Ночью

Луна стояла над самым оврагом, круглая, налитая белым светом, но он не слепил, а только серебрил верхушки старых яблонь. Сад спал. Где-то далеко, за рекой, прошёл поезд, и его гул не разорвал тишину, а лишь подчеркнул её, утонув в ней без следа.

На веранде было холодно. Стеклянная дверь в дом чуть приоткрыта, и оттуда, из черноты, пахло высохшими травами, что висели пучками под потолком всё лето. Половицы не скрипели — они ждали тепла, чтобы ожить. Сейчас всё было недвижимо.

Я закутался в плед, который пах пылью и забвением, и смотрел, как тень от ветки яблони крадётся по дощатому полу, бесшумно переползает через перила и растворяется в траве. Тишина звенела в ушах плотная, глубокая, бесконечная.

Показалось, или кто-то вздохнул в комнатах? Нет. Это просто дом осел, устроился поудобнее в своём долгом сне.

Я поднял голову к небу. Звёзды висели крупные, близкие, как перезревшие плоды, готовые упасть вниз. Они не мигали — смотрели пристально и холодно. И в этом взгляде не было ни угрозы, ни участия. Было только одно: вечность.

Я закрыл глаза. Шум поезда давно забылся. Мир сузился до размеров этой веранды, до дыхания спящего сада, до лунного света на стекле. И в этом мире был только я, ночь и тишь. Мы были одним целым.