Нож разведчика

Нож разведчика был зажат в моих крепких зубах и вжимаясь в землю я ночью ползу по нейтральной полосе за линию фронта. Взять языка, вот моя задача. Взять только одного, остальных можно перерезать и переколоть в бесшумной и жестокой схватке в чужом окопе.

Уже две группы погибли, - сегодня утром не глядя в глаза сказал мне в блиндаже начальник разведки нашей армии, - очень язык нужен, на тебя вся надежда.

И вот под химическими вспышками осветительных ракет я ползу по нейтральной полосе навстречу гортанным звукам чужой речи и едкая как змеиный яд течет слюна по долу моего клинка.

А чуть раньше я трогательно прощался с санинструктором. Это она передала мне грозное боевое оружие НР-40 и сказала:

- Храни тебя Господь и прими этот клинок как залог моей любви.

Встав на одно колено я взял в грубые мужские длани сияющую сталь оружия поцеловал лезвие и встал, а она поцеловала меня крепко, сильно и стала торопясь расстегивать гимнастерку …

Это сколько мне тогда было? Неполные четырнадцать лет. Очень милый возраст романтического бреда и жара полового созревания.

Эротические сны где обольстительная шестнадцатилетняя дева с которой я учился в одной школе вручала мне нож разведчика и снимала гимнастерку вызывали всепоглощающую страсть и сладостно стыдные ночные поллюции. Прочитанные книжки и фильмы про войну звали на подвиг. А что за подвиг без оружия, пусть и холодного? Четырнадцать лет уже не ребенок еще не юноша и я настойчиво точу на оселке кухонные ножи с закругленным лезвием стремясь придать им форму боевого оружия, а потом учусь их метать в противника. Страсть свирепа неукротима, но слепа, в этом я быстро убедился истыкав «боевыми» клинками входную дверь нашей квартиры так и не попав в обозначенный круг, вдобавок я переломал и перепортил все наши домашние ножи. Ангел вернувшись с работы и увидав, что я натворил, заплакала и очень, очень сильно хотела отвесить мне оплеуху, но мама была противником телесных наказаний и просто взяла с меня слово больше не портить двери, мебель и кухонную утварь. Слово я дал и сдержал. Но страсть к оружию и полногрудой деве от данного слова не прошла. Спелая девица училась в десятом классе и проходя мимо, гордо несла навстречу прекрасному будущему свой бюст, высокомерного игнорируя скромного щуплого подростка. Плоскогрудые сверстницы меня не волновали, тупые столовые ножи тоже. А вот жгучая страсть к волоокой созревшей девице жгла меня постоянно и быстро прожгла врожденную леность. И вот я расклепываю коньки из ботинок которых уже вырос, выдираю режущую часть конька и получаю хорошую металлическую заготовку. За бутылку водки купленную на сэкономленные деньги, металл мигом обрабатывает слесарь алкоголик из мастерской по ремонту бытовой техники. К полученному клинку заклепками крепится деревянная рукоять и получатся холодное оружие. Я был счастлив! Тем более клинок получился хорошо сбалансированным и после тайных, но упорных тренировок во дворе я научился его ловко метать, а по книжкам выучил пару фехтовальных приемов.С оружием в руках на благородном поединке я дерзко решил привлечь внимание школьной принцессы и доказать ей свои глубокие и зрелые чувства, но несмотря на подростковые поллюции дальше робких поцелуев и тактильного контакта с бюстом этой прекрасной девушки мои чувства и фантазии не шли. И вот весенним вечером дождавшись когда принцессу уводит на прогулку соперник, я черной тенью с болью в юном сердце крадусь за ними следом. Принцесса и ее спутник ищут местечко поукромнее. Что ж отлично! И вот в укромном месте мой соперник уже слившись с юной девой в поцелуе слышит благородный вызов:

- Ты козел! Быстро руки убрал!

Соперник, а ему было между прочим восемнадцать лет и он был студентом университета, видит как маленький бандит грозит ему большим ножом. А клинок совсем не дрожал в моей твердой руке, голос тоже:

-Еще раз тебя с этой … - тут не подобрав нужного слова я замялся, а так и не найдя его решил вообще пропустить, - … увижу, я тебе всю требуху выпущу.

Студент замялся, его то есть моя принцесса сдавленно охнула и машинально оправила юбку, а я выдохнул и дерзко выплюнул:

- Вали отсюда!

И тут впервые грозно произнес зрелые мужские слова:

- Пошёл на … !

Вообще то я сильно боялся как бы валить мне не пришлось. Резать я конечно никого не собирался и будь студент чуточку порешительнее и посмелей, он учитывая значительное преимущество в росте, весе и возрасте легко бы меня обезоружил, избил, и пинками прогнал назад к мамочке вытирать кровавые сопли и дальше предаваться героическим и сексуальным фантазиям. Студент боком, боком робко прошел мимо меня и побежал. Поле боя, юная принцесса и благородные чувства остались при мне. Принцесса не узнавая меня испуганно прошептала:

- Не надо,

И сразу согласилась:

– Я сама …

И тут литература подвела меня первый, но далеко не последний раз. Обильно потея и чуть заикаясь я стал читать грудастой деве вирши собственного сочинения. Божественно прекрасная принцесса, благородный рыцарь, трусливый и недостойный принцессы соперник вплелись в белый стих, туда же к ножкам дамы была брошена алая роза. Пока роза плача лепестками издавала свой тонкий тревожный аромат, принцесса пришла в себя от испуга и поняв, что ее чести ничего не угрожает, присмотрелась к маленькому тщедушному идиоту талдычащему чепуху. Присмотрелась, узнала и облегченно вздохнула:

- Ах это ты!

И громко пароходной сиреной завизжала:

- На помощь!

В райотделе я узнал, что заработал целый букет уголовных статей: изготовление, хранение, ношение холодного оружия – это раз; злостное хулиганство – это два; попытка изнасилования – это три.

Впрочем от третьего обвинения юная дева меня сразу избавила, самым мучительным для моих нежных чувств способом.

- Этот, - прервав писать заявление, юная дева показала на меня пальчиком, - даже дырку в женской раздевалке изнасиловать и то не сможет с его то агрегатом, куда уж ему до девушек,

Мой агрегат дева конечно не видела, но уязвить, уязвила. Я сильно, мучительно покраснел и уставился на свой клинок, который в качестве вещественного доказательства лежал на столе, за которым сидела толстая печальная тетка районный дознаватель МВД.

Любовь к принцессе истаяла вместе с пошлым гоготом дежурных ментов, а вот отобранного клинка было искренне жаль. Еще больше мне было жаль своего ангела, свою мамочку которая с окаменевшим лицом сидела в кабинете дознавателя и слушала печальную повесть: о преступных наклонностях своего чада. От уголовной ответственности меня спасли только три месяца до четырнадцати лет, но на учёт малолетнего преступника все же поставили и со строгим внушением отпустили восвояси.

Дома я ждал всего:криков; угроз; плача; грандиозного скандала и даже телесного наказания, но только не этого …

-Не переживай, - вздохнула мама и ласково погладила меня по голове, - у тебя еще будет настоящая любовь.

Вот тут то я и заревел, размазывая сопли по верхней губе уже чуть обозначенной мягким пушком половой зрелости.

В школе меня ждал педсовет и мрачная преступная слава головореза. Но тут я все же нарвался или вернее наткнулся, а если уж честно меня просто взяли за шиворот и втолкнули в учебный класс. Амбец! Решил я когда увидел кто ничуть не испугался моей «черной славы».

- Сопляк! – презрительно бросил мне майор военрук, - девушкам угрожаешь, ножом машешь, да я тебя …

А военрук у нас был из фронтовиков. Никого он не боялся, ни увольнения, за то что начистит мордень нахалу, ни самого нахала с его пустой и жалкой «славой». С июля 1942 года с того дня как добровольцем в шестнадцать лет он ушел на фронт и отпахал в пехоте Великую Отечественную Войну он своё уже отбоялся. Руки у него были сильные, лицо красное, любил он выпить и по вполне достоверным данным уже возлюбил самую привлекательную часть женского коллектива нашей школы. За военное прошлое, за успех у женщин, за умение пить водку и личную порядочность он пользовался у мальчишек непререкаемым авторитетом.

-… выпорю, - закончил угрозу майор и приступил от слов к делу достав старый армейский ремень с медной бляхой.

Я мигом покаялся, объяснил как дело было. Дрожал и ломался мой голосок. Он мне поверил.

-Сопляк, - уже без злобы повторил фронтовик, - да разве за бабами так надо ухаживать?

-А как? – в чаянии получить сугубо практический опыт тихо и скромно поинтересовался я.

-Валить, - веско сказал майор и плотоядно улыбнулся, - как языка надо брать, чтобы он опомнится не успел. Раз … и он уже под тобой … два и он уже на все готов … три и ты его уже … Я вот бывалоча в полковой разведке …

-Вы же про женщин вроде начали говорить, - робея я хотел вернуть его к более интересной для меня теме, но майор отмахнулся:

-А если дергается и не хочет язычком работать, то ножом его чирк и готов,

-По горлу? —тихо и робко спросил я.

-По яйцам, - сурово ответил майор.

Пораженный я замолчал. От майора попахивало водочкой этим возможно и объяснялась его словоохотливость. И я используя его подпитое состояние напросился к военруку в гости посмотреть его коллекцию холодного оружия.

НР – нож разведчика образца 1940 года, финские ножи производства Суоми, трофейные немецкие кинжалы и кортики, охотничьи ножи золингеновской стали, грубые тесаки и даже дореволюционные казачьи шашки хранил у себя дома майор.

Военрук страстно любил холодное оружие, часами мог говорить о своих экспонатах и одобрительно смотрел как нежно и любовно я глажу ухоженные и отточенные клинки его коллекции.

-Ты одно запомни, - поучал он, - обнажил сталь, так бей! А так просто ножиком махать это хулиганство. Оружие бой любит, а не поножовщину.

И на педсовете где обсуждалась моя дальнейшая судьба этот фронтовик рубанул как шашкой с потягом наотмашь:

-Заткнись дура! – в моем печальном присутствии рявкнул он на предложение завуча рекомендовать меня для определения в специнтернат для малолетних преступников.

-Иван Андреевич! – шокированные зашушукались педагогические дамы,

- Как вы так можете?

- Да уж могу! – как-то особенно значительно сказал бывший боец полковой разведки и так весьма двусмысленно прозвучали его слова, что меня тут же выставили вон из помещения.

Какие там дальше обсуждались школьные тайны я не знаю. Но мне влепили строгий выговор и оставили доучиваться в школе. А я с разрешения мамы взял из дома бутылку дорогого очень редкого тогда армянского коньяка и пришел к нему домой, благодарить от души. Тогда же очень искренне ляпнул:

- Иван Андреевич, я после школы в военное училище хочу пойти. Вы как одобряете?

-Не твоё это, - вздохнул майор.

-Почему? – обиделся я.

-Раздолбай ты, - сурово пояснил майор и глядя на мою расстроенную физиономию, посоветовал, - ты сначала с годик в армии послужи, а уж потом сам решишь быть тебе офицером или не стоит.

Мне хватило и трех часов службы в армии, чтобы понять это не моё и вообще армия это острый нож в печень свободолюбивого человека или иными словами упертого раздолбая. Но не только мне армия была ножом в печень, я и сам был для нее, а точнее для ее офицерского состава, как холодное оружие в причинном месте, а если говорить без экивоков то как трехгранный штык в жопе.

А начались мои армейские приключения со штык – ножа. Служить я попал туда куда по наивному романтизму и просился, а именно в десант. И не просто в десант, а в его элиту, учебку где готовят младших командиров воздушно – десантных войск. Ударом кирзового сапога 44 размера в учебке меня вернули с романтических небес на грешную землю к суровой реальности. А суровой реальностью и грешной землей были засранные солдатские сортиры в казарме первой роты. А мыть их надо было имея на кожаном ремне штык – нож в ножнах.

Универсальный штык – нож к автомату Калашников АКС-74, это моё первое боевое оружие, которое я с трепетом принял заступая дневальным в наряд по роте. Из пластмассовых ножен повинуясь уверенному движению моей руки вышло лезвие. Оно было тупое, режущая кромка не заточена и моему разочарованию не было предела. Это боевой нож десантника? Как я буду этим тупым уродом, этой пародией на клинок колоть и резать врага? И как можно посылать в тыл противника воздушный десант с такими то ножами. «Это измена!» - решил я, но уже ранее за сутки до вступления в наряд получив хороших трендюлей за дерзкий ответ командиру отделения, предусмотрительно промолчал. Я промолчал, но не отказался от защиты Родины холодным оружием.

Но нам предусмотрительно выдавали именно такие штыки, потому как все сутки пребывания в наряде меня тянуло перерезать к такой сякой матери весь личный состав нашей роты. Только помоешь сортир как его курсанты тут же засрут и зовет меня на верную службу Отчизне противный голос дежурного по роте:

-Дневальный!

-Я! – холодной стальной ненавистью звучит мой голос,

-Почему сортир в говне? Под такую мать! Бегом его мыть!

-Есть! – спешу я в туалет и бьют меня на бегу ножны боевого оружия прямо по яйцам, но ловким движением я сдвигаю их на бок, и теперь они колотятся по бедру.

Ночью после отбоя, пребывая на посту у тумбочки дневального по роте я все же достал штык - нож, вытащил украденный в каптерке напильник и стал точить боевое оружие. Сталь была плохая, мягкая ломкая и решительно не хотела быть острой, но я старался. Нож я заточил, но резать им всех засранцев курсантов все же не стал. Зато от скуки изрезал тумбочку дневального, представляя, что так же я буду этим заточенным клинком полосовать врагов нашей Отечества.

Вечером следующего дня сменившись наряд по роте сдавал штык – ножи в оружейную комнату. Новый дежурный по роте их принимал. Дошла очередь и до меня, я протянул штык – нож сержанту, он вынул лезвие из ножен и …

Такого визга и мата я еще не слышал. Орал новый дежурный отказываясь принимать оружейную комнату вообще и мой штык в частности, орал старый дежурный требуя смены. Содрогались стены и гнулись железные прутья решетки оружейки, это они все вместе орали на меня. Они посадили луженые от команд глотки, а я оглох. Прибежал командир роты и командиры взводов, меня повели на казнь в канцелярию роты.

С тяжелой злобой смотрел на меня командир роты. Ротное имущество числилось на нем. А тут … ну вы сами представьте, солдат, даже еще и не солдат вовсе, а до принятия присяги вообще одно недоразумение, портит казенное имущество, не просто имущество, а оружие. А кому отвечать? Кому надо тонну бумаги исчиркать, чтобы списать этот наполовину спиленный штык. Кому личное дело выговором испортят? Кого будет настойчиво сношать командир полка на всех совещаниях? Этого? Тут командир роты посмотрел на меня: худенький бледненький курсантик склонив голову покорно ждал смерти. Нет смерти тебе мало, решил ротный, так легко ты мерзавец не отвертишься и ротный душевно спросил:

-Ты мне только одно скажи, зачем?

-Зеленых беретов резать, - прошептал я, - вдруг завтра война, а ножи то тупые …

В осадок разом выпали все, офицеры и сержанты. Сцена была немая, но полная предстоящей грозы.

-Отлично курсант, - проскрежетал ротный, - а умеешь ли ты владеть ножом как настоящий десантник?

-Нет, - тихо признался я и гордо подняв голову смело заявил:

- Но очень, очень хочу научиться!

Ротный чувствуя как этот сточенный штык скоро письменными приказами и выговорами вопьется ему в задницу и от этого нервически поёрзывая на стуле и по-военному ласково улыбаясь или по-волчьи скалясь спросил:

-А вы курсант знаете, что такое СКНБ?

-Нет, а что?

-Это специальный комплекс ножевого боя, – мрачно пояснил ротный, - разработан для воздушно десантный войск. Хотите я вас обучу?

-Да!!! – вырвавшись из канцелярии полетел по казарме мой ликующий счастливый крик.

-О! Нет! - в муке заорал я через пару часов, когда увидел как будет идти обучение.

Это было специально предназначенное помещение, ножей там было много, тренажеров тоже. Учебная – боевая задача была проста, но почти не выполнима, мне предстояло начистить картошки на весь полк. Время занятий вся ночь. А на завтрак между прочим предполагалось приготовить картофельное пюре. Утешало только то что я был не один, но другие курсанты находились в очередном наряде по кухне, а я то был добровольцем. Идти в наряд добровольцем, это позор. И я вволю хлебнул этого позора. Все чистили картошку обычными столовыми ножами, и только я мучительно страдал с лично мною заточенным штык-ножом. Уже через час тренировки я разговаривал со штык – ножом как с живым существом:

-Как же ты меня достал! - с горечью говорил я ему, или со смертельной тоской спрашивал:

- Что тварь опять затупился?

И так всю ночь, и еще пять ночей, пока не понял, что ну их на фиг этих беретов, резать их еще, лучше уж в мире жить.

Но не было мира на нашей планете и через шесть месяцев я угодил в Афган, и вот однажды …

Трофейный кинжал как молния сверкал в моей руке, откованная дамасскими мастерами оружейниками сталь должна была испить крови врага разрезав ему горло. От врага с которым я сошелся в единоборстве воняло бараном и он весь заросший черной шерстью упорно сопротивлялся. Нам был нужен язык и я пытался его взять. Враг сильно ударил меня в грудь, а искры почему-то посыпались из глаз, кинжал выпал из моей обессиленной руки, а мой друг сказал мне:

-Мудак! – и подобрав упавший нож легко зарезал и освежевал трофейного барана, отдельно вырезав деликатес – бараний язык.

Язык был нежным, обжаренное на костре баранье мясо полусырым, а мой друг узбек сильно недовольным:

-Почему я всегда должен резать скот? – обиженно заметил он и стал перечислять:

-Резать я, готовить опять я, ножи точить тоже я, а ты? – с укоризной посмотрел он на меня, - ты что умеешь?

Я умел писать статьи в ротную стенгазету и больше из числа бойцов нашей роты ничем не выделялся. Воевать у нас все умели.

-Я умею, - стал оправдываться я и запнулся, мой бесцельно бродивший взгляд остановился на кинжале, я взял его руку и отрезал себе еще мяса и свирепо зарычал:

- Я умею жрать! И нечего меня упрекать, барана можно было и из пулемета завалить,

-Ага, а потом о пули зубы ломать, - засмеялся узбек вытирая руки о засаленную и покрытую кровавыми пятнами форму. Затем он вырвал у меня из рук кинжал.

Рослый, смуглый,черноволосый и узкоглазый в окровавленной полевой форме десантника с куском мяса в одной руке и ножом в другой, с автоматом за спиной, он так и просился на пропагандистскую картину об ужасах советской «оккупации». Впрочем я выглядел не лучше, да и остальные тоже, пожрать у нас все любили, вот только редко нам удавалось набить досыта мясом свои молодые прожорливые желудки.

-Давай я тебя поучу как надо баранов резать, - предложил узбек поигрывая ножом, и оскалив в улыбке белые зубы добавил, - глядишь и пригодится,

-Хватит с меня резни этим дамасским кинжалом, - вспомнив учебку наотрез отказался я, - уж лучше я из пулемета,

-И какой же это дамасский кинжал? - поинтересовался узбек убирая трофейный нож в подсумок, - это же обычный пчак[1].

-Надо же дома девам про войну врать, - мечтал я о мирной жизни, - А это так очень романтично … кинжал …дамаск … черная ночь в Афгане и жуткая схватка один на один, месяц бросает серебристые искры на клинки, а пока она развесив уши и распустив волосы слушает ты мягко, но при этом страстно и настойчиво входишь куда тебе надо.

Было тепло и лежа на оборудованной огневой позиции я в сытой неге закрыл глаза, до моей смены оставалось еще три часа.

Да тогда летом было тепло, но зимой еще теплее было в постели леди Кларик, она же миледи. Я проник к ней под личиной д`Артаньяна который в свою очередь залез туда и любил коварную шпионку кардинала под личиной графа де Варда. А еще раскаленная печка теплыми воздушными волнами наполняла обтрепанную палатку караульного помещения, где я перечитывал роман Александра Дюма «Три мушкетера». Да-с я мог себе это позволить и не позволял прикоснуться к этой книжке другим, я же был начкаром.

Уже миновали постыдные времена, когда меня не только считали, но и открыто именовали раздолбаем. Теперь я сам так называл молодых воинов, попавших ко мне под команду и мудро снисходительно улыбался когда в первый день своего прибытия в нашу часть они просили меня обучить их приемам ножевого боя. Картошки у нас не было, но имелся деревянный настил в палатке который, матерно жалуясь на судьбу, шлифовали штык – ножами добровольцы рукопашники, обучаясь беспощадно- убийственным приемам владения холодным оружием десантников.

Так вот, пока я талантом Дюма – отца пребывал в постели миледи, часовой в Афгане отчаянно закричал:

- Начальник караула! На выход!

А на выходе меня ждал командир нашей бригады в сопровождении дежурного по части. Я доложил подполковнику о ситуации, имея ввиду сразу: состояние постов и наличие на них часовых; а также своё одновременное пребывание в постели шикарной французской шпионки и в палатке караула нашей бригады:

-Происшествий нет, - лаконично закончил я рапорт.

Подполковник остался в караульном помещении, дежурный по части в сопровождении разводящего пошел проверять посты. Я сидя за столом составлял подполковнику компанию. Комбриг просматривал постовую ведомость, а я гадал кого черта он приперся в три часа ночи проверять караулы. Пока я гадал, трассерами вспыхнула ночь и началась ожесточенная стрельба.

-Караул! – на вдохе отчаянно закричал я и грозно выдохнул, - В ружье!

-Не считайте меня за идиота, - брезгливо бросил стройный подполковник и я упавшим голосом приказал уже готовым к бою решительным бойцам:

-Отставить,

-Сержант! – рявкнул комбриг, я вытянулся, он спросил:

-Кто стрелял?!

-Не знаю, - прошептал я.

-Знаешь! – не поверил он, и добил меня, - И я знаю, что тремя короткими трассирующими очередями в воздух предупреждают сразу всех часовых: Внимание идет проверка! Верно?

-Ну и как это понимать? – далее сухо и сурово спросил комбриг,

-Это военное творчество товарищ подполковник, на ходу ломаем стереотипы, устав не догма, устав это руководство к действию. Вот мы и действуем!

-Вижу, - глядя на бережно обернутую газетой обложку толстенного тома и вероятно принимая его за сильно пополневший от нашего творчества устав караульной службы, сказал офицер.

Отвлекая его внимание от книжки я честно доложил:

-На постах у нас не спят, бдят-с!

-Ну что ж, - смирился с нашим творчеством комбриг, - подождем результата проверки, а уж там я и приму решение,

И рукой потянулся к книге, открыл страницу, а там …

Отец дает наставления сыну, а через десяток листов, беспутный сынок пьет, дерется, вступает в интимные отношения с женщинами и смело обманывает высшее руководство своей страны. Не даром, совсем не даром молодежь всего мира так любит господина д`Артаньяна и заслуженно чтит его литературного отца господина Дюма – старшего.

-Что скажешь, о прочитанном, - строго спросил меня комбриг, закончив быстро пролистывать том с приключениями мушкетеров.

-Отличные ребята, - слегка пожал плечами я.

-Сержант! – опять рявкнул подполковник и я снова вскочил с самодельной табуретки.

-Иным взором на них смотри, - потребовал офицер.

Я нервически заморгал, не понимая, как можно смотреть иным зрением, подполковник мне помог:

-Через устав на них смотри,

Я тупо улыбнулся командиру гвардейской бригады, не умея смотреть на французских мушкетеров через уставы нашей армии. Подполковник еще раз мне помог:

-Что делают мушкетеры короля? Может Франции служат? Ты вообще о службе тут хоть что-то нашел? Нет сержант! Они постоянно пьют вино, дерутся с товарищами, живут на содержании у женщин, обманывают короля и его министра. Помогают лютому врагу Франции английскому герцогу Бекингему наставить рога французскому королю. А когда кардинал хочет привлечь эту слабую на передок королеву к ответу, взяв ее за одно место и за подвески тоже, эти мушкетеры ему мешают. Штатные мушкеты за ними слуги таскают, а сами они только со шпагами выделываются. Вот ты сержант пойдешь в бой только со штык – ножом?

-Нет, - потрясенно ответил я, так на героев отца Дюма я еще никогда не смотрел, а подполковник взволнованно и воодушевлено спросил меня:

-Вот ты сержант, ты младший командир, чтобы ты сделал если бы твои солдаты вели себя как эти господа мушкетеры?

А мои подчиненные сидя на пустых снарядных ящиках прислушивались к нашему разговору, не все, только бодрствующая смена, остальные вповалку дрыхли на нарах закутавшись в шинели. Я окинул не спящих десантников строгим начальствующим взором и грозно ответил:

-Да я бы их тут же застроил! Уж у меня бы они служили как надо, не как им надо, а как требует служба, верность присяге и боевые традиции наших Воздушно – десантных войск!

Правда я не стал уточнять, что в число этих гвардейских традиций входят, пьянство, драки и прочие военные доблести. Зачем? Подполковник командуя десантно-штурмовой бригадой и сам это распрекрасно знал.

Подполковник встал и отечески положил мне тяжелую руку на плечо:

-Молодец! – растроганно сказал он.

Вернулся дежурный по части и разводящий, часовые на постах несли службу как положено. Покидая караул подполковник чуть помедлил и глядя на лежащий на столе том с приключениями господ мушкетеров с горечью и обидой на судьбу сказал:

-Эх вот бы про нас кто написал, так нет ведь, будут помнить французских раздолбаев, а наши родные так и останутся безвестными.

Сильно забилось моё юное сердце и гордо я присягнул на верность литературе и нашей бригаде:

-Я напишу, - неосмотрительно ляпнул я.

-Не надо, - нахмурился подполковник, - не позорь нашу часть.

-Но почему же? - расстроено недоумевал я.

-Вот это что? – спросил комбриг рукой показывая на разбросанные тетрадные листки лежащие на столе.

-Постовая ведомость, - не успевая следить за зигзагом его мысли ответил я.

-Я вижу что это ведомость, зато вы сержант не видите, что в этой ведомости допущено пять орфографических ошибок.

Я сильно покраснел и смущенно опустил покрытую позором безграмотности стриженную под «ноль» голову, а полковник:

-Про пунктуацию я вообще молчу. Что о нас подумают, если вы возьметесь писать? Стыдно сержант! Нам всем будет очень стыдно, что с нами служил не просто раздолбай, а еще и безграмотный бездарь.

И очень проникновенно попросил:

-Не пиши солдат, не надо.

Комбриг ушел. А через день я был награжден за успехи в боевой и политической подготовке почетной грамотой за подписью комбрига.

Этой наградой, этой тонкой, печально замирающей нотой тогда несбывшихся надежд написать роман[2] хотел я закончить этот рассказ.

Но перед публикацией все – же решил отдать рассказ критику для рецензии.

Мой критик, мой мучитель не разделял моей горячей любви к литературе, к этому глаголу которым я пытаюсь жечь сердца людей, а жгу только электричество, которое всё дорожает и дорожает.

-Цель рассказа? - сразу по-деловому спросил критик.

Есть вопросы которые вводят меня в интеллектуальное исступление когда всё хочется громить не считаясь с потерями. Искусство самоценно и вполне самодостаточно у него нет и не может быть иной цели кроме него самого, но критику объяснять это бесполезно и вот я мямлю:

- Вспомнил былое, вот и решил написать, - уклончиво объяснил я,

- Пришли мне рассказ через сеть, будет время я его просмотрю, - закончил разговор критик. Это он думал, что закончил, а я разорался:

-Какая тебе сеть? Тебе что из соседней комнаты в мою лень перейти? Сеть ему подавай! Вот не оплачу тебе интернет за следующий месяц, тогда и узнаешь, как отцу перечить! Все прочитаешь на бумажном носителе и чтобы уже завтра была готова мотивированная критическая статья. Ты понял?

О! Если бы каждый автор мог так разговаривать со своими критиками! Если бы каждый кто творит, имел возможность отключать интернет у злопыхателей! Но такую возможность имею только я. Ну что-ж жизнь прожита не зря.

На следующий день я слушал анализ своей работы. На лице тревожное ожидание, на столе стакан воды и таблетки транквилизаторы, а мой критик был беспощаден и точен как удар рапиры в сердце:

-Отстой! – начал он культурологический анализ, я вздрогнул, он продолжал:

-Ты сам подумай, ну кому могут быть интересны твои детские сексуальные фобии? А позорные признания, что служа в десанте ты так и не научился владеть ножом? Мушкетеров то зачем сюда приплел?

Я выпил воды, потом проглотил таблетку и выпил еще глоток воды из стакана, и сдавленным голосом потребовал:

-Говори сынок говори,

И он говорил как резал, размерено, безжалостно и уверенно:

-Жанр в котором ты пишешь, не моден и честно говоря никому не интересен,

-Если бы не кровные узы, что нас связывают, я не стал бы это читать даже под угрозой отключения интернета, - откровенно заявил он.

Я почувствовал: как растворяется таблетка; а меня охватывает холодная, пока еще сдерживаемая транквилизаторами, ярость.

Но в его словах была изрядная доля горькой истины, я это признал, принял еще таблетку и растерянно, нервически помаргивая, спросил:

-Что же делать сынок, подскажи?

-Фэнтези, - веско сказал мне сын, - работай в этом жанре. Я тут для тебя уже пару набросков сделал. Прочитать?

Я смотрел на своего сына и чувствовал как слезы благодарности копятся у меня в уголках глаз. Но слезы сразу высохли когда юноша стал властным, менторским тоном излагать придуманный им сюжет, сюжет меня не вдохновил.

- Сам пиши, раз придумал, - стал отнекиваться и отбрыкиваться я от фэнтези.

-Эх папа, папа, - печально сказал мне сын, - некогда мне этим заниматься, слава богу страсть к литературе мне в генетическом коде не передалась.

После короткой паузы юноша чуть смущенно попросил:

- Я с ребятами завтра на рыбалку еду, разреши твой нож разведчика взять?

Этот нож НР-40 я случайно встретил в начале девяностых на открытом рынке. В куче металлического барахла его продавал небритый похмельного вида мужичок. Нож был похож на пожилого, брошенного, искалеченного солдата, покрыт ржавчиной, затупленная режущая кромка клинка в зазубринах. Я его купил не торгуясь. Вычистил от ржавчины, восстановил клинок, заточил его, наложил новую деревянную рукоять. После реставрации нож был готов к бою. Но все бои в моей жизни уже прошли и я использовал нож в бытовых целях: разделать мясо; отрезать хлеба; вскрыть банку с тушёнкой. Порой мне казалось, что нож рад этой мирной жизни и домашней работе. Он вернулся с войны домой, как и я.

С годами я стал сентиментален и иногда выпив рюмку, закусив ее тушенкой из вскрытой ножом банки, я разговариваю со своим ножом: «А помнишь?». Он всё помнил, я тоже.

- Так я возьму? – повторил вопрос сын.

Бери нож разведчика, он тебя не подведет.

Удачи!

[1] Пчак – узбекский нож для бытовых нужд

[2] Автор все же написал роман «Боец десантной бригады» где умолчал об обещании командиру бригады не сочинять про нашу часть.