танцевал. Не для очищения мира, а для одного-единственного, ушедшего в тень духа. Он танцевал свой стыд, свою тоску, свою клятву жить за двоих. Пот лил с него градом, а в груди разрывалось что-то огромное и колючее.

И случилось невозможное. Его собственная, выплеснутая в движении, выкрикнутая безмолвно эмоция, встретилась с всеочищающей силой Ветра Ци. Не Ветер очистил его. Его собственная, наконец-то выпущенная наружу боль, взорвала Прах изнутри. Он не почувствовал, как его сдувает. Он почувствовал, как та тёмная, липкая сердцевина в груди рассыпается в прах, который тут же был подхвачен могучим дыханием Хранителя и умчался прочь, к разлому.

Ли Фэнь рухнул на колени, и на этот раз это были слёзы не отчаяния, а освобождения. Воздух, который он вдохнул, был таким холодным и чистым, что обжигал лёгкие. Он смотрел сквозь пелену слёз на восток, где небо уже начинало светлеть.

И тут он увидел. Не на всём небосклоне, а прямо у себя под ногами, в небольшой лужице, растопленной его теплом и слезами. Первый луч нового солнца, чистый, не отягощённый прошлогодней скверной, упал в неё. И из этого лучика, из его отражения в воде, расцвёл крошечный, совершенный лотос из света. Он был размером с монету, но его сияние было безмерным. Символ абсолютно нового начала. Его личный лотос.

Где-то высоко на пике старый Хранитель Ветра, завершая сложнейшую форму, вдруг прервал движение и повернул голову в сторону скромной обители «Небесной Травы». Его мудрые, видевшие столетия глаза, сузились. Он не увидел нарушения. Он увидел суть ритуала. Очищение — это не пассивное принятие. Это битва. И самый важный шаг в танце человек должен сделать внутри себя.

А Ли Фэнь, вытирая лицо, смотрел на свой лотос, который медленно таял с усилением света. Тяжести не было. Была только лёгкость и тихая, спокойная печаль. Он взял в руку горсть снега с того места, где цвёл лотос, и прижал к груди.

Новый Год начался. По-настоящему.