Ножницы, или Бог троицу любит

Десять вечера. Только что приняла душ. Облекаюсь в чёрный, полупрозрачный, соблазнительный халат. Мурлыча песенку про «твои глаза», укладываю волосы. Крашу губы светло-розовой помадой с блеском. Всё для тебя, любимый…

Кладу на тумбочку возле кровати упаковку презиков и моток красной верёвки для бондажа. Затем достаю из сумки старые мамины закройные ножницы, пробую лезвия указательным пальцем. Туповаты, но ничего, справлюсь. Прячу ножницы в верхний ящик тумбочки.

Откуда-то взялась мерзкая дрожь. Коньячку, что ли, тяпнуть для храбрости?

Десять тридцать три. Блин, меня конкретно колбасит. Скорей бы он пришёл…

Звонок в дверь. Резкий, требовательный. От неожиданности вздрагиваю, но беру себя в руки и, нацепив улыбку, иду открывать.

На пороге – хозяин квартиры. Мой молодой человек, Антон. С букетом кроваво-красных роз. Как символично…

Мы обнимаемся. Я целую Антошку в губы, в глаза, снова в губы, снова в глаза.

– Милый, наконец-то… Бегом в душ. Я безумно хочу тебя...

Поверил.

Из ванной он выходит голый. Ох, какой он нереально сладкий… Мальчик-лолипоп.

Но нет. Я решила.

Потому что позавчера залезла в его телефон.

Значит, расстаёмся… Старая грымза, твоя мамашка, сумела убедить тебя, что на таких, как я, не женятся. Одеваюсь, как «прошмандовка», необразованная, неврастеничная. А главное – старше тебя аж на целых шесть лет. Старородящая, блин. И мамашка подсуетилась, нашла подходящую невесту. Юную, чистую, умную, спокойную.

Но ты ссышь сказать это мне в лицо. Розы приволок… Плевала я на твои розы. За дуру меня держишь?

Мы обе – твоя грымза и я – тянем тебя к себе: она за ноги, я за голову. Наш приз – ты. Только меня ей не одолеть, я баба крепкая. Будет так, как захочу.

А хочу я… прощальной ночи.

Втроём: я, ты – и мамины ножницы.

***

Обожаю ласкать влажного от любовного пота мускулистого парня. Целовать его грудь там, где слышны глухие, частые, сильные толчки сердца. Дразнить большим и средним пальцами соски, наблюдая, как вздрагивает мокрая, вялая, утомлённая мужская плоть. Прильнув губами к его губам, думать: а если я зацелую его до смерти, это будет считаться убийством?

Ну да, ведь мускулистый парень связан по рукам и ногам верёвкой для бондажа…

Сегодня я заставила Антошку кончить трижды. «Бог троицу любит», – сказала я и, взяв поникший член, игриво провела его головкой, как помадой, по пересохшим от волнения губам. Антошка струхнул: два раза подряд для него, как и для большинства мужчин, – предел возможностей. «Не боись, солдат ребёнка не обидит», – подзадорила я.

«Так хочется?» – пробормотал он.

«А ты сомневаешься? – хохотнула я и пропела: – Ты – мой Антоний, ты – мой Антоний, а я – твоя Клеопатра...»

Эту песенку любила напевать моя бабушка. Но слова в ней другие. Что-то про Адама, Еву и короля с королевой.

«Клеопатра... – хмыкнул Антошка. – Скорее Мессалина Пафнутьевна».

Я нежно погладила член подушечками пальцев и чмокнула его в липкий тёмно-розовый ротик.

«Мессалина, Клеопатра… Какая, на фиг, разница? Обе знали, как обращаться с мужчинами. Тебе хорошо со мной?»

«Хорошо», – выдавил он.

Я рассмеялась.

«А теперь закрой глаза и не подглядывай. Или нет, глаза лучше завязать… Вот так. Лежи и балдей… Какой милый мальчик… Ну-ка, давай расти большой, расти большой… вот сюда поцелую… и сюда… и вот… сюда…»

Третий раз он кончил обильнее, чем до этого.

Кровью.

***

Мой, Варька, мой. Три, Варька, три.

Стою голая у раковины в кухне и отмываю ножницы.

Как он ревел… Наверно, так ревел бы самец, чей причиндал зажало дверью трамвая.

Но такого с ним не случится. И не потому, что в нашем городе трамваи вымерли, как мамонты.

Потому что причиндала у него больше нет.

Мама, мамочка, неужели я это сделала? Вот этими руками?..

***

Отрезанный член шлёпнулся на постель. Кровь, тёплая, как парное молоко, которым меня поили в далёком деревенском детстве, оросила мою руку с ножницами. Антошка заорал, затрясся. Бросив ножницы, я сорвала с его глаз повязку и слизала кровь с пальцев. Но ему было не до чего. Он орал не переставая: «Ты что?» или «За что?» – не расслышала. Меня тоже колотило. От его ора и выпученных глаз, от вида и вкуса крови, от сознания того, что я делаю...

«Замолчи, пьяный дурак, соседей разбудишь!» – крикнула я, схватила стул и огрела им Антона по башке. Хорошенько огрела, от души, раза три, наверно. Разбила ему нос и губы. Антошка захрипел, лицо окрасилось кровью. Кровь струилась и по яйцам, пропитывая простыню…

«Умничка, хороший мальчик», – выдохнула я. Присев на кровать, ладонью обтёрла кровь с его лица, наклонилась, поцеловала лоб и глаза. Хотя покойников вроде бы в глаза не целуют? Для меня он был всё равно что мёртв, спасать его я не собиралась...

Некоторое время я слушала его хрипы, стоны и клокотание, а потом, словно очнувшись, вторично взялась за стул.

С третьего раза угомонила.

Закончив, я плюхнулась в кресло, тяжело дыша. Посидела с закрытыми глазами. Открыв глаза, принялась разглядывать дело своих рук.

Странно, члена нет, а яйца остались. Зачем они ему теперь?

Встав с кресла и подойдя к кровати, я снова вооружилась ножницами и свободной рукой взяла Антона за окровавленную мошонку.

Скоро оба яйца лежали у меня на ладони. Хорошенькие такие, розовые, свежие. С узором из багровых кровеносных сосудиков, в которых ещё недавно бурлила жизнь.

Вот где таится мужская сила...

Я вертела их в пальцах, любуясь узором, легонько сдавливала, поглаживала. Насмотревшись вдоволь, дотронулась до них губами, стёрла помаду большим пальцем.

Какая милота. Жалко просто взять и выкинуть вместе с мусором.

А что, если попробовать запечь их с овощами в духовке? Или замариновать на ночь, а утром обжарить на гриле до хрустящей корочки? Готовят же блюда из бычьих, бараньих яиц. А чем мужчина хуже быка или барана?

Достала из мебельной стенки чешскую фарфоровую салатницу, сложила в неё яйца и бескровный, как бледная поганка, член с посиневшей головкой и, захватив ножницы, пошла в кухню. Ножницы бросила в мойку, а член с яйцами положила в пакет для заморозки и засунула в морозилку. Похихикала: знай Антошка утром, что ночью его хозяйство окажется в одном ящике с пельменями, зеленью и ягодами, не дал бы мне ключи, не припёр бы этот сраный букет...

Настенные часы показывали полпервого ночи.

***

Сижу в кухне, пью коньяк и листаю контакты в смартфоне. Найдя нужный номер, жму на вызов.

На том конце не отвечают. И неудивительно: второй час ночи, грымза наверняка ложится спать рано. Дозваниваюсь с третьей попытки.

– Слушаю, кто это? – Голос у грымзы хриплый и раздражённый. Так и есть, выдернула её из сна. Ничего, потерпит.

– Калерия Андреевна? – ласково осведомляюсь я.

– Да! Кто говорит? – злобно хрипит грымза.

– Это Варя...

– Варька? Ты у Антона? Вы что, ещё не спите?

– Не-ет, не спи-им, – пьяно тяну я и растягиваю губы в улыбке.

– Ты на часы смотрела? Я старый, больной человек! Или... что?

– Ничего-о, – бессовестно вру я. – Просто хотела спросить: вы знаете, какого цвета яйца у вашего сына?

– Что-о?

– А я зна-аю, – говорю я и разражаюсь истерическим хохотом.

– Ты что, пьяная, дура? Ляг проспись! Вернётся Антон, я с ним поговорю! Кобыла беспардонная! Варварка!

Она ещё кричит что-то, но я нажимаю отбой.

Стерва подагрическая... Вернётся твой Антон, как же. Обождёшься.

Кстати, пойти проведать его, что ли?

А вдруг он ожил и спрятался под кроватью, за дверью или на балконе? Я войду, а он как вцепится мне в горло...

От этой мысли по телу пробегает холодок. Выпив ещё для храбрости коньяку, я встаю. На всякий пожарный беру из подставки широкий мясницкий нож. Медленно, на цыпочках, подхожу к двери в спальню. Прислушиваюсь.

Тихо.

Щёлкаю выключателем.

***

Да сдох он, сдох. Стопроцентно. Чудес не бывает. С такими ранами шансов выжить ноль целых, ноль десятых.

Рот, раскрытый в немом крике. Замершие – словно замёрзшие – руки и ноги. Дырявый пенёк вместо сочного члена и лохмотья волосатой кожи вместо тугой, сексапильной мошонки.

«Вернётся Антон, я с ним поговорю...» В морге пообщаетесь. Или на том свете. Ты же не переживёшь безвременный уход своего мамсика, клуша...

Блин, ну и запашок... Он что, уже гниёт? А может, насрал в постель перед тем, как склеить ласты? Такое случается, я читала.

Нет, это не говно. Кровь. Как мерзко пахнет... Надо было, когда он мылся, трахнуть его по виску чем-нибудь тяжёлым или воткнуть нож в бочину, и тут же, в ванне, прооперировать. Почистила бы ванну перекисью с содой, и следа б не осталось.

Ладно, плевать. Не моя же хата. Зато напоследок побаловала звёздочку.

Выбираю из букета самую красивую розу, очищаю стебель от шипов, обрезаю, втыкаю в Антошкин пенёк.

Держи, лолипопик. Калерия Андреевна права, зря ты со мной связался. Материнское сердце не обманешь.

Выхожу на балкон. Тёплое безмолвие июльской ночи. Полутёмный двор дома заставлен разнокалиберными машинами. Всё спит – и дом, и двор, и машины. Не спят только лампы над подъездами. Что-то их бледный свет напоминает по цвету…

Ну конечно, блин. Сперму.

Эта мысль, а ещё свежий ночной воздух, переключает меня на позитив. Стою на балконе голая и жадно вдыхаю невесть откуда доносящийся аромат сигаретного дымка. Я не курильщица, не токсикоманка, но после вони в спальне с удовольствием подышала бы и автомобильными выхлопными газами.

Интересно получается. Ребёнком я до ужаса боялась мертвяков. На похоронах отказывалась целовать покойника перед погребением, хотя, будучи начитанной девочкой, знала, что «мёртвые не кусаются» (привет от Билли Бонса!). А дохлого Антошку не боюсь от слова «совсем». Классное ощущение.

В нашей семье было две смерти. В восемь лет я потеряла бабулю. А когда мне исполнилось восемнадцать, мама убила отца. И тоже ножницами. Жаль, что их изъяли как вещдок.

Мама у меня боевая, шутить не любит. Поэтому когда ей настучали на папашку, – мол, на работе смотрит на всех баб подряд, аж слюни текут, – она с ним не чикалась. Смотрит – значит, надо ему смотрелки поправить, на то и жена. Так и сделала. Малость, правда, не рассчитала с силой удара, и пострадали не только папашкины глазки, но и мозг.

Маме повезло: её признали шизофреничкой и отправили в дурку на лечение. Хотя она и в колонии не пропала бы. Сильная женщина. Папашка у неё по струнке ходил. Мама рассказывала: в первые дни совместной жизни он тоже петушился – я мужчина, я главный в семье… Но она его быстро приземлила: «Хочешь быть главным? Что ж, предлагаю дуэль. Кто победит, тот и главный». Папашка обалдел: «Какую ещё дуэль?» «В шахматы играешь?» – «Играю». – «А драться умеешь?» – «Ну...» – замялся он. «Прекрасно. Пошли». Привела его в спальню, разложила на кровати шахматную доску, расставила фигуры: «Садись, сыграем». Дала ему играть белыми, чтобы первый ход был за ним. Выиграла. А потом они дрались на кулаках, и мама выбила из него остатки гонора, послав в нокаут на первой же минуте. После этого он о главенстве и думать забыл...

До ушей доносится негромкий свист.

Офигеть, за мной подглядывают! Самым наглым образом. Напротив дома, у стены дореволюционного здания, переоборудованного под склад, стоит какой-то лысый, пузатый му в футболке и шортах. Курит и не сводит с меня глаз.

Вот зараза! И как я раньше не заметила этого урода?

А он срать хотел, что его заметили. Стоит, лыбится. И показывает оттопыренный большой палец. Мол, классные сисяндры, чувиха!

Я смотрю на него, дрожа от ярости. Или от возбуждения. Или от того и другого вместе.

Так, спокойно. Сейчас возьму большой Антошкин бокал, который я подарила ему на двадцать третье февраля, поссу в него, поманю мудака пальцем, а когда подойдёт, вылью мочу прямо на его лысину. Задаст ему жена, когда он приволочётся обоссанный к ней! Влепит по самые помидоры.

Вообще-то мужская лысинка – это секси, особенно если она гладкая и блестящая. Обожаю шлёпать по ней ладошкой, гладить её, целовать... Но это лысое мудло я накажу. Разбудил во мне зверя – пеняй на себя, слопаю только так. Ну, развесила сиськи – и что? Детское время закончилось, имею право.

Я его накажу, а потом... будет видно.

Или сначала «будет видно», если он придётся мне по вкусу.

Стоп – а моча?

М-да… Придётся обойтись без неё.

Возвращаюсь в спальню, отыскиваю ручку и листок бумаги. С замиранием сердца вывожу: «Кв. 18. Я одна».

Сложенная вчетверо записка летит с балкона вниз. Неторопливо, как бы делая одолжение, му трогается с места.

До скорой встречи, следопыт. Ох, чует сердце, живым от меня не уйдёшь.

Осталось выбрать орудие наказания.

Хотя чего выбирать? И так понятно.

***

– Тшш. Проходи. Не трогай выключатель, я хочу в темноте. Раздевайся. Снимай всё с себя. Ну, чего испугался? Давай помогу…

Какой он потный! И пот прогорклый, омерзительный до тошноты. Выстирать бы этого козла хорошенько перед употреблением. Но после душа логично повести его в спальню, а там… Окей, потерплю.

Без одежды он выглядит смешно, во всяком случае в темноте. Голова-яйцо, безобразно отвисшее пивное пузо. И что-то маленькое и толстенькое между ног.

Левой рукой обнимаю му за шею, привлекаю к себе. Изучаю его лицо неторопливыми, лёгкими касаниями губ. Фу, колючка… А изо рта несёт табачным дымом. Без отвращения можно целовать лишь глаза и кончик носа.

Свободной рукой нашариваю его огрызок, еле сдерживаясь, чтобы не прыснуть со смеха.

– Возьми меня прямо здесь…

Лучше бы я молчала. Он тут же начинает больно тискать мою правую грудь мокрой пятернёй. Прервав ласки, я шлёпаю его по руке:

– Не трогай меня. Пока…

И тут же жалею, что не сдержалась. Хрен его знает, может, он маньяк какой. В разгар ночи подглядывает за голой бабой... Он, конечно, далеко не Тарзан, но сойтись с ним врукопашную я бы не рискнула.

– Прости. Я погорячилась.

Беру его левую руку, целую ладонь и кладу её себе на грудь.

– Сожми мне грудь. Но ласково и нежно. Да, вот так... Ты молодчина.

Во внезапном приступе страсти впиваюсь губами в губы му, крепко держа его за отвердевший член. Моя ладонь увлажняется.

– Возьми его в рот, – хрипло говорит му.

Ого! Мой ночной гость совсем страх потерял. Доверить самое дорогое, что у него есть, незнакомой женщине в тёмном коридоре... Не боится, что откушу?

– А ты знаешь, это классная идея, – шепчу ему на ухо.

Становлюсь на колени. Левой рукой осторожно вытягиваю из обувницы припрятанные ножницы, а правой кончиками пальцев размазываю смазку по набухшей головке члена, поддерживая эрекцию. Естественно, я не собираюсь сосать это грязное, пропахшее мочой недоразумение. Планы у меня другие.

Поцеловать, что ли, балбеса на прощание? В мошонку. Она, вроде, не воняет...

– Ну, ты чего? – раздаётся сверху.

Я поднимаю голову и смотрю ему в лицо, не скрывая злорадной улыбки.

– Ты скачал неправильную книгу, глупыш...

– Чё?

– Куй через плечо.

Резко и сильно дёргаю вниз налитый кровью член, с хрустом переламывая его у основания.

И вскакиваю на ноги, готовая к бою.

***

Но боя не будет. Му разбит, уничтожен, сломлен. И сломан, как спичка. Лёгким движением руки.

Он испускает дикий вопль и немедленно получает ногой в пах. Бью что есть силы по искалеченному члену и яйцам, стремясь вызвать острейший болевой шок. И, походу, мне это удаётся. Захлебнувшись криком, несостоявшийся любовник падает вперёд и вниз и – ещё два лёгких движения – напарывается на ножницы. Обоими глазами по очереди.

Он валится к моим ногам с таким грохотом, как будто рухнул шкаф, набитый книгами.

Начинаю пританцовывать на месте, щёлкая пальцами и напевая нечто дурацкое. Офигеть я амазонка! Отправила му к праотцам, считай, голой рукой и босой ногой. Кла-асс...

И в эту минуту блаженного расслабона и безудержной эйфории тишину вспарывают три долгих звонка в дверь.

Эйфория сразу выветривается. Ноги дрожат, как после секса стоя, лоб в мерзкой испарине.

Доигралась, Варька. Ночь на дворе, людям нужно выспаться перед работой. А тут истошные крики, грохот... Видимо, у кого-то из соседей лопнуло терпение, и они пришли разбираться. А если звонят приехавшие на вызов менты, тогда вообще полный пипец...

В дверь уже хреначат кулаками:

– Варька, открой! Антон! Откройте! Это мама!

Матерь котья! Она сейчас весь дом перебудит...

Отпираю дверь. Калерия Андреевна врывается в прихожку, едва не сбив меня с ног.

– Что у вас случилось? Где Антон? Я на такси... Да включи же свет, наконец!

– Тише вы! – прикрикиваю я на неё. – Успокойтесь, всё в порядке с вашим Антоном. В спальне он, отдыхает. – Включаю свет и предусмотрительно закрываю ей рот ладонью.

Калерия Андреевна мычит и мотает головой, стараясь освободиться. Она явно не ожидала увидеть на полу в коридоре разбросанную одежду и чужого голозадого мертвеца.

– Я же сказала: тихо, – перехожу на зловещий шёпот. – Обещаете не кричать – отпущу. Понятно?

Она кивает, и я отнимаю ладонь.

– Господи, Варя, – испуганно лепечет она. – Кто это?

Я пожимаю плечами:

– Не знаю. Какой-то мужик.

– Ох... Ох, господи, господи... – Она бледнеет. – Я как чувствовала, что у вас что-то случилось... Антон где? Что с ним? Варя, мне плохо... тошнит...

Я крепко беру её под руку:

– Прекратите себя накручивать. Так и до инфаркта недалеко. Идёмте, я отведу вас к сыну.

С большим трудом провожу её мимо трупа. Для этого мне приходится потоптать босыми ногами его попку и спину. По выражению лица Калерии Андреевны вижу, её это шокирует.

У входа в спальню я пропускаю её вперёд и торжественно произношу:

– Антон, встречай! Твоя мать приехала!

Включив свет, зажимаю ей рот и нос ладонью.

Калерия Андреевна хватается за грудь. Слабо дёргает головой, но я безжалостно сдавливаю ей нос большим и указательным пальцами. А когда она, устав сопротивляться, оседает на пол, пяткой ломаю ей горло.

Это называется «ку де грас», Калерия Андреевна. Удар милосердия. А вы говорили, я необразованная...

***

Мурлыча песенку про «твои глаза», одеваюсь, собираю вещи. Не забываю достать из морозилки пакет с Антошкиными яйцами и членом. Обязательно найду подходящий рецепт и приготовлю такое блюдо, что пальчики оближешь! А на дегустацию позову Светку Нестёркину. Разопьём с ней бутылку каберне, помянем лолипопика. Светка всегда неровно дышала к Антошке. «Он у тебя такой сладкий, подруга, я не могу, – однажды сказала она, будучи в подпитии. – Поделись, а? Дай мне его на одну ночку. Ну, или хочешь, вдвоём его приласкаем». «Ты что, – запротестовала я, – он только с виду здоровый, а на деле – слабак. Во второй раз кончает с трудом и жалуется, что у него сердце колет. А тебе надо много и долго. Ты его мне вернёшь либо импотентом, либо трупом». Поржали с ней. Светка классная. И язык за зубами она держать умеет...

Оказывается, я совсем не знала себя. Даже не предполагала, что могу быть такой бесчувственной и жестокой. Сперва убила одного дурака, перед этим насладившись его телом. Потом – другого дурака, чьё желание спариться с прекрасной незнакомкой победило в нём инстинкт самосохранения. И в оконцовке – старую грымзу, мамашку первого дурака. Итого – трое за одну ночь! Не зря бог троицу любит...

Говорят, что убивать людей – страшно. Чухня это. По первости – да, страшно. Первое убийство – это как первый трах. Ты готова стать женщиной, но боишься боли, крови, беременности, и это мешает расслабиться и кайфовать. А когда всё случилось, приходит послевкусие – сладкое, как трупный запах, и притягательное, как блеск старинного кинжала. И тебя неудержимо тянет попробовать ещё разок, и ещё, и ещё...

Приеду домой, заварю себе чашечку бразильского кофе и сяду с телефоном гуглить рецепт блюда из мужских прелестей.

Может, и нагуглю чего до приезда ментов.