Ночь серебряных бабочек

Ветер дул по вершине холма — пустынный колючий суховей. От жаркого дыхания шевелились травы, качались и поскрипывали уже высохшие после весенних ливней ветви старого дерева; где-то пели укрытые ночной тьмой сверчки.

Динат ас-Гуун, в отличие от насекомых, не издавал ни звука. Он стоял перед домом Савуна ас-Сиха в полной темноте и ждал.

Привычки всех, кто жил под этой большой крепкой крышей, Динат изучил за прошедшую неделю до мелочей. Он даже не глядя, с легкостью мог сказать: вот сейчас, задув свечу, в комнате слева ложится на прочный бамбуковый мат мать Савуна, старая Хирра. А в соседней комнате милуются Савун и его новая молоденькая жена Лирума. Насытившись ее упругим телом, Савун вскоре уснет непробудно. Кто еще?.. Ах, да. В маленькой пристройке его дочь от первой жены, тихая большеглазая Эмима, спит уже около двух часов.

Служанка и садовник, как им и положено, удалились сразу же после вечерней трапезы. Ночевать ушли к себе, в деревню. Савун настолько не доверяет посторонним людям, что сам делает обход и запирает ворота на три замка с секретом, а после выпускает во двор сторожевых псов. Они не лают, лишь беззвучно разевают пасти с острыми, как ножи, белыми клыками, потому что Савун взял их из особого питомника на юге. Лай у щенков отнимают при помощи заклинания и крошечного, смазанного ядом лезвия.

Вот псы-то как раз пользуются у хозяина дома полным доверием: молчаливы, опасны, преданы до смерти.

Зачем ему такие сторожа? За годы, что Савун живет и торгует в этих местах, еще никто из воровской братии не осмелился напасть на дом. Предусмотрительный купец договорился с вожаком воровской шайки, Хурраном по прозвищу Горный див, через мать. Хирра сродни Хуррану, и ради уважения к ахган-сут, своей крови, этот матерый хищник оставил ее потомство в покое. Правда, вытребовал у купца небольшую дань просто ради уважения, и Савун без колебаний ее отдал.

Псы караулят дом, так как Савун боится не местных разбойников. Он нажил себе сильных врагов из дальних краев, и уверен, что когда-нибудь они выйдут на его след. Динат знает и об этом. Как о многом другом — практически обо всем, что хоть малейшим образом касается жизни заклятого врага. Он точно знает: в случае несчастья жители деревни не придут на помощь купцу и его близким. Это против всех правил, ибо каждый элуанин с младенчества впитывает с молоком матери закон «не поможешь в беде соседу — будешь проклят после смерти». Но Савун столько раз нарушал это правило сам, столько крови выпил у бедняков, что его, не сговариваясь, отнесли к ухаим-те.

Старинное прозвище. Динат слышал его дважды, и только в этих местах. Оно обозначает что-то вроде «лишенного благодати свыше» и одновременно «пустое, гнилое, трухлявое». Нежить — вот так, пожалуй, будет правильно.

Поистине, мирные обитатели самого восточного округа страны Элуан точно определили суть Савуна. И они ведь не видели того, что купец — точнее, наемник, кем он был тогда — проделывал с жителями одной пограничной деревеньки семь лет назад…

Новый порыв ветра был сильнее предыдущих. Он прошелся по бритому затылку Дината, как раскаленный нож. Бывший узник каторги Хакмар даже не вздрогнул. Мало ли в прошлом было ножей настоящих? А также цепей и крючьев, кнутов и пыточных колес? Все ведомые палачам Хакмара способы довести человека до состояния червя, корчащегося от муки и позора, Динат испытал на своей шкуре. О да.

Это были долгие семь лет. И за каждое мгновение он сегодня спросит плату у душегуба Савуна и его родни.

Он убьет их всех. Всех, даже маленькую, похожую на грустную сову девчушку.

Убьет так, как убили его родителей, сестру, друзей. Без пощады, без колебаний. Единым махом. Кровь за кровь, так гласит древний закон родного Гууна.

Ветер, дующий из пустыни, принесет сегодня множество перемен. И прежде всего — свободу для Дината. Ту свободу, которая дается только монстрам.

Динат достал из-за пазухи и открыл маленькую бронзовую коробочку. На крышке были начертаны невидимые сейчас знаки, сходные с птичьими следами. Чародей, продавший ему эту вещь, был так стар и неряшлив, что Динат поначалу принял его за обыкновенного нищеброда. Известно ведь, настоящие чародеи умеют продлить себе молодость и крепость… Только этот оказался другим. Сверкая черными, как уголья, глазами из-под темного капюшона, он дернул Дината за рукав и проскрипел: «То, что ты ищешь последнее время в нашем порту, здесь. Продам за бесценок, потому что вскоре уплываю за море, в Кадун-саг». Динат даже не успел расспросить старика, откуда тот узнал о его бесплодных поисках истинного темного артефакта. Чародей всучил ему коробочку, обернутую листком пергамента, схватил кошель с тридцатью пятью серебряными драмаcами и был таков.

Позже, читая знакомые буквы кавартинского алфавита и складывая их в ясные указания владельцу коробочки, Динат внезапно испытал неприятное чувство. Показалось, что он уменьшился ростом, а коробочка, напротив, увеличилась. Она громоздилась на колченогом табурете посреди гостиничной комнатушки, и ему стало не хватать воздуха. Впрочем, наваждение быстро прошло.

Теперь он вплотную подошел к последнему рубежу. И пути назад не было. Осталось единственное движение…

Динат ас-Гуун произнес несколько скрежещущих слов черного заклятия, поднес коробочку к носу и глубоко вдохнул ее содержимое.

Хурран цокнул кобыле, и та послушно остановилась. Сколько бы он ни пил, сколько бы ни дрался, а в седле сидел как влитой, вот и сейчас — выпрямился, сплюнул на сухую землю и всмотрелся в чернеющий впереди прямоугольник. Дом брата Савуна.

Тот еще братец, правду сказать. Хурран ухмыльнулся в длинные полуседые усы. Если бы не уважение к старой Хирре, висеть бы этому упырю на дереве возле хижины Дива, в горной долине Схар. Но кровь — не вода, и Хирра ему не только близкая родственница, но еще и кормилица. Сама вспоила Дива молоком, когда его мать умерла с тоски после разорения отца и его ссылки на каторгу. Так что хочешь не хочешь, приходится терпеть ее единственного сына-скорпиона.

Ну, за терпение и награда положена: в этом месяце купец позабыл о выплате дани, и Хурран решил приехать лично и напомнить о положении дел. Припозднился вот, ребята не отпускали из палатки с горячительными напитками…

Вдруг кобыла тревожно фыркнула и запрядала ушами. Прямоугольник будто бы зашевелился… нет, двигалось нечто совсем рядом с ним.

Нечто огромное, высотой почти с дом.

Кобыла захрапела, прижала уши и начала пятиться. Хуррану пришлось осадить ее и удилами, и пятками, но движущаяся там, у дома купца, масса, по-видимому, пугала животное куда больше, чем эти привычные острастки.

Идти в разведку на растревоженном коне — не к добру. И потом, Хурран любил животных, а свою мышастую Раазу — особенно.

— Довези только до вон того валуна, красавица моя, — наклонившись, прошептал он.

Рааза тоненько, по-детски заржала, вздрогнула всем крупом, но послушалась просьбы хозяина. У валуна она встала, как вкопанная. Спешившись, Хурран забрал вместе с саблей и седельную сумку с амулетами от злых духов и запасным факелом. И двинулся к дому.

Он шел достаточно быстро, но та… тень оказалась проворнее.

В доме загорелись огни. Раздались жуткие крики: громче всех звучал мужской, но через мгновение его перекрыл вопль старухи.

Хурран плюнул на предосторожности и побежал, как горный лев — длинными прыжками, рискуя свернуть себе шею на камнях и коварных кочках. На ходу он вскинул факел, произнес заветное слово — и тот вспыхнул, освещая путь.

Однако ночь не уступала столь жалкому рукотворному светляку, и даже достигнув цели, вожак разбойников не сразу понял, что творится.

Он на бегу вляпался во что-то скользкое, выругался, перекинул факел в левую руку и опустил вниз. Ощерившаяся в предсмертной муке собачья морда, шея, а дальше… пустота.

Кровь, уже свернувшаяся: черные пятна на светлом песке. Металлический неприятный запах убоины. Кто-то или что-то оторвало псу голову и вышвырнуло, как тряпичный мяч. Хурран, бледнея, вновь вскинул факел — и вся чудовищная картина выступила из тьмы. Это вышла из-за туч ущербная луна.

Передняя стена дома была разбита посредине, и невероятных размеров туша, поблескивающая, как антрацит, упорно лезла внутрь. Перед Дивом был зад монстра — длинный, похожий на муравьиный, но с толстым жалом на конце, усыпанным множеством меньших отростков. Крики внутри стихли. Слышалось только поскрипывание и пощелкивание, словно бы кто-то усилил с детства знакомые звуки безобидных жучков.

Вот только ничего безобидного в том, кто убивал теперь обитателей дома, не осталось.

«Девочка! Девочка в пристройке может быть живой!»

Мысль молниеносно пронеслась в сознании Дива, и он с боевым кличем «Увар-ра-а!» рванулся вперед и ткнул макушкой факела прямо в тушу монстра. И тут же развернулся и точно такими же длинными прыжками ринулся назад, к воротам, тоже валявшимся на земле жалкими щепками. Отманить врага прочь, отвести угрозу от маленькой Эмимы, так забавно картавившей и моргавшей глазенками в каждый его приезд. Малышка и нравом и красотой — в покойную мать: при виде Хуррана улыбалась и выпрашивала чего-нибудь сладенького.

Он бежал и слышал позади вначале разъяренное шипение, затем буханье здоровенных лап. Монстр явно защищен от обычного оружия пластинчатой броней, но вес убавил ему скорости, и у Дива было в запасе немного времени. Совсем чуть-чуть. Нужен план.

А Эмима пусть спасается, как может.

В ночь ущербной луны, в ночь серебряных бабочек Эмима ас-Сих всего лишь притворилась спящей. Когда бабка укрыла ее и, поцеловав на прощанье, ушла, девочка полежала с закрытыми глазами несколько мгновений. Потом села, начертила вокруг сердца защитные знаки и потянула к себе старое платье-рубашку.

Лирума, ее новая мама, не запрещала открыто Савуну покупать дочери наряды. Нет, она действовала тоньше: то ласково, то с напускной суровостью выпрашивала обновки себе. А когда отец вспоминал об Эмиме, приговаривала: «Испортишь ее, Савун, избалуешь. Я в отцовском доме была тише воды, ниже травы, ничего не просила, ходила по три года в одном платьице, и вот какая выросла!». Отец, будто под чарами, смеялся и соглашался с Лирумой.

Если бы не бабушка, Эмима ходила бы в рванье. А так научилась латать дырки, да с выдумкой, узорными сплетениями ниток. Хирра сердилась на невестку и сына, но сделать ничего не могла — влияние Лирумы оказалось сильнее.

Старое дерево на холме да бабкины сказки о битвах светлых и темных богов — вот все радости, что остались у Эмимы после маминой смерти. Девочка зажмурилась и произнесла шепотом:

— Светлая Мать богов Сегер-шежа, рожденная Пустотой и Молнией, породившая Аргулбара Солнцеликого и близнеца его, Агишвагала Предателя, и всех прочих богов земли, воды, огня и воздуха, прошу тебя — храни дух мамочки в садах твоих, и пусть она собирает только цветы благодарности, а не угли проклятий!

Потом Эмима достала из старого сундучка свое сокровище, деревянную куклу с раскрашенным лицом и платьем из шелка, на котором неведомая вышивальщица вывела уверенной рукой стаю бабочек. Двух похожих — не было.

— Пойдем, посмотрим на смеющуюся луну, Дассама, — и Эмима, прижав куклу к груди, неслышными шажками направилась к окну. Его, конечно же, заперли тяжелым ставнем снаружи, но обитательница комнаты давно узнала, как поддеть задвижку палочкой и толкнуть, чтобы не раздался скрип.

Но в этот раз все усилия не принесли радости: луна скрылась за тучами. Эмима решила вылезти в окно и немного пройтись.

Псы сразу подбежали, обнюхали ее и, признав за свою, отошли. Она не лезла к ним с ласками — к чему, если их давно отучили от нормальных отношений между хозяевами и питомцами?

На заднем дворе трещал какой-то голосистый сверчок, и Эмима, подражая ему, затрещала в ответ. Насекомое тут же стихло, но спустя какое-то время отозвалось. Девочка забавлялась «разговором» недолго, потому что услышала непонятный угрожающий звук с другой, парадной стороны двора.

И вся мирная, дышащая жарким пустынным ветром ночь рухнула, превратившись в кромешный ужас из криков бабки, отца и мачехи.

Див бежал не к валуну, где оставил кобылу — сам погибай, друга не предавай. И не к широкой тропе, которая вела в деревню — даже если он успеет туда, что смогут поделать простые земледельцы без сабель и пороха, без особых амулетов и заклинаний с этой тварью?

«Нгер-миим, безумец, добровольно перекинувшийся в демона», — билось у него в голове. Агишвагал свидетель, да даже если б в деревеньке оказался чудом первый чародей Элуан, и то исход схватки было бы не предсказать!

Как он ни старался отыскать выход из положения, ничего не приходило на ум. Нгер-миимы были исчадиями тьмы, обменявшими бессмертную душу на мощь и защиту темных богов. Сражаться с ними могли чародеи высшей ступени или агдыры — особо обученные воины из старейших родов Элуан. Но он, разбойник, по крови ничем не отличающийся от презренных «копателей»-виноградарей? Что он-то мог поделать? Что?..

Чудовище сзади заверещало и прибавило хода, и, потеряв от паники всякое соображение, Див свернул к ближайшей реке.

Сейчас, летом, она сильно высохла. Крутой обрыв, к которому спешили и разбойник, и его преследователь, высился над тонкой ниткой мутной воды и волнами песка, кое-где поросшими жалкими стеблями травы.

Достигнув края, Хурран остановился. Развернулся лицом к врагу и громко расхохотался. К нему вернулся разум, и мигом сложился верный план действий.

— Ну, давай, выродок! — и он издевательски свистнул несущемуся монстру. — Давай, ты же искал свежего мяса, а?

Нгер-миимов влекут запахи и тепло живых тварей. Этот даже не остановился — просто разинул огромную, усаженную зубами-саблями пасть и набросился на крошечного, раздражающего человечка.

Бы. Набросился бы.

Потому что Хурран успел воткнуть саблю в сухой пень у края обрыва, а к рукояти прицепил выхваченную из сумки прочную веревку с железным крюком. И пробормотал старое верное заклинание «лоза-на-камне». За миг до того, как пасть приблизилась к его голове, разбойник отвернулся и прыгнул вниз, другой конец веревки прочно обвился вокруг его правого запястья.

Нгер-миим не успел снизить скорость: его туша пропахала песчаный обрыв, словно камень, пущенный метким воином из пращи, и рухнула вслед за изобретательным Дивом. Но цепляться за край чудовищу было нечем, и с оглушительным скрежетом оно упало на самую середину реки.

Хурран благополучно выбрался наверх, отдышался и спрятал выручившее его снаряжение. Прислушался: тварь злобилась внизу, скрипом и щелканьем распугивая всех мелких зверушек.

«Долго он там не просидит. Найдет обходной путь и вернется к дому… Хорошо, что по скалам они не умеют лазать…»

Див проклял свои, уже не столь гибкие, как в юности, конечности, шумно выдохнул и побежал обратно. К потерянной, испуганной девчушке, у которой, так уж вышло, нынче ночью не нашлось иных защитников.

По меньшей мере, среди живых людей.

Кровь сохла на полу, брызгами расползалась по остаткам стен, вырывалась по входным ступеням во двор, где лежали останки псов. Эмима молча шла, прижимая к груди Дассаму, последний мамин дар.

Иногда мир обращается к детям своей звериной сутью, ненасытной, темной, жаждущей только страдания и отчаяния. И тогда последней ниточкой, связующей этот мир и мир богов, становится вера.

Эмима теперь верила только в свою Дассаму. Лишь твердые ручки и ножки куклы, больно упиравшиеся в ребра и живот, держали ее по эту сторону бытия. Вместе с Дассамой она шла к старому дереву на холме, сама не понимая, зачем.

Немного не дойдя, Эмима споткнулась и чуть не упала. Кукла выпала из разжавшихся объятий, раздался глухой стук.

Девочка опустилась на колени и потянулась к потеряшке, все так же глядя сквозь окружающий мир. Но вместо одной вещи нащупала две — и тут ее взгляд стал осмысленным.

Дассама лежала на какой-то коробочке. Ее левая ручка касалась открытой крышки, будто указывая Эмиме на искомое.

Девочка вняла неслышной речи Дассамы и взяла коробочку в руки. Лунный свет позволил разобрать надписи, схожие с птичьими следами. Встав и выпрямившись, Эмима открыла рот и выдохнула:

— А-а-а-а!

А потом, все так же выдыхая-выкрикивая одно и то же и держа коробочку в крепком кулачке, закружилась у старого дерева.

Так танцевали посланники богов у стен столицы Элуан, где Эмима никогда не бывала за всю свою жизнь. Так танцевал дождь, давно не посещавший эти края. Так танцевал некогда хаос, не приемлющий оков сосредоточенности и покоя.

Хурран заметил кружащуюся фигурку и сменил направление. Он шел по склону холма уже с большим трудом, отдуваясь и останавливаясь через каждые два шага. Болели ноги, руки; ныла спина; запястье, ободранное веревкой, пылало огнем. Но все это было пустяком, ибо Хурран был пока жив, а Савун и его родня — нет.

Кроме этой малышки, Эмимы.

Он добрался до старого дерева и замер: девочка вся взмокла, но продолжала кружиться на одном месте, ничего не видя и не слыша.

— А-а-а-а-а! А-а-а-а! А-а-а-а!

Он уже поднял руку, чтобы вмешаться…

Но нгер-миим, исчадие тьмы, выполз из-за гребня холма, тихо и проворно перебирая лапами.

Хурран заорал что-то дикое, обнажил саблю, кинулся на чудовище. Прекрасно при этом понимая, что все — конец близок.

Только бы девочка догадалась убежать и спрятаться.

И как только зубы нгер-миима полоснули руку разбойника, отрывая плоть от кости, и рот Хуррана снова распахнулся в крике — Эмима остановилась и выронила коробочку.

Женщина в шелковом платье, вышитом разноцветными бабочками, стояла у старого дерева. Ее мягкие черные волосы падали на лицо, и черт было не разобрать. Но она пришла в мир людей не показывать себя, а говорить с родичем.

— Динат. Брат мой. Остановись.

Эти четыре слова повисли в жарком ночном воздухе, а после взлетели к ущербной луне. Как бабочки.

И чудовище бросило погибающего Дива и защелкало, загудело на женщину в ярости.

— Это твоя племянница, и по праву крови она призвала меня, твою сестру, из мира мертвых. Еще шаг — и заклятие обернется против тебя. Прошу тебя, брат мой — остановись.

Нгер-миим щелкнул зубами и повернул уродливую голову к девочке. Он будто бы раздумывал, но недолго.

До Эмимы было шесть его шагов. Первые три он проделал легко, не задев ни камушка, ни травинки. Еще два — медленнее. Воздух густел, вставал кругом прочной стеной. Старое дерево качнулось и поникло, звезды и ущербная луна прижались друг к другу – овцы на черном небесном лугу.

Когда его и девочку разделяло пустяковое расстояние, женщина исчезла. Маленькая деревянная кукла свалилась там, где она только что стояла.

Нгер-миим смотрел на создание, дрожащее от ужаса и прохлады. Им овладел такой приступ голода, что слюна полилась на песок алой струйкой.

А Эмима смотрела на него. Она пошевелила губами, но ничего не смогла произнести. Только вздохнула, и ветер из пустыни вздохнул с ней вместе.

Эмима ас-Сих указала пальцем на коробочку в песке и затем на куклу. И Дассама поняла ее желание, ибо все матери знают, чего больше всего желают их дети, неважно, живы они или мертвы.

Нгер-миим почувствовал, как мир вращается по спирали, как коробочка становится все больше, а он сам — все меньше. Ветер жег его, колол тысячью копий, и когда звезды и луна сдвинулись со своих мест и начали танцевать в безумной, рожденной хаосом пляске — все живое исчезло навеки, все мертвое стало близким и понятным.

Див истекал кровью и почти ничего не видел. Он ощутил легкое прикосновение и выругался сквозь зубы.

— Дитя, ты ли это? Эмима?

— Я, дядюшка.

— Позови… на помощь. Сходи в деревню… сможешь?

— Да, дядюшка. Только позволь, перевяжу тебе руку. И лицо.

Много лет спустя, танцуя на свадьбе Эмимы и первого мага Элуан, великого Сахнат-рина, помилованный Горный див случайно зайдет в старую комнату с сундучком. Он подойдет к открытому окну, взглянет на ущербный месяц, на старое дерево, помахивающее ветвями другу-ветру, и воспоминания вместе с печалью, только отчасти смягченной временем, нахлынут на него и унесут прочь.

Потом он разглядит на подоконнике коробочку с письменами, схожими с отпечатками птичьих лап. Вздрогнет, выругается и призовет светлых богов.

Но не осмелится ее открыть, а уйдет из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь.